home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4

Внештатная деятельность Карла — Том говорит «бля» — Признание и Быстрый ответ на звонок Тома — Все двоится и кажется красным — Снова ниже пояса — Мутотень о командном духе — Источник — Разговор с Карлом — Линн в офисе — Разговор с Сэнди — Новая дверь Дейдры — Не вмешивайте Робби Стоукса — Марсия, тебе что, трудно позвонить? — К чертовой матери этот разговор


В один прекрасный день Карл взял монитор своего компьютера и поставил его на другую сторону стола. Перестановка ему не понравилась, а потому к концу дня он вернул монитор на прежнее место. Но в промежутке Карл заметил, сколько пыли скопилось у него на столе, а потому на следующее утро принес из дома все, что нужно для уборки, и протер стол, тумбочку и стеллаж. Он остался, когда все ушли, и протер мебель в кабинетах по всему коридору. Мэрилин, конечно же, допоздна оставалась в больнице, и, поскольку никакой иной деятельности для него не нашлось, Карл, как это ни удивительно, с удовольствием взялся за эту работу. На следующий вечер он протер столы и тумбочки в кабинетах на другом этаже, но Ханк Ниари, засидевшийся за своим неудавшимся романом, вернулся из туалета и обнаружил, что Карл протирает тряпкой ножки его кресла. Ханк удивился: «Ты что это делаешь, Карл?»

Еще Карл начал прикрывать глаза блокнотом во время планерок. Он приходил в помещение, швырял блокнот на стол и щурился от внезапного света.

«Господи Иисусе, какой жуткий свет», — говорил он, опуская руку на блокнот.

Он мигал и щурился, пытаясь приспособиться, но в конечном счете вновь прибегал к помощи блокнота.

«Так и бьет в глаза. Нельзя ли немного притушить свет?»

Мы в полутьме искоса поглядывали друг на друга недоумевающими глазами.

Наконец Том Мота сказал ему: «Карл, старина, свет выключен».

Так оно и было на самом деле — солнечный свет, проникающий через окна, вынудил нас отключить электрический. Но Карл продолжал щуриться и в течение всей планерки так и не отнимал блокнот от глаз.

Некоторое время спустя он пустился бежать по большому коридору. Сделав первый круг, Карл пошел на второй. В третий раз впечатление создалось такое, что он делает круги по беговой дорожке. Несколько человек стояли в дверях Бенни Шассбургера и болтали с Бенни, сидевшим внутри. Когда Карл появился снова, Том крикнул ему:

— Карл! Что за ерунда? Ты что это делаешь?

Карл остановился измерить свой пульс, а потом, словно кот, которого бесполезно вразумлять, помчался дальше.

— Что с ним такое? — спросил Бенни у Тома.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Том.

Не прошло и недели, как Карл заделал картоном окна в своем кабинете.

«Бля!» — сказал про себя Том.

Хотя ни начальство, ни офис-менеджер не одобрили картон напрямую, особо возражать против него не стали, поскольку мы — народ творческий и у некоторых из нас свои тараканы в голове, а если их начать давить, то мы не сможем сочинять броские заголовки и составлять привлекательные композиции. Правда, вопрос на сей счет Карлу задали, и он объяснил, что у него вдруг, ни с того ни с сего, появилась невероятная чувствительность к свету. И в качестве доказательства предъявил пару больших солнцезащитных очков, какие обычно носят пожилые люди; он заявил, что теперь всюду носит эти очки — иногда даже и в офисе. Призрак компенсационного иска агентству, казалось, витал над чувствительными глазами Карла, а потому Линн Мейсон сказала офис-менеджеру, что не возражает против картона на окнах у Карла. Потом, когда у нее появилась пара минут на размышление, Линн зашла к нему в кабинет.

— Внезапная повышенная чувствительность к свету — это похоже на болезнь, — сказала она, стоя в дверях Карла. — Может, вам стоит обратиться к офтальмологу?

— Нет-нет, — сказал Карл.

— Я не хочу совать нос в ваши дела, но когда вы в последний раз были у врача, Карл?

— Мне не нужен врач, — помотал головой Карл.

Он принялся объяснять, что если бы не повышенная чувствительность к свету и изредка посещающие его мучительные головные боли, да еще случаи головокружения и повышенного потоотделения, то он за всю жизнь не чувствовал себя лучше.

— Они прогнали все мои мысли о самоубийстве — объявил Карл.

Линн так ошеломило откровенное признание Карла в мыслях о самоубийстве, что она даже не сообразила спросить: кто это — они? Кто их прогнал? Вместо этого Линн вошла в кабинет Карла, прикрыла дверь и спросила:

— Карл, у вас были мысли о самоубийстве?

