home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Чехов

На заре наступившего XX века Ялта могла похвастаться тем, что здесь совершенно запросто можно было встретить Чехова. Писатель поселился в Крыму по настоянию врачей, страшно скучал и оживлялся обычно в пасхальные каникулы, когда в город съезжались друзья и коллеги.

В дореволюционной России, заметим, понятие сезона было другим: загар считался дурным тоном, поэтому в Крым по обыкновению ездили весной, в апреле — мае. Ехали за морским воздухом, за нужными знакомствами, за курортными романами. Цвет общества дефилировал по набережной, оживавшей после зимней спячки, встречавшей птичьим разноголосием, цветущим миндалем и вишней.

Существуют разные сведения о том, когда наш герой впервые оказался в Ялте. В куприноведении утвердилась дата — 1901 год. Однако мы ее оспорим и назовем апрель 1900 года, когда Чехов принимал коллектив молодого Московского Художественного театра. «Художники» тогда привезли Антону Павловичу показать его же «Дядю Ваню»; спектакли давали в Севастополе и в Ялте. Воспоминания об этих гастролях, первых для труппы, оставили и руководители театра, и актеры, и зрители. Многие запомнили Куприна. Бунин вспоминал: «...когда в Крыму играл Художественный театр, я тоже приехал в Ялту. Встретился тут с Маминым-Сибиряком, Станюковичем, Горьким, Телешовым, Куприным»[51]. Упомянутый Телешов, также называя Куприна, добавлял фамилии Елпатьевского, Найденова и Скитальца[52]. Станиславский, тоже вспомнив Куприна, называл еще Евгения Чирикова[53]. Вспоминала Куприна и прима МХТ актриса Мария Федоровна Андреева[54].

Есть и более веское доказательство. В ялтинском Доме-музее А. П. Чехова хранится шарж работы Александры Хотяинцевой, одной из подруг Чехова, подписанный «М. П. Чехова и А. И. Куприн на набережной Ялты» и датированный «1900–2 г.г.». В сторону городского мола удаляется пара: Куприн в неказистом сюртуке, ноги «скобкой», галантно ведет под руку даму и что-то с жаром ей рассказывает (наверное, армейские анекдоты). Значит, в 1900 году он не просто был в Ялте, но уже успел представиться Марии Павловне, сестре Чехова.

Однако Мария Павловна это еще не Антон Павлович. Куприн в этот свой приезд был лишь пассивным наблюдателем; его личное знакомство с Чеховым состоится только через девять месяцев. Зато Александр Иванович (наверняка все еще под крылом Бунина) впервые попал в настоящую писательскую «тусовку», смотрел во все глаза и запоминал правила игры. В жизни ведь все надо уметь, а правила были нехитрые.

Прежде всего нужно как можно чаще бывать у Чеховых и коротко сойтись с Марией Павловной и Евгенией Яковлевной, матерью писателя. Не потому, что они имели на Чехова какое-то решающее влияние (почти не имели), а чтобы поближе подойти. За трапезой следует говорить о литературе и льстить Чехову, лучше за глаза, потому что он этого не любил, а сестра и мама — любили. Далее нужно подружиться со всеми, кто входил в круг ялтинского общения Чехова. В первую очередь с семьей его лечащего врача Сергея Яковлевича Елпатьевского, довольно известного литератора. И, конечно, необходимо бывать там, где бывают все «настоящие писатели»: в кондитерской Верне и в книжной лавке Синани. Нечего и говорить, что там постоянно бывает Антон Павлович.

Последнее было проще всего.

Попробуем представить, как Куприн, пока еще робея, направляется по набережной в сторону отеля «Франция». Издали он видит «Русскую избушку» — книжную лавку, стилизованную под сруб. У входа скамейка, на которую нужно обязательно присесть, — это любимая скамейка Чехова. Допустим, что Куприн зашел в лавку, пристроился в уголке и рассматривает большую толстую тетрадь в вишневом переплете — альбом для автографов знаменитостей. Видит летящий росчерк Чехова: «10 апреля 1899 г. выехал из Ялты». Ниже прямые каракульки Максима Горького: «А я выехал 13-го». Александр Иванович пока еще не смеет ничего сюда писать.

