home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1

Об умении врубаться — Бенни засекает Карла — Поливка тупичка — Стрижка Марсии — Нечаянное оскорбление — Новые заказы — Просьба к Женевьеве — Кафетерий — Удержаться на плаву — Различие между Джо и остальными из нас — «Эти люди» — Элитист — Водонапорная башня — Почему это не было цинизмом — Садовые шланги — Джо принимает решение


Что делало это утро непохожим на другие такие же — незаконченная, так и не удавшаяся нам вчера реклама благотворительного проекта. Мы вошли, повесили плащи на крючки с обратной стороны дверей и в одиночестве съели рогалики или выпили сок. Что могло быть забавного в раке груди? Ответ не находился, и мы уже начинали нервничать. Джим Джеккерс был не единственным из тех, кого грызла тревога — как бы не провалиться с этим заданием. Одна говенная реклама могла определить разницу между человеком, которого они оставят и которого выкинут на улицу. Никто не мог точно сказать, что они исходят из этого критерия, но никто не мог сказать, что из него и не исходит.

А еще мы боялись не врубиться. Умение врубаться являлось неотъемлемой составляющей нашей работы, и когда мы видели перед собой чистый лист блокнота или пустой экран компьютера, то начинали изводить себя вопросом — чем бы это могло быть. Каково желание, основное человеческое желание? Из-за того, что нам не хватало интуиции или способности сочувствовать, мы ни черта не понимали в том, чего хотят люди. Это нас сильно напрягало. Не только потому, что вообще-то мы гордились своей способностью понимать, чего они хотят, но и потому, что не могли не задумываться: может, лично мы хотим совсем другого. Если так и обстояли дела, то что же с нами было не так? Что делало нас другими и почему малейший намек на различия между нами и всеми остальными вызывал смятение и чувство одиночества? Нет, мы должны были хотеть того же, что и они. Мы в той же мере, что и они, хотели быть частью этой жизни. Мы и они — мы одно и то же. Мы должны были врубаться.

Если в желание мы врубались, то, может, не врубались в мотивацию? Может, у нас есть какой-то дефект характера, который мешал нам предложить людям правильную мотивацию? А может, дело не в мотивации, а в страхе? Если мы не могли напугать человека так, чтобы он сделал то, что нам нужно, или купил то, что мы ему навязывали, то мы явно были слабыми и примитивными существами, сами подверженные страхам, а потому обреченные быть в подчинении у более сильного и умного племени. А может, дело не в страхе, а в любви, или надежде, или вдохновении?

Неумение создать рекламу, попадающую в яблочко, порождало в нас великие тревоги, и мы чувствовали себя отрезанными от остального мира, а иными словами — от Америки. Мы чувствовали себя растерянными, устаревшими, некондиционными. Хуже того — мы толком не понимали, что значит быть человеком, и единственное, к чему нам оставалось стремиться, это к неизбежной смерти. Проведя час в трудах, мы смотрели на чистую страницу блокнота и понимали, что не в наших силах перешагнуть через пропасть и наладить контакт с кем-то другим, и именно по этой причине (а не из любви к сплетням или потребности в кофеине) мы покидали свои кабинеты и устремлялись в чужие.

— Я глазам своим не поверил — сказал Бенни Шассбургер, выходя из своего кабинета, как только мы появились. Он на секунду помедлил в дверях и повернулся. — Подождите секунду — я возьму кофе и расскажу вам всю историю.

Мы поболтали между собой, пока его не было.

— Ну вот. — Бенни возвратился в комнату с полной кружкой, принеся с собой запах свежемолотых кофейных зерен. Он сел, и мягкое, воздушное кресло просело под ним чуть больше, чем оно проседало под кем-либо из нас. Бенни ссутулился над столом и сказал: — Так кого, по вашему., я видел сегодня утром? Он парковал машину… Что?

Он остановился на полуслове. К лицу у него что-то прилипло.

— Где?

Да на другой щеке. Мы молились богу, чтобы он нащупал это поскорее. Он отер лицо и перевел взгляд на руку.

— Глазурь с пышки, — объяснил Бенни.

Там были пышки? Пусть его история подождет тех из нас, кому хочется пышек. Те, кто уже поел или соблюдал диету, или, например, Амбер Людвиг, которая только что сняла кожуру с коричневатого банана и уже съела половину, наполняли кабинет Бенни особым мускусным запахом — мы сидели вплотную друг к другу.

Бенни стал рассказывать нам, что видел Карла Гарбедиана на парковке перед зданием, рядом с ним на месте водителя сидела Мэрилин. Как это возможно? Мы так понимали, что Карл и Мэрилин расстались.

— Конечно, они расстались, — нетерпеливо прервал нас Бенни. — Но если вы дадите мне рассказать…


Карл сидел на пассажирском сиденье и поглядывал вокруг. Там, впереди, находилось здание офиса с хорошо знакомым ему нищим, который, скрестив ноги, сидел у вращающихся дверей и, похоже, в этот утренний час уже устал бесконечно потрясать шапочкой из «Данкин Донатс» перед каждым входящим. Оглядываясь, Карл узнавал коллег, направляющихся к зданию, но никто из них не хотел его замечать.

Непосредственно справа от него происходило что-то странное. Два человека в коричневой форме поливали проезд — маленький тупичок, ведущий к разгрузочной эстакаде между нашим и соседним зданиями. Карл смотрел, как они работают. Пенящаяся вода вырывалась из шлангов, которые они направляли то туда, то сюда. Давление в шлангах, похоже, было довольно высоким, потому что уборщики обеими руками держали маленькие черные насадки — вроде тех, что применяются для ручной мойки машин. Они направили струи вверх и полили стенки мусорного контейнера, а заодно и кирпичную стену. Они чистили квадрат за квадратом, мусор разбегался перед струями. Они, как ни крути, чистили проезд. Проезд! Чистили! Карл взирал на происходящее как загипнотизированный. Такое зрелище полгода назад вызвало бы у него приступ бешенства — посмотрите: американцы в первом поколении, не имея ни малейшего выбора, проводят утро в темном закутке у разгрузочной эстакады, поливают асфальт и мусорный контейнер… боже милостивый, неужели работа может быть такой бессмысленной? Неужели жизнь может быть такой бессмысленной?

Это напомнило ему о тех случаях, когда клиент упрощал рекламу, упрощал и упрощал, пока все интересное из нее не исчезало. Но Карлу тем не менее приходилось составлять текст в соответствии с требованиями заказчика, а художнику — класть куда положено тени и ставить на место логотип. Процесс этот был известен под названием припудрить какашку. Двое бедняг со шлангами занимались именно этим делом. Да что там говорить — по всей Америке люди вставали с постелей, выходили из домов и тратили свои силы, чтобы припудрить какашки. Конечно, делали они это для выживания, но если конкретнее — то для какого-нибудь садиста-менеджера или тупоголового, начисто лишенного воображения клиента, чьи дебильные идеи лишали мир всякого смысла и надежды. А тем временем этот тип с косматой бородой сидел, скрестив ноги, перед входом и едва шевелил коричневыми от грязи руками, чтобы тем, кто подаст ему четверть доллара, было удобнее это сделать.