— О да, — признался Карл. — Часто. Я проводил исследования. Я знал… нет, у меня серьезные сомнения, что вам интересны все эти детали. Но могу вам сказать, что был готов.

Линн слушала его, как она иногда умеет, с видом человека, получающего за это почасовую оплату. Она присела на уголке его стола и озабоченно нахмурилась на привычный манер, а Карл принялся рассказывать свою историю — долгие ночи, когда Мэрилин работала допоздна и он оставался один, как он завидовал тогда ее работе и ненавидел свою, как все его труды потеряли всякий смысл.

А потом он сказал кое-что, давшее Линн представление о глубине, непостижимой глубине его прежнего отчаяния.

— Вы только не тревожьтесь, когда я вам это скажу, — сказал Карл, — потому что я вам гарантирую: все это в прошлом, но одна из причин — и я стыжусь этого, — но вот одна из причин, по которой я думал убить себя… Мне хотелось, чтобы она нашла мое тело, — Карл вдруг разрыдался. — Моя жена! Моя красавица жена! Она такая милая, такая добрая. — Он стал понемногу успокаиваться. — Не могу вам передать, Линн, какая она добрая и как любит меня. И знаете, работа у нее такая тяжелая. У нее постоянно перед глазами тяжелые больные. Они все время умирают. Но она их любит. И меня она любит. А я хотел сделать эту ужасную вещь!

Линн подошла к нему поближе, положила руку на плечо и погладила, и некоторое время слышались только сдавленные рыдания Карла и шуршание материи под ее рукой.

— И почему я хотел это сделать? — спросил он. — Чтобы привлечь ее внимание? Какой позор. Я ужасный тип, — сокрушался Карл. — Ужасный.

Линн продолжала успокаивать его, и мгновение спустя он развернулся в кресле, встал и обнял ее — Карлу необходимо было кого-нибудь обнять. Линн тоже обняла его, не колеблясь ни секунды и, видимо, не думая о том, что кто-нибудь может увидеть их, потому что дверь она лишь прикрыла. Так они и стояли в обнимку в его кабинете.

— Ах, Карл, — вздохнула Линн, легонько похлопывая его по спине, и когда они разъединились, Карл уже не плакал и принялся вытирать глаза.

Они поговорили еще немного, и тут Линн спросила его, что изменилось и почему Карл теперь передумал, и он сказал ей, что принимает лекарства. Карл не сказал, чьи лекарства принимает, но это не имело значения. Выходя из его кабинета, Линн думала о том, как мало знает о жизнях людей, работающих рядом, и что невозможно все узнать, несмотря на предпринимаемые время от времени попытки. И, видимо, она испытала небольшое, мимолетное чувство неловкости оттого, что Карл обнимал ее вроде бы слишком уж долго, как он обнимал и многих из нас.

Том Мота сказал «бля», увидев затененные окна у Карла, поскольку понял: он пропустил тот день, когда должен был сказать кому-нибудь о том, что стало известно ему. Том не хотел ничего говорить. Во-первых, чужая жизнь не имела к нему никакого отношения. Во-вторых, Карл доверился ему, а обмануть доверие означало предать Карла. Было еще и третье соображение, нечто гадливое и неприятное: знакомая, омерзительная непримиримая ненависть. Карл сказал Тому, что не хочет, чтобы жена знала о его депрессии, поскольку жена сама заявила; что у него депрессия, а он не хотел, чтобы она знала, что права. У Тома тоже когда-то имелась жена, все время оказывавшаяся правой, а потому ему было понятно желание Карла лишить человека, которого он любил больше всего, ощущения собственной правоты, подтвержденного знанием. Том стоял рядом с кабинетом Карла, глядя на заделанные картоном окна, когда изнутри раздался крик.

Вообще-то это был вой, рев боли, переходящий в рыдания, и если бы не обеденный перерыв, то все выскочили бы в коридор. Том решил, что в офисе никого нет. Оттуда, где он стоял, никого не было видно.

— Карл? — сказал он, заходя внутрь.

Карл лежал на жестком коврике за столом, вцепившись в волосы. Ощущение было такое, что он сейчас вырвет себе куски из головы, и даже в тусклом свете Том видел, как напряглось и покраснело лицо Карла. Том приблизился к нему, но Карл так и не открыл глаза.

Том вернулся в свой кабинет, снял трубку и, прежде чем приставить ее к уху, пока раздавались верещания тонального набора, еще раз сказал: «Бля!»

Он оставил свое имя и телефон для жены Карла, которая работала в онкологическом отделении расположенной неподалеку больницы «Нортвестерн мемориал». Потом Том вспомнил, что перед тем, как его отвлек вопль Карла, он нес работу Джо Поупу, а потому снова встал, но не успел дойти до двери, как зазвонил телефон.