Он покупает свежие газеты, табак и направляется по второму обязательному адресу — в кондитерскую Верне. Возможно, припоминает начало «Дамы с собачкой»: «Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитрия Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Верне, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете; за нею бежал белый шпиц». Может быть, и Куприн тут же увидал даму со шпицем: после выхода чеховского рассказа это стало модно — гулять со шпицем. Он выбирает столик на открытой террасе и, ежась от ветра, слушает море: павильон стоит на сваях, и оно бьется под ногами.

Александр Иванович никогда еще не видел такого великолепия природы, как в Крыму. Море есть и в Одессе, но там нет гор. Нет и местной экзотики, татар-проводников, зазывающих расслабленных от красот и воздуха курортниц на верховые прогулки.

Благодатный Крым сделает свое дело и надолго войдет в душу и творчество Куприна. Но уж больно дорого! Пока еще он не мог себе позволить жить здесь подолгу, поэтому вернулся в Одессу и стал мечтать о том, как следующей весной снова поедет в Ялту, к Чехову.

Но сама гора пришла к Магомету.

Это случилось 13 февраля 1901 года, и об «этом» существуют разноречивые свидетельства.

Одесский приятель Куприна, Федоров, вспоминал: сидел он себе в редакции «Одесских новостей», и вдруг перед ним вырос Миролюбов. Сказал, что они с Чеховым только что прибыли из Италии, остановились в «Лондонской гостинице», ждут парохода в Крым и отчаянно скучают. Отвел Федорова к Чехову, тот пригласил зайти еще и вечером и привести кого-нибудь из литераторов. Федоров назвал Куприна, Чехов не возражал.

Дальнейшее очень живо передала жена Федорова:

«...А. М. Федоров, возбужденный и взволнованный, вбежал в комнату, где я сидела с А. И. Куприным. Куприн говорил о той тревоге, которая не покидает его со дня выхода его первой книжки рассказов.

— Что такое критик? Это кровожадный тигр, любящий молодое мясо.

— Вы тут спокойно разговариваете и не подозреваете, кто в Одессе! В Одессе Чехов!

— Ла-а-дно, — недоверчиво протянул Куприн. — Чехов за границей.

— Был, а со вчерашнего дня он здесь. Миролюбов отыскал меня в редакции “Одесских новостей”, чтобы пригласить меня к Чехову. Я у него был, мы вместе гуляли по бульвару, по улицам, заходили в магазины.

— Счастливец! — искренно позавидовал Куприн.

— Напрасно завидуешь. А. П. просил меня привести тебя к нему сегодня вечером.

— Ну-у?! Это невозможно!

— Почему? Ты разве не знаешь, как Чехов всегда приветлив к молодым писателям? А тут еще козырь: вышла твоя первая книжка.

Куприн вскочил и схватился за голову.

— Да понимаешь ли, что ты говоришь? А вдруг он ее читал!

Это так было неожиданно, смешно, что мы расхохотались.

— Да перестаньте! — закричал А. И.

Зная обидчивость Куприна, мы замолчали»[55].

Однако на пути к счастью встречи обнаружилась досадная преграда: у Куприна были плохие ботинки, он не смел идти в них к Чехову. Федоров сказал, что купит ему новые. Куприн довольно долго упирался, но был побежден. Захватил подписанный экземпляр своих «Миниатюр» — «Глубокоуважаемому Антону Павловичу Чехову с чувством большой робости. Одесса, 1901, 13 февр.» — и пошел навстречу судьбе[56].

Позже он рассказывал своей первой жене все по-другому:

«Узнав, что Чехов остановился в гостинице “Лондонская”, я пришел в общую залу, спросил себе кружку пива и сосиску и стал ждать. <...> Дождавшись Чехова, я подошел к нему: “Бунин обещал меня представить вам, но я решился подойти, не будучи знакомым”.

Антон Павлович был в хорошем настроении, приветлив и пригласил меня к себе вечером.

Когда вечером я пошел к Чехову, по дороге мне встретился Федоров»[57].

Что заставило Куприна солгать? Да то же уязвленное самолюбие. Он не смог простить Федорову купленные из милости ботинки.

Куприн с Федоровым весь вечер провели у Чехова (пришел и Бунин). Сначала говорили о малоизвестных начинающих писателях, потом Антон Павлович стал вспоминать свое детство. Куприн внимательно за ним наблюдал: заметил и то, что у него слабая походка, и то, что откашливаясь, он сплевывает в бумажный кулечек, который тут же бросает в камин.