«Да, нужно что-нибудь придумать, чтобы она пришла», — говорила Мэрилин по мобильнику.

Карл снова обратил внимание на благородных дураков, отмывающих кирпичи. Вот еще одна причина, по которой он взвился бы полгода назад: у него в мгновение ока рождался текст рекламы, призванной всучить этим тупоголовым менеджерам какой-нибудь распылитель.

«Ровное распределение жидкости гарантирует удивительную эффективность очистки, обеспечивая максимальное покрытие и минимум затрат времени, — подумал он, наблюдая за работающими, — а высокий напор наших струй превратит очистку любой поверхности в развлечение!»

Эти моментально приходящие в голову фразы, этот надоедливый, вкрадчивый язык — сплошное вранье, а его жена сидит рядом и говорит с Сюзан о результатах маммографического анализа или негативных реакциях на какое-то лекарство — нет, полгода назад это было бы для него слишком.

Но сегодня утром по какой-то причине это не очень выводило его из себя. Нет-нет, Карл по-прежнему не питал иллюзий и трезво смотрел на унылые перспективы предстоящего дня. Он знал, что какая-то проклятая судьба связала его с этим всемирным перетиранием мозгов, с работой, с припудриванием какашек. Как бы то ни было, но он изменился. Потому что Мэрилин была рядом и разговаривала по мобильнику, а он не испытывал ни малейшего желания оставить ей голосовую почту или раздеться.

Мэрилин ответила на звонок мобильника, хотя утро это было довольно деликатным — первое утро после первой ночи, проведенной ими в одной постели за три месяца. Она вполне могла бы проявить здравомыслие и не отвечать на звонок, пока Карл не выйдет из машины. Но нет — ответила, как всегда это делала, несмотря на всю деликатность нынешнего утра. И тем не менее Карл заглянул в себя и не почувствовал ни обиды, ни унижения, по крайней мере, ничего бьющего через край. Почему? Потому что у Мэрилин такая работа. Может, и не стоило все это усложнять. Так же как эти уборщики должны чистить подъезд, как он должен припудривать какашки, так и Мэрилин должна отвечать на звонки в самое неудобное время и обсуждать уровень ПСА[90] с этой чертовой Сюзан. Понимая это, ему приходилось с надутым видом сидеть на пассажирском сиденье и придумывать, как бы привлечь к себе ее внимание. Судя по всему, это шаг вперед. Так действовали маленькие таблеточки при правильной дозировке. Настоящее чудо. И когда к машине притащился Бенни и постучал по стеклу, то у Карла не возникло инстинктивного позыва раздраженно послать его куда подальше, нет, он чуть улыбнулся и приветственно махнул рукой. Бенни есть Бенни — он отошел немного к трансформаторной будке и принялся наблюдать за неожиданной парой.

«Нет, — сказала жена. — Мне бы не хотелось впутывать его в это дело».

В этот момент Карл увидел чью-то знакомую фигуру, переходящую улицу, хотя сразу и не понял, кто это. Никак не мог вспомнить ее имя. Кто бы она ни была (и тут его осенило: не может быть!), изменилась она кардинально. Внешне. Стала настоящей красавицей. Конечно, до Женевьевы Латко-Девайн ей далеко, но, боже ты мой, подумал Карл, кто бы мог сказать, что такое возможно? Это была Марсия Двайер, и она подстриглась. Исчезла челка, прежде нависавшая черной волной надо лбом, исчез бурлящий водопад, раньше устремлявшийся на плечи, как нити дешевых бус. Вместо этого теперь была изящная стрижка с укладкой, волосы, короткие сзади, обхватывали ее лицо, сходились под подбородком и свободно полоскались на ветру. Из черных как смоль они превратились в темнокаштановые. Вид у Марсии стал просто классный, как у модели из ролика, рекламирующего шампунь. Карл поразился этой перемене.

«Нет, я просто не могу… Мэрилин, ты только… — сказал он, похлопав жену по руке. — Мэрилин, ты только посмотри. — Карл указал пальцем через ветровое стекло. — Ты видишь то, что вижу я?»

Мэрилин была занята разговором, но тем не менее сказала:

«Сюзан, ты слышишь? Сюзан, подожди секундочку».

«Мэрилин, — продолжил он, когда она отняла трубку от уха, — ты видишь эту девушку вон там? Эту женщину? Вон туда смотри — она как раз вышла на тротуар. Ты видишь?»

«Та, что в кроссовках и джинсах?»

«Да, — сказал он. — Только не смотри на кроссовки и джинсы, если можешь. Ты на нее посмотри. Видишь ее?»

«Кто это такая?»

«Это же Марсия! — воскликнул он. — Марсия Двайер! Она постриглась!»

«Вот оно что», — сказала Мэрилин.

Они оба проводили взглядом вошедшую в здание Марсию. Мэрилин бросила взгляд на мужа, полагая, что он скажет что-то еще. Но он, погруженный в свои мысли, продолжал смотреть на здание, в котором исчезла Марсия. Мэрилин, прежде чем вернуться к разговору с Сюзан, подождала еще несколько секунд, на тот случай если Карл захочет что-то добавить.

Совершив несколько телодвижений, призванных скрыть тот факт, что он подглядывал, Бенни снова подошел к машине Гарбедианов. Бенни присел, а Карл опустил стекло.

«Ты видел только что Марсию Двайер?» — спросил Бенни.

«Высший класс!» — воскликнул Карл.

Бенни кинул взгляд в сторону здания, словно чтобы увидеть ее еще раз напоследок.

«И вправду, высший класс».

«Если бы я держал пари, то поставил бы сто к одному, — возбужденно продолжал Карл, — что Марсия до гробовой доски будет носить прежнюю прическу. Мне бы еще тысячу лет и в голову не пришло, что она может прозреть и понять, какой у нее помоечный вид».

Бенни снова посмотрел на Карла, который, произнося свою тираду, вовсе не обращал на него внимания.

«Ты и правда думаешь, что у нее был помоечный вид?» — спросил Бенни.

«Еще тысячу лет! — воскликнул Карл. — Но она прозрела! Она проснулась, посмотрела на себя и сказала: нет, так больше продолжаться не может».

«У нее миленькое личико, ты не согласен?»

«И не важно, — вещал Каря, — что ей это предложил какой-то стилист. Она сама к нему пришла. Она сказала — да! Она сказала — я хочу перемен. Бенни, это здорово! Это вдохновляет меня на подвиг — я хочу похудеть… Вот ты посмотри на меня», — сказал он, опуская взгляд на свой живот, словно это было нечто совершенно независимое от него.

Когда он поднял глаза, то обнаружил, что Бенни поднялся и уходит прочь.

Секунду спустя Карл выскочил из машины и бросился за ним.

«Эй, приятель, подожди!» — крикнул он.

Карл целиком и полностью забыл о Мэрилин. Поцелуй на прощание, который когда-то был для него очень важен (не сам по себе, конечно, но как некая мера утреннего внимания Мэрилин, ее готовности предпочесть его телефонным звонкам), теперь, видимо, потерял свое значение, потому что он, даже не сказав «пока», оставил жену и устремился за Бенни.