— Черт возьми, — сказал Том Мэрилин, — еще никогда ни один доктор так быстро не откликался на мой звонок.

— Меня беспокоит Карл, — объяснила она.

— А если бы я был обычным пациентом, то сколько бы мне пришлось ждать?

— Пожалуйста, скажите мне, что случилось, — попросила Мэрилин.

Том описал ей все, что знал: день, когда зашел в кабинет Карла с книгой, признание Карла, пузырек с трехмесячным запасом таблеток — все. Он сказал, что Ханк застал Карла, когда тот протирал его кресло, что во время планерок Карл закрывает глаза блокнотом, что он сделал десяток кругов по большому периметру шестидесятого этажа, как по беговой дорожке. А как-то раз, не очень давно, он застал Карла, который сидел за столом, с задумчивым выражением исследователя поворачивая вывернутую вверх руку и разглядывая ее так, будто это какая-то редкая археологическая находка. Потом Том добавил:

— А сейчас он лежит на полу в своем кабинете, а окна заделал картоном. Я думаю, ему необходима медицинская помощь.

Мэрилин определенно была настоящим врачом — она не стала терять время, а тут же принялась вымучивать из Тома подробности. Что это было за лекарство? Сколько времени Карл его уже принимает? Ответов у Тома особо не нашлось. Вопросы, которые понравились ему меньше всего, Мэрилин задала последними, один за другим, риторические и обвинительные, а потому у него не было возможности ответить на них.

— Давно вы об этом узнали? Как же вы могли ничего не сказать мне раньше?

— Вы хотите знать, почему я не сказал вам об этом раньше? Да потому что я ненавижу свою жену, вот почему, — ответил Том.

Мэрилин была шокирована — он почувствовал это даже по телефону.

— Потому что вы ненавидите вашу жену? — переспросила она, — Что вы хотите этим сказать?

Том, всегда имевший склонность к логическому мышлению, ответил:

— Что она сука долбаная, а если бы вы были доктором-мужчиной, то я бы сказал про нее еще похлеще.

Мэрилин, вполне понятно, не знала, что на это ответить, а потому на некоторое время в трубке воцарилось молчание.

— Послушайте, — наконец сказал Том, — я этим вовсе не горжусь, но когда он сказал, что делает это потихоньку от вас, потому что ненавидит, когда вы оказываетесь правы, мне это было очень даже понятно. Потому что эта моя бывшая сучка — еще одна из тех, кто всегда прав, все время, черт бы ее драл, в любых обстоятельствах… кроме того случая, что она забрала ДЕТИШЕК в свой долбаный ФЕНИКС и позволяет им называть какого-то ДОЛБАНОГО ЛЕТЧИКА ИЗ ДОЛБАНОЙ «ЮНАЙТИД» ПАПОЧКА БОБ, СЛОВНО У НИХ ДВОЕ ПАПОЧЕК, ТОГДА КАК Я ИХ ЕДИНСТВЕННЫЙ ДОЛБАНЫЙ ПАПОЧКА! ВОТ ПОЧЕМУ! МОЖЕТЕ ПОДАТЬ НА МЕНЯ В СУД.

Том повесил трубку. Он взял себя в руки. Мэрилин перезвонила ему.

— Мне нужно знать, — сказала она, — как, по-вашему, он выберется из этого сам или мне кого-нибудь попросить помочь?

— Типа надеть на него смирительную рубашку?

— Он вот уже два дня не был дома, — призналась Мэрилин. — Я ему все время звоню. Я понятия не имею, что у него в голове.

Том заглянул в кабинет Карла и спросил, не будет ли тот возражать, если его проводить в соседнюю больницу. Когда Карл ничего не ответил, Том помог ему подняться на ноги, и они отправились туда вместе.

У Карла был интоксикоз. Когда мы посетили его, губы у него потрескались, а кожа выглядела как обветренная. В последний раз все вместе мы были в больнице у Брицца.

— Надеюсь, ты не кончишь, как он, Карл, — ухмыльнулся Джим Джеккерс.

— Джим, — возмутилась Марсия, — если ты собираешься отпускать такие дурацкие шутки, то постарайся, чтобы они были хоть немного смешными.

Она снова повернулась к Карлу.

— Не обращай внимания на этого идиота, — сказала она, — Как ты себя чувствуешь?

Карл лежал под капельницей на нескольких больших белых подушках.

— В глазах все двоится и кажется красным, — ответил он.

На это нам было чрезвычайно трудно что-либо ответить.

Все двоится и кажется красным? Ну, ничего, Карл, это пройдет. Это всего лишь временный побочный эффект неизлечимой мозговой болезни.

— Карл, — сказал Бенни, — ты очень скоро встанешь на ноги.