На следующий день Куприн с Федоровым провожали Чехова, а вскоре получили от него подарки: фотопортреты с автографом. По сохранившимся снимкам кабинета Федорова можно установить, что этот фотопортрет Чехова был сделан в Петербурге в 1899 году. Такой же был у Бунина.

...В 1902 году Куприн напишет рассказ «В казарме», где вложит в уста одного ефрейтора чудн'yю фразу: «Бачу я, Овечкин, что ты вже начинаешь старацця». Ему самому пришлось очень «старацця», чтобы стать своим в доме Чеховых. Так «старацця», что впоследствии он с первого взгляда отличал искренних своих поклонников от лицемеров. Последних не щадил.

После знакомства с Антоном Павловичем можно было спокойно ехать к нему в Ялту, и с наступлением очередных пасхальных каникул Куприн морем добрался из Одессы в Крым. Со временем он до мелочей выучит маршрут. У мыса Тарханкут обязательно будет «валять», потом потянутся рыже-красные окрестности Севастополя, затем обрушится сказочная красота Южного берега Крыма:

«Проплыл мыс Фиолент, красный, крутой, с заострившимися глыбами, готовыми вот-вот сорваться в море. Когда-то там стоял храм кровожадной богини — ей приносились человеческие жертвы, и тела пленников сбрасывали вниз с обрыва. Прошла Балаклава с едва заметными силуэтами разрушенной генуэзской башни на горе, мохнатый мыс Айя, кудрявый Ласпи, Форос с византийской церковью, стоящей высоко, точно на подносе, с Байдарскими воротами, венчающими гору. <...>

Прошли Алупку с ее широким, зеленоватым, мавританского стиля дворцом и роскошным парком, весь зеленый, кудрявый Мисхор, белый, точно выточенный из сахара, Дюльбер и “Ласточкино гнездо” — красный, безобразный дом с башней, прилепившийся на самом краю отвесной скалы, падающей в море» («Морская болезнь», 1908).

Десятого апреля 1901 года Куприн прибыл в Ялту и на следующий день, приободрившись, заседал в книжной лавке Синани и писал в альбоме почетных гостей: «Вчера приехал в Ялту, а сегодня ездил верхом в Уч-Кош. Великолепно!»[58]

Начиная свое ялтинское восхождение, Куприн снова присел «на краюшке чужого гнезда» — на сей раз Елпатьевских. Огромный дом этой семьи, который Чехов окрестил «Вологодской губернией», и по сей день стоит на вершине ялтинского холма Дарсан[5*]. Здесь Александр Иванович жил в первые дни по приезде.

Глава семьи, Сергей Яковлевич Елпатьевский, был коллегой Куприна по сотрудничеству с «Русским богатством». Бывший народоволец, он несколько лет прожил с женой и двумя дочерьми в ссылке, в Ялте поселился четыре года назад. Сергей Яковлевич имел непростой характер, внешне производил впечатление человека угрюмого.

Жена его Людмила Ивановна, которую все звали «мамашей», приняла Куприна так, как женщины «за сорок» умеют принимать бесприютных холостяков. Она его почти усыновила и через короткое время составила ему решающую в жизни протекцию. Александр Иванович до конца своих дней будет считать Людмилу Ивановну чуть ли не второй матерью.

Определенную пикантность в общение Куприна с Елпатьевскими вносила их дочь, двадцатилетняя Людмила («Лёдя»), недавно вышедшая замуж и уже имевшая ребенка. Муж был много старше, жил в своем имении, а Людмила подолгу гостила у родителей, вовсю флиртуя с молодыми гостями дома. Куприн ее заинтересовал. «Украдкой я и Александр Иванович рассматривали друг друга в стенном зеркале, — вспоминала она, — в котором отражалась картина темных гор Уч-Коша, а на подзеркальнике в бокале стояли белые подснежники. <...> Тогда... Куприн был молод, жизнерадостен, с военной выправкой, с походкой вразвалку и с застенчивостью офицера, жившего в глухом полку разгульной, полнокровной жизнью»[59]. А бывший офицер сразу и влюбился в Лёдю. Много лет спустя он признается ей:

«Вы, вероятно, и не подозревали того, что я в Вас был немножко влюблен? И, конечно, не помните, как смешно и печально окончился этот роман?