Удивленная этим Мэрилин бог знает что подумала о неожиданном уходе Карла. Она попросила Сюзан подождать еще немного и посигналила ему. Карл оглянулся, понял, что забыл о жене — она просто выскочила у него из головы, — и, разрываясь между двумя желаниями, попросил Бенни подождать немного, а он сейчас быстренько попрощается с Мэрилин. Бенни, которому было любопытно, что Карл скажет жене и что может произойти в машине Гарбедианов, поставил ногу на первую ступеньку лестницы и повернулся лицом к машине. Карл засунул внутрь голову через открытое окно пассажирского места, перебросился несколькими словами с женой, после чего расставшаяся пара обменялась на прощание поцелуем. Потом Карл вытащил голову из машины и чуть ли не галопом пустился к Бенни, словно срочное дело заставляло его перепрыгивать через ступеньку… И такого, сказал Бенни, такого он еще не видел.

— Чтобы Карл куда-то спешил? — повторил он, — Такого я еще не видел.

На этом Бенни закончил свою историю. Но мы чувствовали, что тут есть кое-что еще. И вот, во время обеда, впервые за тысячу лет увидев дверь Карла открытой, некоторые из нас зашли к нему. Он, сидя за столом, уплетал низкокалорийный сэндвич, запивая его холодным диетическим чаем. Это было удивительно. Мы попросили Карла выдать его версию событий.

— Я совершенно забыл, что он положил глаз на Марсию, — сообщил Карл, откинувшись на спинку стула, — и сказал, что у нее помоечный вид. Вот ведь идиот. И тут я ему сказал: «Бенни, извини, если я тебя обидел там, в машине». Но он отмахнулся. «Ты не меня обидел, — сказал он. — Ты, я думаю, обидел Марсию, а не меня». Тогда я ему сказал: «Я совершенно забыл, что ты положил на нее глаз, извини». — «Что положил?» — спросил он.

Очень скоро Бенни изливал ему душу на берегу озера, всего в нескольких кварталах к востоку от нас. Они вдвоем вскарабкались на волнолом и остановились у самой кромки над водой, и там, сказал Карл, Бенни признался, что влюблен без ума и со всей силой страсти. Все его ночи заняты этим, сказал он. От одного ее вида в коридоре у него начинает щемить сердце. Сидеть напротив нее на совещаниях — чистая мука. А столкнувшись с ней на кухне, он теряет дар речи.

«А ты же меня знаешь, — сказал он Карлу, — обычно я за словом в карман не лезу. Но теперь — мне все это начинает не нравиться».

«И что же ты собираешься делать?» — спросил Карл.

Бенни сказал то же самое, что говорил всегда, то есть все это сложно, потому что Марсия не еврейка, а для него важно (по причинам, непонятным для язычников вроде нас) жениться на еврейке.

Хранит тотемный шест за триста девятнадцать зеленых в месяц, а нас называет язычниками, подумали мы. И более того, все понимали, что это просто такая уловка на случай, если Марсия узнает, что он положил на нее глаз, но не ответит взаимностью.

То, что Бенни питает слабость к Марсии, не являлось новостью. Он всем и каждому говорил об этом при малейшей возможности и во всех подробностях. Даже стрижка Марсии — никакая не новость. Марсия наконец-то оторвалась от «мегадетских-мальборовских»[91] корней и доросла до реалий моды нового века, улучшив тем самым свою внешность. Она больше не возвращалась в памяти к славным денечкам в школе «Де ля Саль», где все курили и трахались напропалую. Ее стрижка явилась шагом сразу через три уровня доходов, это был переезд в Париж, это походило на снятие какой-нибудь седьмой печати с Саутсайда[92], и если прежде встречи с нею в коридоре доставляли Бенни боль, то теперь его ждала пытка.

Не менее любопытным был и факт выхода Карла из машины без поцелуя. Окружающий мир стал интересовать Карла — когда же это случилось? После всех событий — воровства лекарств у Джанни, передозировки, отравления, попадания в больницу и выхода под наблюдение психиатра, Карл стал смотреть на мир иначе, не с презрительным высокомерием, а с легким безразличием. Но когда он успел от безразличия перескочить к бегу галопом, собиранию сплетен и преследованию Бенни? Если бы мы держали пари, то мы все деньги поставили бы на немыслимую стрижку, задолго до того, как Карл выпрыгнул из машины без прощального поцелуя.

Но новость состояла не в этом.

Настоящую новость принес Джо Поуп, который зашел в кабинет Бенни, чтобы сообщить, что через несколько дней мы начнем работать над двумя важными бизнес-проектами. Компания, специализирующаяся на легких напитках, впервые выпускает на рынок кофеинизированную бутилированную воду; другая фирма, изготавливающая популярную марку шиповок, за прошедшие несколько лет потеряла изрядную долю рынка. Обе компании ищут новые рекламные агентства и любезно направили нам запрос на предложения. Следующий шаг — мы должны разработать для них креатив, от которого они подпрыгнут до небес. Джо мог бы не объяснять, как для нас важно получить эти заказы, но он тем не менее сделал это.

— Так что мы должны отложить этот благотворительный проект до лучших времен, — сказал он.

Концепций от нас ждали на следующее утро.

— Завтра утром? — переспросил Бенни. — Я думал, у нас есть время до следующей недели.

— Мне жаль, друзья. Но завтра утром.

— Джо, бога ради, — сказал Ларри, — вы что — серьезно?

Это было похоже на пожарную тревогу, за которую нам даже платить не собирались.

— Она сегодня здесь? — спросила Амбер Людвиг.

По тону ее голоса и опущенным глазам можно было догадаться, что она имеет в виду кого-то, пытающегося выбраться из критического состояния.

— Кто «она»? — спросил Джо.

Он знал, о ком спрашивает Амбер. Мы все знали.

— Послушайте, — сказал он, заходя еще на полшага в кабинет Бенни. — У кого-нибудь есть, что ей показать?

В обычной ситуации подобный вопрос, заданный Джо, мы восприняли бы как обвинение. Но нужно смотреть правде в глаза: ни у кого из нас ничего не было, так что и притворяться не имело смысла.

— У меня тоже ничего нет, — признался он. — Ничегошеньки. А я думал всю ночь.

Было приятно узнать, что у него тоже трудности. Джо предложил нам несколько возможных стратегий, пришедших ему в голову, — общие указания, которыми мы могли воспользоваться, что с его стороны было весьма щедро. Но все же это не могло самортизировать удар от его плохой новости и ничуть не приближало нас к ответу на вопрос: что может быть забавного в раке груди.

Женевьева сидела за рабочим столом, читая справочник по раку, который завладел ее вниманием вчера вечером, после того как она закончила воспоминания выжившей больной. Когда Амбер появилась в дверях ее кабинета, Женевьева отложила книгу и поправила светлые волосы, заведя прядь за ухо.

— Что случилось? — спросила она.

Амбер вошла и села, закинув одну мускулистую, как у метательницы ядра, ногу на другую.