— А на пианино я смогу играть? — устало спросил Карл.

Вел он себя в последнее время настолько необычно и с его языка срывались такие странные вещи, что эта старая шутка прошла мимо наших ушей и кто-то от чистого сердца ответил:

— Конечно, Карл. Ты непременно снова будешь играть на пианино.

— Я пошутил, — сказал Карл, вяло приподнимая руку, видимо, давая понять, что его руки никогда не играли на пианино, — Слушайте, а Джанни здесь?

К этому времени все уже знали, что Карл воровал у Джанин лекарство.

— Ее сейчас здесь нет, Карл, — участливо произнесла Женевьева, которая стояла по другую сторону кровати от Марсии. — Но она просила передать тебе ее наилучшие пожелания.

На самом же деле Джанни сидела у себя в кабинете и пыталась вычислить, какой урон ее запасам лекарств нанес Карл. Возникало такое впечатление, что трехмесячного запаса Карлу оказалось мало, он отошел от предписаний на этикетке и в течение нескольких, недель возвращался к столу Джанни по вечерам, чтобы брать все новые лекарства, проводя опасный и неконтролируемый эксперимент.

Как на лице ребенка, ударившегося головой, не сразу появляется гримаса боли, так и на лице Карла известие об отсутствии среди нас Джанни медленно отразилось борьбой с желанием разрыдаться.

— Карл, ты хочешь, чтобы мы заглянули к тебе попозже? — мягко спросила Женевьева. Она наклонилась над ним, и прядь волос выбилась из-за ее уха и повисла. Ей пришлось убрать волосы назад, что Женевьева и проделала с природным изяществом, неизменно сопутствующим ей, когда она делала что-нибудь со своими неземными волосами. — Карл, ты хочешь, чтобы мы пришли?

— Я хотел сказать ей кое-что. — Карл закусил верхнюю губу.

— Хочешь, я ей передам?

— Я хотел спеть ей песенку.

— Песенку? — переспросила Женевьева.

— Я хотел спеть ей песенку, — сказал Карл.

Выйдя в коридор, мы сообщили доктору о том, что Карл последние несколько недель говорил и делал всякие странности.

— Чему уж тут удивляться, — пожал плечами доктор. — Он напичкал себя лекарствами, причем дозировки были немыслимо высокие.

Врач повернулся к Мэрилин и заверил ее, что они выводят токсины из организма Карла и надеются, никаких необратимых изменений у него не произошло. Когда они доведут детоксикацию до конца, ему назначат курс лечения — правильные лекарства, правильная дозировка, и Карл снова будет чувствовать себя наилучшим образом.

Мы подумали — это все равно что сказать: «Карл снова будет играть на пианино». И вообще — был ли у него когда-нибудь этот «наилучший образ»?

Мэрилин, привлекательная блондинка с короткой стрижкой, тоже одетая в медицинский халат с бейджиком, поблагодарила доктора, назвав его по имени. Он улыбнулся и легонько сжал ее плечо.

Когда он ушел, Мэрилин повернулась к Тому Моте и сказала:

— Спасибо вам за помощь.

— Я не собираюсь извиняться за то, что не помог раньше, — вскинулся Том, — И я не собираюсь извиняться за то, что наорал на вас по телефону. — Он вел себя как ребенок, потому что, говоря с Мэрилин, не смотрел ей в глаза. — Я не могу извиняться за то, в чем не чувствую себя виноватым.

— Я не просила у вас никаких извинений, — заметила Мэрилин, которая с высоты своего роста вполне могла смотреть на него сверху вниз. — Просто я хотела вас поблагодарить.

Она пошла прочь, но Том окликнул ее:

— Вы не возражаете, если я задам вам вопрос?

Мэрилин повернулась. Том направился к ней и, как нам показалось, подошел слишком близко и наклонил вбок бритую голову, как он это делает, когда волнуется. На нем был коричневатый плащ, который он надевал, видимо, для того, чтобы казаться выше. Незастегнутый пояс болтался в штрипках.

— Из чистого любопытства, — сказал Том с жуткой самодовольной ухмылкой. Было что-то отвратительное в том, как он упорно не смотрел ей в глаза, только на шею. — Почему он счел нужным нажраться лекарств чуть не до смерти? У вас, как у практикующего врача, есть на это ответ? Что должен сделать один человек, чтобы довести другого до попытки самоубийства?

Мэрилин, ошеломленная, молчала.

— Я это спрашиваю из чистого любопытства, — добавил он, пожав плечами.

Такое хамство — мы ушам своим не могли поверить. Том ударил ниже пояса.