Мы спускались с Дарсановского холма <...>. И вот когда мы обогнули церковь, на самом крутом месте спуска и на самом критическом месте разговора случилась катастрофа. Мне помнится, будто я уже прижал левую руку к сердцу, а правую готов был простереть к голубому небу, как вдруг споткнулся, упал поперек густо пыльной дороги и покатился по ней, подобно кегли. Встал я белый как мельник, и на этом белом фоне — пунцовое от стыда лицо. Первым Вашим движением было — убежать или сделать вид, что Вы вовсе не знакомы с экстравагантным молодым человеком, вздумавшим кувыркаться среди бела дня на улице модного курорта. Но природная доброта взяла верх. Вы не только не бросили меня в этом моем идиотском положении, но даже милостиво помогли мне привести себя в сравнительно человеческий вид»[60].

Романа не случилось, но флирт определенно намечался.

У Елпатьевских Куприн сразу узнал все новости. На Пасху в Ялту приехали Мария Павловна Чехова, Бунин, Миролюбов, а еще Ольга Леонардовна Книппер, актриса Художественного театра. Носился слух: Чехов женится на Книппер! Куприн оказался внутри этой интриги и, конечно, от всего закружилась голова. Своему киевскому другу Киселеву, который теперь виделся далеким прошлым, он писал: «Горы, море, кипарисы, розы, тополя, татары — красоты неописанные и в таком количестве, что охлебаешься... Я живу, работаю, обжираюсь, знакомых миллион»[61]. Так и тянет прибавить: с самим Чеховым на дружеской ноге.

Благодаря тому, что Книппер вскоре после Пасхи уехала в Москву и они с Чеховым стали переписываться, мы знаем о том, что происходило в это время с нашим героем. 24 апреля 1901 года Чехов сообщил Ольге Леонардовне: «Куприн сидит у нас целый день, только ночует у себя. Бунин в Одессе»[62]. Это был ответ на ее вопрос: «Как поживает Миров, Куприн? Последний не надоедает тебе? Кланяйся обоим от меня» (18 апреля)[63]. Чуть позднее, 26 апреля, Книппер поинтересуется: «Что делает Куприн? Ходит к тебе? Скучный он или ничего?»[64] На этот вопрос Чехов не ответил. Но и без этого очевидно, что как только Бунин уехал из Ялты, Куприн начал «старацця»: доказывать, что он ничем не хуже. Более того, принялся ухаживать за теми дамами, которые нравились Бунину.

Он пытался очаровать Марию Павловну. Между тем не мог не знать, что она симпатизировала Бунину и даже просила у брата благословения на брак с ним (Чехов отказал). Была еще одна женщина, о которой Бунин именно в 1901 году написал в дневнике: «Красавица Березина!» «Куприн, по-видимому, влюблен, очарован, — писал Чехов Ольге Леонардовне Книппер 26 апреля. — Влюбился он в громадную, здоровенную бабу, которую ты знаешь и на которой ты советуешь мне жениться»[65]. Чеховеды установили, что речь идет о миллионерше, владелице имения Суук-Су в Гурзуфе Ольге Михайловне Соловьевой-Березиной.

Березина — роскошная и во всех смыслах дорогая женщина[6*] — в прошлом году овдовела и была объектом повышенного внимания, однако, похоже, слабость питала исключительно к Чехову. Тем не менее через два года, когда Куприн привезет к Чехову молодую жену, та будет поражена бестактными шутками Антона Павловича:

«Острил (Чехов. — В. М.) над Куприным, рассказывая, как... будто бы присмотрел ему очень хорошую невесту — вдову лет пятидесяти с большими средствами. При упоминании имени Александра Ивановича вдова вздыхала и закатывала глаза. Но почему-то, несмотря на все авансы этой дамы, Александр Иванович не оценил ее прелестей и капитала <...>

Я чувствовала себя очень неловко»[66].