— Ты не знаешь, что Карен вчера звонила в больницу? — Женевьева отрицательно покачала головой и отхлебнула диетическую шипучку. — Тогда я тебя введу в курс, — заявила Амбер и начала рассказывать.

Когда в дверях появился Ларри в шапочке «Кабс» и с пакетиком драже «М&М’s» в руке, которое он одно за другим отправлял в рот, обе женщины посмотрели на него. Амбер сразу же снова повернулась к Женевьеве и продолжила рассказ, а Ларри вошел и встал у нее за спиной.

— И напомни ей о страхе, — сказал он, прерывая Амбер.

Как и остальные из нас, Ларри после разговора Карен с медицинской сестрой пребывал в убеждении, что рак Линн — не пустые слухи.

Амбер несколько секунд не обращала на него внимания, но в конце концов последовала его совету и сообщила об отвращении Линн к больницам. Человеку, который одержим страхом перед больницами, будет крайне трудно добровольно явиться к доктору.

В дверях Появился Бенни Шассбургер и вполголоса спросил:

— Вы, ребята, о Линн говорите?

Женевьева кивнула, и Бенни, шурша своим хаки, прошел по кабинету к тумбочке в углу, на которую и уселся, задрав ногу.

— Я мысленно к этому все время возвращаюсь, — сказал он, а потом напомнил, что благотворительный проект, связанный с раком груди, появился именно тогда, когда Линн нужно было ложиться в больницу. — Это что — случайное совпадение? — вопросил он.

— В чем ты пытаешься меня убедить? — вздохнула Женевьева.

— Что у нее наверняка рак груди, — вступил Джим Джеккерс, который слушал, стоя в дверях. — И что она хочет дать нам знать об этом.

— Зачем ей это надо?

— Не знаю, — пожал плечами Джим. — Может, она делает это подсознательно.

Ларри Новотны, разгрызая последнюю конфетку, освободившимися руками принялся массировать плечи Амбер. Женевьева развернулась в кресле, чтобы видеть примостившегося на уголке тумбы Бенни, но ее внимание снова привлекла Амбер, которая резко встала и пересела на стул ближе к стене. Ларри, чьи руки все еще пребывали в позиции массажиста, проводил ее взглядом. Амбер вперилась взглядом в Женевьеву, смотревшую на Ларри, который, приподняв шапочку, пригладил волосы, а потом вышел из кабинета, едва не толкнув стоявшего в дверях Джима.

Джим вошел в кабинет и сел на стул, на котором только что сидела Амбер. В кабинет зашел Ханк Ниари, оглянулся и присел на корточки, спиной к стене. Он упер локти в колени, отчего рукава вельветового пиджака натянулись, и поправил очки. Бенни продолжил, и Женевьева снова перевела на него взгляд.

— Вообще-то говоря, — заговорил он, показывая пальцем то на себя, то на Ханка, — мы с Ханком никогда и не думали, что предполагается какая-то кампания по сбору средств.

— Нет, такая кампания предполагается, — покачала головой Женевьева.

Ханк уточнил. Он допускал, что такая кампания, может, и предполагается. Просто мы сомневались, что Линн ни с того ни с сего подарила наше рабочее время какой-то ассоциации. Мы сомневались, что есть председатель какого-то комитета, доставший ее просьбами. На самом деле, каким бы бредовым это ни казалось, мы думали, что никакого клиента вообще нет. Если только этим клиентом не была сама Линн Мейсон.

— Бред какой-то, — сказала Женевьева, отхлебывая еще раз свою бурду.

— Если ты прислушаешься к аргументам, то не такой уж и бред, — возразил Ханк от стены.

Появился Дан Уиздом, он остановился на пороге, положив ладонь на ручку двери.

Ханк объяснил, что «клиент» решил отойти от начальной концепции, с конкретным назначением и понятным призывом к действию, и теперь предлагает нам поработать над неопределенным обращением, которое имеет целью рассмешить больную раком, но все это по каким-то неясным причинам не связано ни со сбором пожертвований, ни с созданием нового лекарства.

— Смех, — подчеркнул Ханк. — Именно этого и не хватает сейчас Линн.

— Ты хочешь сказать, — издевательски улыбнулась Женевьева, — что она затеяла все это только для того, чтобы ее рассмешили?

— Именно это мы и хотим сказать, — подтвердила Карен Ву, перемещаясь от двери, где она остановилась рядом с Даном, в кабинет к дешевенькому серебристому стеллажу Женевьевы. — Именно поэтому никому из нас и не удалось найти в Интернете никакой Ассоциации по предупреждению рака груди. И, — добавила она, — я могу привести еще один аргумент в пользу того, что именно она все это и выдумала.

Карен оперлась локтем на одну из полок и выложила свою теорию. Отчасти, да, она действительно хотела посмеяться, но главная причина состояла в том, что жизнь Линн Мейсон настолько связана с рекламным бизнесом, что она могла бы примириться с этим диагнозом, только если подать его через рекламу.

Остальные из нас тут же попытались дистанцироваться от такой теории. Для нас это было слишком уж псевдопсихологическим, и мы решили, что идея Карен сводит на нет достоверность того аргумента, который мы пытались привести, хотя Женевьева еще ничего о нем не знала.

Ларри вернулся с новым пакетиком арахисовых «М&М’s» и, работая челюстями, встал рядом с Даном. Марсия с новой модной стрижкой проскользнула между ними двумя и оглянулась.

— Что тут у вас? — спросила она.

Мы сказали ей, что пытаемся убедить Женевьеву поговорить с Джо.

— Поговорить с Джо? — удивилась Женевьева, сообразив вдруг, что мы пришли к ней не просто жвачку жевать. — И о чем я должна говорить с Джо?

Мы сказали, что это естественно — у каждого должны быть свои обязанности. Все знали, что Линн и Джо каждый вечер разговаривают. Мы видели это, выходя из офиса — щелочка в дверях, они сидят по разные стороны от стола, чуть ли не упираясь друг в друга лбами. Она рассказывала ему о трудностях с клиентами, а он делился своими впечатлениями о нас. Репутация Джо в наших глазах не улучшалась оттого, что мы видели его в компании с Линн, потому что бытовало мнение: он оказывает некоторое влияние на то, кому прогуляться по-испански, а кому — нет. Но сейчас дело было в другом: если кто из нас и имел какое-то влияние на Линн Мейсон, то только Джо Поуп. Если кто-нибудь и мог преподнести ей то, что известно нам, если кто-то и в состоянии ей помочь, то только Джо.

— И что я должна делать? — спросила Женевьева.

Если кто из нас и имеет какое-то влияние на Джо Поупа, то это Женевьева.

— Нет, — сказала она. — Не-а, — Она покачала головой и поставила свое пойло на стол, потом снова покачала головой: — Ни за что.

— Женевьева, — понизила голос Амбер. — Может быть, она умирает.