— Вы… вы такой невоспитанный. — Губы ее дрожали. — В то время, когда мой муж так болен…

— Слушайте, идите вы в жопу, — огрызнулся Том, отворачиваясь и отмахиваясь от нее обеими руками.

— …когда я столько делаю, — Мэрилин с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться, — чтобы хоть как-то помочь ему. Я пыталась помочь ему.

— Послушайте, я пытаюсь понять, — Том повернулся и показал на нее пальцем, — почему вы нас ненавидите. И почему мы ненавидим вас.

Мы все зашли попрощаться с Карлом — все, кроме Тома. Появилась Линн Мейсон. Мы все очень удивились.

— Я думал, вы не бываете в больницах, — сказал Бенни.

— Я не бываю в больницах, когда дело касается меня лично, — ответила Линн. — А когда кого-то другого-то я бываю в больницах. — Она повернулась к человеку на кровати: — Карл, ну как же это вы, черт побери? Черт побери!

В ее интонации прозвучала обвинительная нотка, но говорила она с сочувствием и неловкостью.

— Так вот, обделался.

Казалось, с ее появлением он стал выражаться немного последовательнее. Момент был деликатный, поскольку вокруг происходили сокращения, но бизнес, казалось, на это время отодвинулся на задний план, и в течение десяти минут мы снова едва не стали здоровой эффективной командой. Кто-то даже высказался на эту тему — Дан Уиздом, живописец рыбок, который расположился у стены, чтобы не мешать другим. Он сказал, что Карлу просто необходимо побыстрее поправиться, поскольку он важный член команды. Линн повернула к нему голову и покачала головой.

— Нет, давайте сейчас оставим всю эту мутотень о командном духе, — заявила она. — Давайте оставим эту мутотень для офиса, а сейчас поговорим о том, чтобы вы, ребята, если вам что-то нужно — что угодно, мне все равно что, — приходили, черт вас побери, ко мне, прежде чем сделать что-нибудь в таком роде. Карл, бога ради!

— Я обделался, — повторил он.

— Как вы, вернетесь в норму?

— Постараюсь.

— Я купила вам эти жалкие цветочки, — сказала она. И повернулась к Женевьеве: — В больничном цветочном киоске ничего другого не оказалось.

Когда Линн ушла, мы спросили Дана, не обиделся ли он на то, как она прореагировала на его невинное замечание относительно команды.

— Вы что — смеетесь? — удивился он. — Я думаю, она просто здорово сказала.

Шесть месяцев спустя Карл оправился от интоксикации и теперь принимал антидепрессанты, прописанные лично ему. Никто из нас особых перемен в нем не заметил. Возможно, победа состояла уже в том, что его положение стабилизировалось. Карл не убирал после работы чужие кабинеты и не делал круги по коридору. Но, с другой стороны, он носил дешевые джинсы и плохие туфли, а обедал в своем кабинете, поедая все те же сэндвичи.

— Извини, что прерываю тебя, Карл, — сказала Амбер.

С нею пришли еще некоторые из нас и теперь стояли за ее спиной в дверях Карла. Амбер мы выбрали нашим представителем.

— Ничего страшного. Что случилось?

Амбер вошла в кабинет. Она ухватилась за спинку стула и помедлила, оглянувшись на нас. Ну а мы, типа, смотрели на нее, мол, давай, валяй.

Наконец она объявила Карлу, что, по словам Карен Ву, которая сообщила об этом всем, источником был он.

Карл вытер рот салфеткой, пожал плечами.

— Источником чего? — спросил он.


В тот день, на который Линн Мейсон была назначена операция, она появилась в офисе.

Первой ее увидела Карен. Карен всегда первая все узнавала. Так уж повелось, она все узнавала первой, точно так же, как Джим Джеккерс — последним. И на этот раз все так оно и было: Линн Мейсон пришла в офис, и первой ее увидела Карен.

Следующей стала Женевьева. По пути к Мариссе Лопчек в отдел кадров она столкнулась с Линн, которая стояла у окна в Мичиган-рум.

— Поначалу я даже подумала, что это не она, — сказала Женевьева, — потому что как это могла быть она? Ей ведь назначили операцию. Но когда я возвращалась от Мариссы, она все еще стояла у окна. Она простояла там, ну, не знаю, минут двадцать. Она, должно быть, почувствовала мой взгляд, потому что повернулась, а я тут же стала улепетывать во все лопатки, потому что не хотела, чтобы она засекла, как я глазею на нее. Но она меня все равно увидела и сказала «привет». Но я к тому времени уже полкоридора протопала, так что мне пришлось возвращаться назад к двери, чтобы сказать «привет», потому что я не хотела показаться грубой. Но она к тому времени уже повернулась назад к окну, и… господи ты боже мой, это было так неловко. Что она там делает?