Наш герой продолжал «искать женщину», которая помогла бы ему утвердиться в жизни. Почему бы и нет? Во-первых, он уже подошел к тридцатилетию и жениться действительно было пора. Во-вторых, на него влиял Бунин, который в этом вопросе щепетильностью не отличался. Он не скрывал от Куприна, что ухаживал за дочерью миллионера, московского купца Андрея Александровича Карзинкина, но та предпочла ему писателя Николая Телешова. Знал Куприн и о том, что три года назад в Одессе Иван Алексеевич вдруг ни с того ни с сего женился на Анне Цакни, дочери издателя газеты «Южное обозрение». Ничего, правда, путного из этого не вышло, они скоро расстались, и теперь Бунин мучился от того, что ему редко разрешают видеть сына, а жена не дает развода. Куприн, конечно, понимал, что в отличие от Бунина не мог предложить супруге известную дворянскую фамилию, мог только обещать туманную перспективу, что когда-нибудь прославится и станет получать солидные гонорары.

Тем временем Чехов стал собираться в Москву (25 мая 1901 года он обвенчается с Книппер). Куприн, не видя смысла сидеть в Ялте, тоже уехал, но переписывался с «мамашей» Елпатьевской. В одном из посланий, подписанных просто «Саша Куприн», он спрашивал: «Небось уже совсем забыли своего найденыша? А он помнит о Вас, любит по прежнему и никогда не забудет Вашей ласки и добродушия»[67]. В другом: «Мне бы сейчас хотелось прижаться лицом к Вашим коленям и не поднимать головы минут пять». Он стал членом семьи — это ясно.

Как только Чехов вернулся в Ялту, вернулся туда и Куприн. Обстановка у Чеховых была накаленная. Мать и сестра писателя (да и многие его друзья) приняли Книппер в штыки. «Я хлопочу о разводе», — зазывал Чехов Бунина, который также не одобрял случившегося и не хотел приезжать в Ялту. Мария Павловна была в таком смятении, что писала Бунину: «Начала думать даже о своем замужестве и потому прошу Вас, Букишончик, найдите мне жениха побогаче»[68].

Итак, Бунина нет, в доме Чеховых чувствуется нервозность, сам Чехов хмур (3 августа он составил завещание). И Александр Иванович снимает, по его словам, «комнатушку в шумной и многочисленной греческой семье», в доме неподалеку от чеховского, при случае жалуется Антону Павловичу, что работать там совершенно невозможно. А Чехов возьми да и скажи, чтобы он «непременно приходил к нему с утра и занимался у него внизу, рядом со столовой»:

«Вы будете писать внизу, а я вверху, — говорил он со своей очаровательной улыбкой. — И обедать будете также у меня. А когда кончите, непременно прочтите мне или, если уедете, пришлите хотя бы в корректуре» («Памяти Чехова», 1905).

Всё, Бунин побежден?

Не знаем. Скорее Чехов не хотел оставаться с домашними с глазу на глаз, а Куприн разряжал атмосферу.

Так и вышло, что Антон Павлович принял живое участие в рассказе, который писал в его доме Куприн. Это была история циркового атлета, умирающего от разрыва сердца в своей костюмерной после поединка.

Если в «Ночной смене» Куприн, зная армию, писал о связанном с ней, а Бунин помог написать ему деревню, то здесь Куприн знал цирк, а Чехов написал ему медицину. Кроме того, оказал Александру Ивановичу протекцию, о которой тот не мог даже мечтать. Чехов показал рассказ, получивший название «В цирке», Льву Толстому, приехавшему осенью 1901 года на отдых в Крым. Не только показал, но и написал Куприну: «Дорогой Александр Иванович, сим извещаю, что Вашу повесть “В цирке” читал Л. Н. Толстой и она ему очень понравилась (выделено Чеховым. — В. М.). Будьте добры, пошлите ему Вашу книжку[7*]... и в заглавии подчеркните рассказы, которые Вы находите лучшими, чтобы он, читая, начал с них». Ну как было не сойти с ума?! Лев Толстой не просто узнал, что где-то на свете есть Саша Куприн, а читал его рассказ и очень хвалил. Отныне наш герой мог при случае блеснуть этим отзывом. Со временем издательская реклама использует этот факт — что Куприна особо отмечал великий Толстой.

Рассказом «В цирке» завершился начинающий, провинциальный, робкий литератор Куприн и начался новый, уверенный в себе, подающий большие надежды столичный писатель. Рассказ был напечатан в журнале «Мир Божий» в первом, январском номере за 1902 год. К этому времени его автор уже был женихом дочери издательницы журнала.


Бунин | Куприн: Возмутитель спокойствия | Глава третья. ЗЯТЬ ДАВЫДОВЫХ 



Loading...