Долго уламывать ее не пришлось. После звонка Карен мы получили доказательства, аргумент был слишком весомый, а Женевьева — слишком жалостливой. Если Линн и в самом деле больна, то Женевьева не имеет права сидеть и делать вид, будто ничего не происходит. Она обсудила это с Марсией, потом вернулась к Амбер, потом заглянула к Бенни. К одиннадцати она, как и остальные из нас, верила, что опасность ничегонеделания перевешивает опасность сделать что-то не так, а когда двадцать минут спустя Женевьева отправилась на поиски Джо, то уже со всем неистовством неофита успела проникнуться убежденностью в нашей правоте, впрочем, убежденностью мимолетной, но временно не допускающей колебаний или нерешительности. Она подошла к нему в кафетерии на пятьдесят девятом, когда Джо опускал монетки в автомат.

Семь столиков и три автомата под гнетуще ярким светом — таков наш кафетерий. Мы называли его комнатой отдыха, хотя комната отдыха — это такое место, куда тебя тянет. Спускаясь туда, мы получали из автоматов то, что нам нужно, и быстренько убирались восвояси. Мы никогда там не ели, потому что освещение, стулья — все это было жутким, как в приемной врача, только без журналов и всяких там медицинских штучек. В кафетерии все чувствовали себя отвратительно. Самое мягкое описание, какое у нас существовало для кафетерия: место ожидания группы спасения.

Отпугивающие свойства кафетерия обеспечивали Женевьеве и Джо известный уровень конфиденциальности. Он открыл шипучку за одним из столиков, а она рассказала ему то, что ей известно. Джо Поуп выслушал, а когда Женевьева изложила ему суть просьбы, отказался. Они поговорили об этом еще, и он отказался опять. Они встали из-за столика, он бросил пустую банку в мусорную корзину, и в этот момент в кафетерий на четверговый обед притащилась группа изучающих Библию со своими дешевенькими, в глянцевых переплетах книжками.

Мы захотели узнать, по какой причине Джо Поуп отказался.

— Он сказал, что это не его дело, — объяснила Женевьева.

Но почему он не хочет ей помочь? — спросили мы. Если ей плохо, если она больна? Телефонный звонок Карен был очень веским свидетельством в пользу того, что дела у нее неважнецкие. Неужели он такой бессердечный? Неужели он не видит разницы между неуместным праздным любопытством и ответом на крик о помощи?

— Я думаю, он смотрит на это по-другому, — ответила она.

И как же он на это смотрит?

— По-другому.

Двадцать минут спустя после их разговора в кафетерии кто-то из нас увидел, как Джо заходит в кабинет Женевьевы. Она положила карандаш и сняла очки, которыми пользовалась, только работая на компьютере. Джо закрыл дверь, вошел и сел. Он пододвинул кресло к столу и положил локти на столешницу. Потом посмотрел на нее из-под густых бровей и сказал:

— Слушайте, я отказываюсь не потому, что это не мое дело. Это мое дело, но если бы я был стопроцентно уверен, что ей нужна помощь…

— То вы бы сделали это.

— Да, я бы помог. Я не могу сказать, что убежден в ее болезни. Я готов признать, — добавил он, — что все это выглядело странно, когда она сказала, что ее не будет целую неделю, а на следующий день появилась без всяких объяснений. И она была погружена в себя — тут никаких сомнений. Но что дальше? Разве из этого вытекает, что у нее рак? Может, ее просто беспокоит отсутствие новых проектов.

— Или, может быть, она и в самом деле больна. — Женевьева перестала покусывать розовый ноготок.

— И вы хотите, чтобы именно я пошел и спросил у нее, какая версия правильная?

— Вы — самая подходящая для этого фигура.

— Почему? Кстати, и по этой причине я отказываюсь тоже, — сказал Джо. — Но попытайтесь посмотреть с моей точки зрения. Я мужчина. Женские дела — вы же понимаете, что мы с Линн на эти темы не беседуем. А тут вы предлагаете мне пойти к ней и поднять сугубо личный вопрос. С другой стороны, — он сделал неопределенное движение рукой, указывая на Женевьеву, — вы — женщина и куда лучше подходите для этого. И тем не менее вы обращаетесь ко мне.

— Джо, я не просила вас идти к ней в одиночку, — сказала она, приподнялась, опираясь на ручки кресла, скрестила ноги и села в позу индийского йога. — Я буду с вами.

— Но зачем я вам там вообще нужен?

— Вы нужны мне… — протянула Женевьева. Она, задумавшись, снова принялась кусать ноготок, а потом сказала: — Откровенно говоря, вы мне не нужны. Я пойду к ней сама. Мне бы хотелось, чтобы вы там были, потому что, как мне кажется, ваше присутствие сделает погоду. Все знают, какого высокого Линн о вас мнения.

Джо отнесся к ее словам скептически.

— И что же все думают о мнении Линн обо мне?

— Что она вас уважает, — сказала Женевьева. — Что вы рассудительны. Что она прислушивается к вам, передает вам новые полномочия и даже идет у вас на поводу. Ко всем остальным она относится иначе.

— Я думаю, — пожал плечами Джо, — что большинство из них просто видят, как мы с Линн разговариваем, видят меня в ее кабинете по вечерам, а потому они думают то, что им нравится думать.

— А что они должны думать? Разве вы не беседуете с ней тет-а-тет?

— Но о чем, Женевьева? Ведь не… не о том, что Ларри трахается с Амбер. Не о том, какую глупость сделал сегодня Карл. Мы не обсуждаем личные вопросы, мы говорим о бизнесе. Мы говорим о том, как удержать агентство на плаву.

Это ее устроило. Джо ответил отказом. Но не потому, что ему все равно, а по собственным, возможно, основательным причинам, и лучше уж оставаться друзьями, чем пережать. К тому же Женевьеву напугали откровенные слова: Мы пытаемся удержать агентство на плаву. Это на мгновение отвлекло ее от вопроса о здоровье Линн, а когда об этом стало известно и нам — то и нас тоже.

Но первое, что Джо сделал, вернувшись за свой стол, — это позвонил Женевьеве.

— Ну, если это так важно для них, если они так озабочены, то почему бы им самим не пойти и не поговорить с нею?

— Они ее побаиваются.

— Значит, они трусы.

— Ну, это слишком сильно сказано, — возразила Женевьева. — Разве вы никогда ничего не боитесь?

— Случается, конечно, — подтвердил он. — Но если я в чем-то уверен, то иду на дрожащих ногах и стараюсь сделать то, что считаю нужным.

— И вот поэтому-то вы там, где вы есть, а они — там, где есть они. В этом-то и состоит разница между ними и вами, Джо.

Он повесил трубку, так и не изменив своего решения. Не прошло и пятнадцати минут, как Джо Поуп снова постучал к ней, закрыл за собой дверь и сел. Его стул практически еще не успел остыть после их предыдущего разговора.

— Значит, рак у Линн потому, что Карен Ву позвонила в больницу? — сказал Джо. — Вы понимаете, что это такое? Вы понимаете, о ком мы ведем речь? Эти люди ведут себя очень, очень непорядочно, Женевьева. Та же самая группа абсолютно уверена, что Том Мота вернется сюда, чтобы перестрелять всех нас.

— Постойте, — вскинулась она, — это несправедливо. Тех, кто в это верит, по пальцам можно перечесть. А может, и одна только Амбер. А большинство так не считает.