Дан Уиздом видел, как Линн убирает у себя в кабинете. Она вместе с офис-менеджером рассовывала по шкафам и стеллажам всякие вещи. Мы у него спросили, какие вещи, и он начал перечислять: альбомы со стоковыми фотографиями, старые компьютеры, древние рекламные журналы, полупустые бутылки с лимонадом… Совладельцы имели право и привилегию хранить у себя кабинете всякий хлам, и у нас вошло в привычку снимать со стульев вещи и класть их на пол всякий раз, когда мы собирались в кабинет Линн на совещание.

— Сейчас ее кабинет не узнать, — добавил Дан. — Туда пришел кладовщик с тележкой. Он погрузил… я даже сказать не могу, сколько коробок со всяким старьем.

Мы спросили у него, с чего это она затеяла такую уборку.

— Понятия не имею, — сказал он. — Я думал, у нее сегодня операция.

Бенни тоже ее видел. Некоторые участки офисного пространства в течение какого-то времени оставались незанятыми — рабочие места, оставленные теми, кто прогулялся по-испански в коридоре. Бенни нашел Линн за столом в одной из наиболее заброшенных зон когда-то заполненных до упора боксов.

— Вы знаете это место, — спросил он у нас, — на пятьдесят девятом?

Мы это место наизусть знали: голые стены боксов, никакой тебе музыки по радио, принтеры отключены, и единственная надежда на корпоративное возрождение в том, что еще не отключены лампы на потолке, — мы тоже были жертвами дот-комов[62]. Никому из нас там не нравилось — эти помещения слишком живо напоминали о прежних временах. Если вам приспичило найти место, где вы можете услышать собственные мысли и не опасаться, что вас потревожат, то лучшего места, чем пятьдесят девятый, не придумать.

— Она сидела на столе в боксе, — рассказывал Бенни, — и ноги у нее болтались в воздухе. Кресла там нет, а потому если она хотела сесть, то ничего другого ей не оставалось. Но видеть ее в таком состоянии было необычно. С чего это она сидела в боксе на столе? Я так удивился, увидев кого-то внутри, что чуть не отпрыгнул назад. Но потом пригляделся и понял, что это она. Экая странность. Я бы что-нибудь сказал, но она, ребятки, пребывала в прострации. Ну просто как обкурилась. Она не могла меня не услышать, но даже не подняла взгляда. Ну и вы знаете, что я сделал — просто прошел мимо.

Марсия Двайер наткнулась на нее в принтерной. Линн стояла, прислонившись к стене рядом с мусорной корзиной и штабелем коробок с бумагой. Марсия пришла туда, чтобы сделать копию кое-каких материалов для нас — найденные в Интернете любопытные факты, касающиеся рака груди. Она поздоровалась с Линн, и та словно вынырнула из-под воды.

— Что-что? — спросила Линн.

— Нет-нет, — сказала Марсия, — я просто поздоровалась.

— А-а. Привет.

Марсия подошла к ксероксу. Линн стояла рядом с ним у стены.

— Вам нужен ксерокс?

— Нет, — Линн покачала головой.

— Ах так. Отлично.

Марсия принялась снимать копии.

— Пока, — сказала она, закончив.

— Все закончили? — Линн подняла взгляд.

— Да.

— Отлично.

Мы обсуждали эти новости в кабинете Марсии.

— Мне кажется, в более неловкую ситуацию я в жизни не попадала, — заключила Марсия. — Что ей там было нужно — стоит себе, прислонившись к стене?

— Может, все это случилось вчера; — высказал предположение кто-то.

Эта мысль была не такой абсурдной, как могло показаться. Бывали дни, когда время тут шло очень медленно, а иногда — слишком быстро, и потому могло казаться, что случившееся утром стряслось сто лет назад, тогда как произошедшее шесть месяцев ранее представлялось таким свежим, будто с того времени и часа не прошло. Вполне естественно, что в некоторых случаях мы путались между этими двумя ощущениями.

— Нет, это было сегодня утром, — заверила нас Карен. — Поверьте мне. Я ее видела. Линн здесь.

— Может быть, — высказала предположение Амбер, — она заглянула в офис, чтобы закончить кое-какие срочные дела, а потом отправилась в больницу. Она не работать приходила. Просто заглянула по пути.

— И стала убирать свой кабинет? — сказал Ларри. — И полчаса стояла у окна в Мичиган-рум? Что это за срочные дела?

— Может быть.

— А может быть, — объявил Ларри, — никакой операции и не было…

— Да нет, была операция, это точно.

— Потому что, — закончил мысль Ларри, — нет у нее никакого рака.

— Как ты можешь такое говорить, Ларри? Конечно, у нее есть рак.

— Откуда тебе это известно, Амбер?