— Но они ведь говорят об этом. Говорят, говорят и говорят. Хотя, давайте забудем. Один раз я услышал, как Джим Джеккерс сказал, что, по его убеждению, миром правят масоны[93]. Джеккерс даже не знает, что такое масон.

— Джим Джеккерс — один из многих.

— Я один раз слышал, как Карен Ву объясняла, что такое фотосинтез, — продолжал Джо. — Одному богу известно, почему они разговаривали о фотосинтезе. Они требовали, чтобы она объяснила им каждое слово, будто она специальный репортер на телевидении. Она в своем объяснении даже не упомянула о солнечном свете. Эти люди готовы поверить во что угодно. Они будут говорить что угодно.

— Джо…

— Женевьева, вы знаете, как тут обстоят дела. Кто-то скажет что-нибудь за ланчем, а потом они все скопом отправляются в кабинет Линн, чтобы тащить ее в больницу лечить от болезни, которой у нее, может, и нет. Эти люди — ни одному их слову нельзя верить.

— Я и понятия не имела, что вы такой циник.

— Нет, это не цинизм. — Джо откинулся к спинке стула. — Можете мне поверить. Пока что это еще не цинизм.

Он ушел, и на этом все должно было бы кончиться. Но Женевьева сидела, пытаясь сосредоточиться на работе, а мысли ее все время возвращались к их разговору, и аргументы, которые вовремя не пришли в голову, теперь осеняли ее, и тонкости дела, которые она упустила, требовали выхода.

Джо Поуп разговаривал по телефону. Она, стоя, дождалась, когда он закончит разговор.

— «Эти люди», — сказала Женевьева, когда он повесил трубку. — Вы несколько раз повторили слова — «эти люди». Я должна знать, что вы хотели этим сказать.

— Что вы имеете в виду, — не понял Джо, — спрашивая, что я хотел этим сказать?

— Если кто-то говорит «эти люди», то вы сразу обращаете на это внимание, ведь так, Джо? Некоторая снисходительность, верно? Я просто спрашиваю себя, какого же вы мнения о людях, которые работают на вас.

Джо откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на затылке.

— Они не работают на меня. Они работают на Линн.

— Ну, вы же понимаете, что я имею в виду.

— Женевьева, на самом деле я им не начальник. Я — не Линн. Но я и не один из них. Я где-то посредине между владельцем и сотрудником из бокса, и они это знают, а потому приходят ко мне в определенных случаях, когда это в их интересах, но, с другой стороны, если им что-то не нравится, то всю вину обычно возлагают на меня.

— И поэтому, — сказала Женевьева, начав загибать пальцы, — у вас должность повыше, чем у остальных, вы зарабатываете больше денег, у вас больше уверенности в завтрашнем дне.

Она так и не села. В кабинете воцарилось молчание. Когда происходят сокращения, не стоит говорить о деньгах и уверенности в завтрашнем дне, во всяком случае, не в том тоне, который она себе позволила, и не с друзьями. Молчание затянулось до неловкости.

— Вы правы, — сказал Джо наконец, опуская руки с затылка на мягкие подлокотники. — У меня есть преимущества, которых нет у других, и мне не следует жаловаться на цену, которую, возможно, приходится за эти преимущества платить. Извините, если я выставил себя каким-то мучеником или чем-то в этом роде.

— А я вовсе не хотела ехидничать, — повинилась Женевьева, наконец садясь и протягивая руку, чтобы прикоснуться к столу, словно тот был продолжением его руки. — Да, с вами тут плохо обращаются, и я вас не виню, если вы чувствуете раздражение. Но вы все время говорили «эти люди», как будто они все на одно лицо, а мне это кажется несправедливым, Джо. Потому что среди них есть хорошие люди:

— Согласен.

— Но для вас они — «эти люди», все на одно лицо, они могут «сказать что угодно» и «готовы поверить во что угодно». Вы говорите как типичный элитист.

Именно такой упрек мы чаще всего и адресовали Джо — что он замкнутый, что он держится особняком и что трудно провести различие между манерой держаться особняком и держать себя снисходительно. Не скороспелые выводы касательно его сексуальной ориентации, не преувеличенные обвинения в неумении вести себя с людьми, а его элитизм — вот в чем не уставали мы упрекать Джо; это было что-то вроде стереотипа, о котором говорят, что, мол, дыма без огня не бывает.

— Элитист, — проговорил он, словно впервые слыша это слово.

— Я не утверждаю, что вы — элитист. Я говорю, что на сей раз я — одна из «этих людей», потому что я думаю, они правы — с ней что-то не так. А потому мне не нравится, когда вы мешаете меня в одну кучу с теми, кто думает, будто миром правят масоны, — хотя, кстати, я не уверена, что он и вправду верит в это. Ему очень хочется казаться смешным. Ему очень хочется нравиться. Но вы не имеете права презирать нас всех из-за Джима Джеккерса.

Джо посмотрел на нее и почти незаметно шевельнулся в кресле.

— Элитист, — снова произнес он, не настороженно, а любопытствующим тоном, словно Женевьева только что познакомила его с новым словом. — Что такое элитист?

Бесхитростность тона застала ее врасплох — словно вопрос задавал ребенок, — и теперь Женевьева чувствовала, что ее долг объяснить ему, что к чему.

— Ну, я не знаю, какое определение дает словарь, но я бы сказала, что это человек, который считает себя лучше, выше других людей… человек, который смотрит на других сверху вниз и не любит их.

— Тогда я не элитист, — быстро ответил. он. — Я люблю людей.

— Я знаю, что любите, поэтому-то вы мне и нравитесь, — улыбнулась Женевьева. — И это я прошу вас поговорить с ней. Не Джим Джеккерс. Не Карен Ву. Не Амбер или Марсия. Потому что я убеждена — дела у нее обстоят плохо, она, может быть, испугана и нуждается в помощи.

Она наклонилась вперед в ожидании ответа. Джо Поуп ни на секунду не отводил от нее взгляда — смотрел в невероятно голубые глаза, убеждающие уже одной своей красотой и ясностью. Потом просто сказал:

— Дайте мне подумать.

Десять минут спустя Джо стоял в ее дверях.

— Хотите пообедать? — спросил он.

Для позднего мая день был прохладный, с озера дул свежий ветерок. Городские сады тянулись вдоль Мичиган-авеню до самой Водонапорной башни, прямо как на почтовой марке. Красные и желтые тюльпаны еще не отцвели в эти последние дни весны. Небо блистало яркой синевой, но солнце уже перевалило через зенит — времени было около часа. Они направлялись на север, переходя из больших пятен тени в солнечные пятна, создаваемые высокими зданиями и улицами между ними. По дороге они купили сэндвичи. Женевьева и Джо иногда обедали вместе на скамейках во дворе Водонапорной башни, где кормились голуби и человек, покрытый золотой краской, стоял на телеге молочника, замерев, как статуя, в надежде на подаяния, и туристы, делающие покупки в универмагах на Великолепной миле, останавливались, чтобы заглянуть в путеводители и сделать фотографии. Они, видимо, ели там так часто, что не нужно было спрашивать друг друга, куда они направляются, и это свидетельствовало об их близости, откровенно говоря, немного неожиданной.

Джо привык к тому, что мужчины поглядывают на нее, провожают взглядами. Женевьева притягивала внимание, даже когда шла в простом хлопчатобумажном коричневом свитере, глубоко засунув руки в карманы джинсов. Время от времени она вытаскивала из кармана руку, чтобы поправить растрепавшуюся от ветра прядь волос.

Они сели на одну из скамеечек и принялись есть сэндвичи. Когда с едой было покончено, Джо, вернувшись от урны, куда выкинул остатки трапезы, сказал:

— Я посмотрел слово «элитист» в словаре. Вы что, думаете, я чокнутый или что-то в этом роде?

— Вы — копирайтер, — сказала она. — А они все чокнутые.

— «Человек, убежденный…» — как там дальше? — спросил Джо у самого себя.

— Вы и вправду лазали в словарь?

— «…убежденный, что он принадлежит к высшей или привилегированной группе…» — что-то в этом роде. «Принадлежит к высшей или привилегированной группе». Это точно.

— Вы и вправду лазали в словарь, — кивнула Женевьева.

Она сидела, скрестив ноги и повернувшись к нему, одной рукой придерживая волосы и уперев локоть в колено. Ветер играл ее локонами.

— Сначала вы сказали, что они считают меня циником, — сказал Джо. — Но я не циник и могу это доказать. Я ведь вернулся к вам в кабинет, помните? Два раза. Я вернулся, чтобы привести свои аргументы. Я был скептиком. Разница между циником и скептиком огромная. И эту разницу определили вы. Если бы о том, что у нее рак, сказали они, то, можете не сомневаться, я был бы циником. Но поскольку и вы говорили то же самое, я был готов прислушаться к этим словам. Но вы должны признать, что большинство из того, что они говорят, — чушь свинячья, и я пытаюсь пропускать ее мимо ушей. А поскольку я пропускаю это мимо ушей, меня считают элитистом. Лично я никогда не придавал этому никакого значения, но когда об этом сказали вы, я задумался. Но ваше определение показалось мне неверным, вы сказали, что элитист — это человек, которому не нравятся другие люди. Таких людей называют мизантропами.

— Значит, вы лазали в словарь.

— Да, и я рад сообщить, что никакой я не элитист.

— Вас это и вправду задело.

— Задело, — согласился Джо.

— Но заметьте, — подчеркнула Женевьева. — Я никогда не говорила, что вы — элитист. Я сказала, что вы говорите, как типичный элитист.

— Ладно. Но послушайте меня, Женевьева. По определению, которое дает словарь, я тоже не элитист, потому что я не принадлежу ни к какой группе. Я отказываюсь быть частью группы.

— Каждый из нас принадлежит к какой-нибудь группе.

— На групповом фото — может быть. В справочнике фирм. Но это не обязательно свидетельствует о духовной близости.

— Кто же вы тогда? — спросила она. — Волк-одиночка?

— Ну, это похоже на кого-то, выходящего ночами на дорогу.

— Значит, вы — не волк-одиночка. Вы — не элитист. Вы — не циник. Что же остается, Джо? Вы — святой.

— Да, святой. Я — святой. Нет, для этого нет подходящего слова. Хорошо, послушайте, — сказал он, выпрямляясь на скамейке и отводя глаза в сторону. — У меня есть для вас одна история.

Она сняла крышечку со стакана газировки, вытащила кубик льда и положила его в рот, потом вернула крышечку на место и, вздрогнув, снова ухватила рукой волосы.

— Как вы можете это есть? — спросил Джо. — Вам не холодно?

Женевьева побултыхала кубик во рту.

— Расскажите вашу историю.

Он помолчал, глядя на голубей, кормящихся неподалеку, на проходящих мимо людей. В Водонапорной башне проводилась художественная выставка, и в двери по двое, по трое входили и выходили люди.

— Я связался с этой бандой в школе, — начал Джо. Он снова отвернулся и продолжал говорить, не глядя на нее. — Я обнаружил, что делал много всяких идиотских глупостей. Плыл по течению. Курил много марихуаны с людьми, которые были… Господи милостивый, да они все были конченые ребята. Вы ведь знаете, что я учился в Даунерс-Гров?[94]

— Я думала, вы из Мэна.

— Мы жили в Мэне, пока моего отца не сократили. Тогда мы переехали сюда. Я не хотел переезжать. Кто хочет переезжать, когда переходишь в старшие классы? Начинать все с новыми ребятами ужасно не хотелось. Но я еще в младших классах познакомился с кое-какими ребятами. Бедолаги из бедных семей. Вообще-то это был замечательный год. Я даже первокурсником не жил так замечательно. Так вот, год кончается, школа вот-вот должна закрыться на лето, и мы с дружками собираемся проучить одного мальчишку, повадившегося названивать девчонке, которая гуляет с нашим дружком. Звонит ей, приглашает погулять, поносит моего дружка почем зря. И его родителей тоже поносит, потому что эти люди… — Тут он замолчал и тряхнул головой. — Этот наш дружок — родители у него были жуткие пьяницы. Все, что я помню, когда мы приходили в его дом, — повсюду собаки, бутылки виски вдоль одной стены на кухне. Собачье дерьмо повсюду в доме, и никто его никогда не убирает. Но до моего дружка дошло, что его родителей поносят, и мы, естественно, решили, что этого сучонка нужно как следует проучить. Звали его Генри. Генри Дженкинс. Генри Дженкинс из Даунерс-Гров, север. Мы с ним дружили около месяца, пока кто-то с ним не поссорился, и тогда мы его выгнали из нашей компании. Генри был такой костлявый маленький пижон, словно у него случилась задержка в росте, потому что он по виду был не больше восьмиклассника, хотя и наш ровесник. Такого любой мог проучить. Нашему дружку не требовалась помощь. Но мы все решили, что если его родителей поносили и еще подружку у него пытались отбить, то мы не должны оставаться в стороне.

— Мальчишки, — заметила Женевьева.

— Нет, я бы не назвал нас мальчишками, — сказал Джо, качая головой. — Некоторые из тех парней были уже здоровенными оболтусами. Не мальчишками. И я, помню, думал: да чтобы проучить Генри, никому помощь не нужна. Да Генри на ровном месте мог сам себе синяков наставить, без чьей-либо помощи. И вот в день, когда это должно было случиться, после школы, меня начинает мутить, потому что я нервничаю — я что, и вправду собираюсь сделать это? Нас всего шестеро, да, шестеро против одного хилятика Генри. Это не моя драка. Я знаю, что не должен встревать. Но этого недостаточно — это просто трусость. На самом деле мне нужно выступить против. Выступить против моих друзей. Но я что, сумасшедший? Они же мои друзья. У вас в школе не так уж много друзей, а я ведь сколько времени ходил один-одинешенек. Нет, никто не выступает против своих друзей. С друзьями нужно быть заодно. И потому, когда я сказал им, что не буду участвовать…

— Значит, вы-таки выступили против?