— А вот знаю — и все.

— Как бы там ни было, — подытожила Карен, — ее операция была назначена на девять. Прийти в себя за это время она не смогла бы. Значит, она просто пропустила эту операцию.

— Назначена на девять? — переспросила Женевьева. — Я полагала, что это никому не известно. Откуда ты взяла «девять», Карен?

— Я всегда получаю информацию непосредственно из источника.


— Я не являюсь источником этой информации, — запротестовал Карл, оторвавшись от своих макарон под водочным соусом, когда Амбер обрисовала ему ситуацию.

Он отрицал, что говорил кому-либо о том, будто Линн Мейсон на девять часов назначена операция.

— Но Линн поставили диагноз — рак груди, ведь так?

— Насколько мне известно — поставили, — согласился Карл. — Но я не являюсь источником и этой информации, и я не знаю, почему Карен говорит иное, может быть, только потому, что Мэрилин работает в «Нортвестерн». Но Карен не знает, что я шесть недель как разъехался с Мэрилин, а потом она, так или иначе, все равно бы мне ничего не сказала, окажись Линн ее пациенткой.

Тогда мы впервые узнали, что Карл и Мэрилин расстались. Расспрашивать мы не стали, потому что не хотели совать нос в чужие дела. Мы, как бы походя, поинтересовались, как он поживает, и Карл спокойным тоном ответил, что это наилучшее решение для обеих сторон. Из этого мы сделали вывод, что инициатором тут, возможно, был не Карл.

— Я не хочу менять предмет разговора, — сказала Амбер.

— Бога ради, — ответил Карл.

— Но ты не являешься источником.

— Источником чего? — повторил Карл, на сей раз слегка раздражаясь.

— Того факта, что у нее рак.

Карл покачал головой.

— Впервые я узнал об этом от Сэнди Грин.


Некоторые из нас считали Сэнди Грин из бухгалтерии божьей благодатью, другие — воплощением дьявола; все зависело от того, сколько вам платили. Ее кабинет был битком набит взрывоопасными данными. Сэнди не красила седые волосы, и она носила такой резиновый презерватив-напальчник, вещь в бухгалтерском деле просто необходимую, — с ним скорость расчетов увеличивается многократно.

— Пару дней назад я минут пять говорила с Карлом об удержаниях по закону о федеральном страховании, — сказала она. — Сильно сомневаюсь, что за пять минут я могла сказать ему что-то о раке у Линн.

— Хорошо, — согласилась Женевьева, — но мы сейчас пытаемся понять, есть ли у Линн рак вообще, и знаешь ли ты что-нибудь об этом.

У Сэнди был искренно встревоженный вид, но потом вдруг ее лицо разгладилось, и она подняла свой резиновый палец и три раза погрозила им.

— Вот теперь я вспомнила, — заявила она. — Я ему сказала что-то типа: «Я хотела бы, чтобы это утвердила Линн», а он сказал: «Хорошо, я поговорю об этом с Линн», а я сказала: «Только сделай это сегодня, потому что…» Но больше я ничего не сказала. Я ждала, что он скажет что-нибудь. Он и сказал. Он сказал: «Хорошо, я поговорю с ней сегодня». Ну вот, тогда я и сказала: «Бедняжка Линн», а он сказал: «Да, плохи ее дела». Значит, он уже знал. Он получил эту информацию от кого-то другого.

— Но ты-то свою информацию откуда получила? — допытывалась Женевьева.

— Откуда я получила мою информацию?

— Ну да, мы это и пытаемся выяснить.

Сэнди оперлась локтями о стол, обхватила лицо руками, после чего последовала пауза, во время которой она пыталась вспомнить.

— Постой, — она взялась за телефонную трубку. — Дейдра, это ты мне говорила, что у Линн рак? Или это Мишель сказала нам обеим — что-то я не могу вспомнить. Ты уверена? Хорошо, зайчик. — Последовала долгая пауза. Сэнди шаловливо засмеялась, и мы вздрогнули. — Оставь свое зеркало дома, зайчик! О’кей, пока. — Она повесила трубку и повернулась к нам. — Дейдра говорит, что это она мне сказала.


Дейдра сообщила нам, что получила сведения о раке у Линн от менеджера отдела по работе с клиентами Робби Стоукса.

— Отлично, — сказала Дейдра, — вот и мои новые двери.

При этих словах появились работники из персонала здания с новыми дверями, и все посторонились.


Кабинет Робби Стоукса был пуст. Стоукс трудился в отделе по работе с клиентами, и, как это ни странно, у него на стене не висела копия картины Моне (зайди к любому из этого отдела — на стене непременно увидишь Моне). У него висел красно-желтый неоновый знак пива «Yuengling», предназначенный для витрины бара, который жужжал и мигал в оглушительной тишине.