— Выступил. Сказал, что не буду это делать. И даже пошел еще дальше: сказал, что и им не стоит вмешиваться. Они посмотрели на меня так, словно я был хуже Генри, потому что Генри-то, по крайней мере, не был им другом. А я был. Ну, тогда они мне говорят, что ж, иди домой, если ты такой. Вали, цыпленок, иди домой. Но я не мог уйти. Они же были мои друзья. К тому же я и за Генри опасался, и я решил, для него будет лучше, если я останусь на всякий случай… Ну, не знаю на какой. Если бы ситуация вышла из-под контроля, то кто-то должен был быть рядом, чтобы помочь ему. И что, вы думаете, я в конце концов сделал? А сделал я вот что. Смотрел, как они схватили Генри, взяли садовые шланги — у нас все это было продумано. Воображение у нас работало, дай боже. Мы украли садовые шланги где-то по соседству, мои друзья хорошенько связали ими Генри, словно веревкой. А когда его руки и ноги были связаны садовым шлангом, он, поверьте мне, и пальцем пошевелить не мог. Потом они затолкали ему в рот чью-то рубашку, чтобы его криков никто не услышал. Он катался по земле у себя во дворе, глаза выпучил, а все стояли и смеялись. Потом его поставили на ноги и принялись пинать под задницу. Пнут — и он падает. Они его поднимают и снова пинают под задницу. Он падает, но руки у него связаны и он не может самортизировать падение. А они делали это снова и снова. Поднимают, пинают, смотрят, как он падает. Поднимают, пинают опять. Он каждый раз падает с таким тупым звуком. Он рыдал как сумасшедший. А я смотрел. Я не мог их остановить. Но и уйти я не мог — мало ли, вдруг они захотят сделать с ним что-нибудь ужасное, например, швырять камни ему в голову, а такая возможность рассматривалась. Но они этого делать не стали. В конечном итоге они оставили его во дворе — пусть, мол, родители найдут его там, мы его оставили, хочу сказать я. Я убежал вместе со всеми остальными. А когда ко мне домой пришла полиция и показала моим родителям фотографии синяков на теле Генри, то разве я мог что-то сказать? Но я же в этом не участвовал, я только смотрел, или на самом деле я стоял там, чтобы его защитить. Потому, что это было правдой в той же мере, что и ложью. И вот я за участие в избиении попал в ювенальный суд и последний год в школе провел в жутком, кошмарном месте.

— Вы мне об этом никогда не говорили.

— Я об этом никому не говорю. И не потому, что мне стыдно. Хотя, можете поверить, мне стыдно. Но я не рассказываю эту историю не поэтому. Это дело прошлое, оно кончено, принадлежит истории. Я целый год провел в аду, а потом поступил в колледж. Я так и не вступил ни в одно студенческое сообщество. Я не хотел связываться ни с какими сообществами. Но я вам скажу, чего еще я никогда не делал. Я никогда не вступал и ни в какие свободные ассоциации — антисообщества. Они были практически как клубы. Я никогда не бранил членов сообществ, потому что я знал этих ребят и по отдельности хорошо к ним относился, а к некоторым даже очень хорошо. А если у меня когда и возникало искушение бранить их, то меня тут же одолевали воспоминания. Вступить в клуб, потерять свободу… Потерять свои убеждения. Вот в чем моя вина, Женевьева. Я верю, что я лучше, чем группа. Не лучше, чем кто-то в отдельности. Хуже. Потому что я стоял в стороне и смотрел, как пинают Генри, связанного садовым шлангом. Этому нет подходящего слова. Я — тот, кто лучше, умнее, человечнее, чем любая группа. В известном роде противоположность элитисту. Но из этого не вытекает, — добавил Джо Поуп, — что я дурной и конченый человек. И что я не сгораю от стыда.


Хорошо, что мы никогда не приглашали Джо в нашу софтбольную команду. Группы ему не нравились — чего же он тогда поперся работать в рекламное агентство? Нам было что ему сказать. Он — один из нас, нравилось ему это или нет. Он приходил каждое утро на работу в одно и то же время, его ждали на тех же совещаниях, ему устанавливали те же сроки, что и нам. Странную профессию он себе выбрал — рекламный бизнес, цель которого состояла в том, чтобы уговорить большую часть людей купить ваш продукт, носить одежду вашего бренда, водить вашу машину, присоединиться к вашей группе. Он что — не врубался?

Мы восприняли это как оскорбление — нежелание Джо Поупа говорить от нашего имени. Что-то вроде старой шутки наоборот: он никогда не пожелал бы вступить в клуб, членами которого состоим мы. Если это не высокомерие, не элитизм, то тогда мы не знали, что это такое. И какой же выбор у него тогда оставался? Возможно, очень скучное существование. Джо мог приходить на концерты, но участие в квартете было ему заказано. Ему позволялось читать книги, пока речь не шла о поступлении в какой-нибудь книжный клуб. Он мог выгуливать собаку, но его псу запрещено приходить на собачью площадку, где его хозяин, возможно, был бы вынужден смешаться с другими владельцами домашних животных. Джо не участвовал в политических спорах, потому что для этого должен был бы присоединиться к нам. Для него не существовало религии, потому что религия — это не что иное, как попытка одной группы получить преимущество над другой. Джо Поуп вел безрадостную, одинокую, основанную на незыблемых принципах жизнь, и мы радовались тому, что мы другие. Неудивительно, что никто из нас никогда не приглашал его на обед.

Что ж, мы больше ничего не могли с этим поделать. Хотя мы и не знали, чего ждет Женевьева, потому что она согласилась, если не будет других вариантов, поговорить с Линн и без него. Времени у нас было в обрез. Но когда мы попытались нажать на нее, поторопить, она ответила, что ждет. Мы спросили, чего она ждет. «Он все еще не решил окончательно», — ответила она. Мы сказали ей, пусть не ждет. Джо Поуп — случай безнадежный.

Он вошел к ней в кабинет и сел за стол напротив нее.

— Они умеют так убедительно морочить голову, — сказал Джо. — В этом-то, конечно, вся проблема. Они могут убедить вас в чем угодно.

— Вас уже убедили?

Он ответил не сразу.

— С того момента, когда я зашел сюда к вам и сказал, что, мол, странное задание — вы помните? — я в той или иной мере был убежден в этом. Я медлю с решением потому, что не могу понять, насколько убедительны они. Убежденный и убедительный, — добавил Джо, — это две разные вещи.

Женевьева ждала, чувствуя, что весы колеблются и любое неудачное слово может склонить чашу не в ту сторону.

— Но она и в самом деле может быть больна.

— Да.

— А тогда я сделаю это вовсе не для них, верно?

— Не для них, — подтвердила она.

— Перед ними у меня никаких обязательств.

— Перед ними — никаких, — согласилась Женевьева. Джо подался вперед, закрыл глаза и приложил руки к вискам. Просидев довольно долго в этой позе, он снова поднял на нее глаза.

— Ну значит, сейчас самое подходящее время.


Вот что нужно делать, вот где нужно быть | И не осталось никого | cледующая глава



Loading...