Кто-то изнутри одного из боксов прокричал: «Подайте мне мир!»

На пути из здания Амбер и Ларри столкнулись с Робби.

— Я слышал, вы, ребята, меня ищете, — сказал он. — Этот слух запустил не я. Мне об этом сообщил Дуг Дайон.

Ларри заверил Робби, что никто не говорит, будто он, мол, что-то запустил. Просто мы пытаемся докопаться до истины.

— Будьте добры, ребята, — сказал Робби, — не говорите, что я запустил этот слух, договорились? Потому что я не хочу, чтобы Линн на меня окрысилась из-за этого.

Амбер заверила его в нашей деликатности.

— Нет, вы меня в это не втягивайте, — настаивал он. — Вы даже имени Робби Стоукса не упоминайте.


Некоторые из нас вернулись в кабинет Марсии и объяснили ей, что, на наш взгляд, она должна сделать.

— Вы что, — возмутилась она, — совсем сбрендили?

Тут в кабинет заглянул Бенни.

— Бенни, — позвала Марсия, — послушай, что эти йеху хотят от меня.

Появился Дан Уиздом, живописец рыбок, и бесцеремонно прервал нас. Он сообщил, что встретил Криса Йопа в принтерной и сказал ему: Линн Мейсон сегодня в офисе.

— Пока мы там стояли, — доложил живописец, — он отксерил не меньше полусотни автобиографических справок, причем на такой плотной бумаге — по-настоящему хорошей бумаге, и тут я сообщаю ему, что Линн вовсе не в больнице. А он тут же мне типа: «Но я же тут все время хожу по коридорам!» Нужно было видеть его лицо. И тогда я у него спрашиваю: «А ты что, когда шел сюда, не боялся, что служба безопасности тебя зацапает?» А он говорит: «Служба безопасности? Служба безопасности — это глупости. Они сюда никогда не поднимаются». И тут он абсолютно прав.

Мы все с этим согласились.

— Но теперь, когда он знает, что Линн здесь? Видели бы вы, как он был перепуган, когда выходил из принтерной. Я ничего смешнее в жизни не видел.

Ты когда-нибудь слышал, как он путает Генри Хиггинса с Генри Хиллом?[63] — спросил Дон Блаттнер. — Вот это и в самом деле смешно.

— Ханк, — позвала Марсия, подкатив кресло Тома Моты к своему столу. — Ханк!

Ханк резко затормозил и остановился в дверях Марсии. Он поправил крупные очки, — персональный нервный тик Ханка, — и они тут же снова упали ему на нос.

— Что?

— Ты послушай, что от меня хотят эти йеху, — сказала она. — Они хотят, чтобы я позвонила в больницу, — нет, ты только послушай, — и сказала, что я якобы Линн, что «я тут немного запуталась, — бла-бла-бла… — я совсем забыла, не на сегодня ли мне назначена операция?». Понимаешь, я должна позвонить и выдать себя за свою начальницу, когда у нас не только идут сокращения (а у меня к тому же оказалось чужое кресло), но еще и речь идет о женщине, которая и в самом деле может быть больна. А они хотят, чтобы я позвонила и сказала: «Ой, вы не могли бы мне сказать, у меня случайно нет рака?»

— Да, похоже, это не лучшая идея, — согласился Ханк.

Мы попытались объяснить ему, что у нас просто нет другого выхода, если мы хотим узнать что-либо наверняка.

— В обычных обстоятельствах, — пробормотала Амбер, вернувшаяся с Ларри в кабинет и теперь уминавшая салат «кобб»[64] с тарелки, которую пристроила у себя на коленях, — я бы тоже сказала, что это не лучшая идея. Но если у нее на сегодняшнее утро была назначена операция, а она не пошла, то разве мы не должны о ней беспокоиться?

— Ну, тогда возьми и позвони сама, — отрезала Марсия.

— Не думаю… — начал Ханк.

— Это была не моя… — сказала Амбер.

— Это ни в коем случае не… — вмешался Дон.

— …распространять слухи, — бубнил Ларри. — И ты всем окажешь большую…

— ПРЕКРАТИТЕ ЭТО, — велел Джо Поуп.

Он стоял прямо за Ханком в дверях Марсии, и потому никто его не заметил. Все повернулись, а некоторые встали, когда он вошел в кабинет, и в комнате явно потянуло холодком.

— Я вас слышал еще в лифте, — сказал Джо. В его голосе различались новые властные нотки, а на лице появилось выражение, грозившее перейти в гримасу недовольства. — И я настоятельно прошу, оставьте к чертовой матери этот разговор.


предыдущая глава | И не осталось никого | cледующая глава



Loading...