home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 39

Входящие: Девушка с кладбища


Новых сообщений нет.


Каждый раз, как я говорю себе, что больше не буду проверять почту, я снова залезаю в мобильный. Невозможность написать Мраку причиняет почти физическую боль. Я мучительно переживаю мамину смерть, но теперь ощущаю и иную потерю – его намеренное отстранение. Я перечитала последнее письмо Мрака столько раз, что могу цитировать его наизусть.

«Я не нужен тебе».

Он нужен мне. Нужен.

Он нужен мне прямо сейчас, когда я взбалтываю проявитель внутри бачка, в котором лежит мамина пленка. Я давно этим не занималась, и мистер Жерарди контролирует процесс. Приготовления нужно делать в полной темноте – мы на ощупь достали пленку и намотали ее на спираль. Потом плотно закрыли бачок, и мистер Жерарди включил свет и залил внутрь проявитель.

От сильно бьющегося сердца заныло в груди.

– Ты знаешь, что на этой пленке? – спрашивает мистер Жерарди.

Поспешно мотаю головой. Я не стала говорить ему о предположении Брэндона, так как боюсь, что он может прервать процесс и позвонить моему папе. Я откашливаюсь, но мне трудно говорить из-за дико колотящегося сердца.

– Фотографии могут быть очень пикантны.

Брови мистера Жерарди ползут вверх, рука замирает над стоп-ванной.

– Пикантны?

Я краснею как помидор и выдавливаю нервный смешок.

– Не в том смысле. Возможно, это кровавые снимки из зоны военных действий.

– Ясно. – Кивнув, он продолжает готовить фиксаж.

– Там может быть абсолютно все. Съемка была ее хобби.

– Я помню.

Конечно, помнит. Я проводила в классе мистера Жерарди больше времени, чем в любом другом месте школы.

Он не сводит взгляда с химикатов, отмеряя нужное количество.

– Почему ты решила проявить эту пленку?

– Не знаю.

Мистер Жерарди молчит, не глядя на меня. Мои слова повисают в тишине, и я чувствую укол совести. Учитель знает, что я не просто так решила проявить пленку, и ждет моего признания.

– Вчера ко мне зашел Брэндон, – тихо говорю я. – Он предположил, что мама могла успеть заснять машину, которая врезалась в ее такси и скрылась с места аварии. Мы просмотрели все карты памяти, но…

– Ничего не нашли?

Я качаю головой.

– Только снимки с последнего задания.

Мистер Жерарди, выпрямившись, смотрит на меня.

– Почему ты не сказала мне об этом утром? Я бы мог…

– Да нет… все в порядке. – Пожав плечами, я кручу в руке лежащую на маминой сумке камеру. Крышка объектива потерлась в тех местах, где мама касалась ее пальцами, чтобы снять или надеть. – Предположение Брэндона маловероятно.

– Согласен. Но тебе, наверное, в любом случае будет приятно увидеть ее последние снимки?

– Возможно. – Я сглатываю.

Срабатывает таймер, и я выливаю из бачка проявитель, а мистер Жерарди готовится заливать в него фиксаж. Я делаю все машинально, хоть и давно этим не занималась. Это как ездить на велосипеде: раз научился, то уже не разучишься. Я выливаю проявитель, мистер Жерарди заливает фиксаж, я закрываю бачок, мистер Жерарди переворачивает его, и мы снова ждем.

– Ты подумала о возвращении на курс? – тихо спрашивает учитель.

Пожав плечами, я выстраиваю в линию кюветы для растворов.

– Каково тебе было снимать осенний фестиваль?

Мучительно. Но сегодня утром, глядя на фотографию Деклана с Рэвом и девчачьей группой поддержки, я вспомнила, как любила фотографировать. Вспомнила, как это здорово – иметь возможность навсегда запечатлеть проходящее мгновение. Даже если те, кто присутствует на снимке, никогда не встретятся после школы, их мгновение дружбы и отчужденности уже увековечено навсегда.

– Более-менее… нормально.

Мистер Жерарди ждет продолжения, но я больше ничего не добавляю.

– И?.. – приподнимает он брови.

– И… не знаю.

– Ты скучаешь по этому?

– Иногда.

Он кивает. Затем изучающе смотрит на меня.

– Тебе больно знать, что вы с мамой разделяли это увлечение?

– Нет. Мне больно знать, что я никогда не буду способна на такие же поступки, как она. Из-за этого все кажется бессмысленным.

Я замираю с рукой на кювете. Я сказала больше, чем хотела. Сказала то, в чем до конца не могла признаться самой себе.

Мистер Жерарди отрывается от реактивов и смотрит на меня.

– Бессмысленно?

Я заливаюсь краской. Может быть, это прозвучало для него как оскорбление? Но я не знаю, как получше объяснить свою мысль.

– Своими фотографиями мама пыталась изменить мир к лучшему. Я не такая, как она. Я никогда не смогу поехать в Сирию и ходить между разбомбленными домами. Мне по городу-то трудно проехать не заплутав.

– Джульетта, тебе семнадцать лет. Тебе совершенно нечего стыдиться. Вряд ли ты, пройдя по улице, отыщешь хоть кого-нибудь, кому хватит сил и духа на нечто подобное. И то, что ты не можешь сделать этого сейчас, не значит, что ты не сможешь сделать этого никогда.

Я смотрю на него, в смятении перебирая пальцы. Мне нечего сказать.

Он ставит бутылки и разворачивается ко мне лицом.

– Мой брат – пожарный. Я не понимаю, как он может заходить в горящие здания, а он не понимает, как я могу выдержать целый день с подростками. Если кто-то не рискует своей жизнью, это совсем не значит, что работа их жизни… бессмысленна.

– Я не хотела вас обидеть.

– Знаю. Но послушай. Вот бросишь ты заниматься фотографией – решать тебе, ты имеешь на это полное право, – и что потом? Какая профессия будет соответствовать идеализированному тобой образу мамы?

Не знаю. Никогда не думала об этом. Я думала только о том, что не могу быть такой, как она.

– Моя жена тоже фотограф, – продолжает мистер Жерарди. – Она снимает детей. Только детей. Думаешь, это бессмысленное занятие?

Я сглатываю.

– Нет. – Поколебавшись, добавляю: – Но оно ничью жизнь не меняет.

– Ты это серьезно? Ты когда-нибудь рассматривала фотографии детей? Говорю тебе как отец: твои собственные дети, запечатленные на фотографиях в разном возрасте, – это бесценный подарок. Время так быстро летит.

Перед мысленным взором встает снимок, где я уткнулась в шею мамы. Этот снимок она установила на рабочем столе своего компьютера. У меня перехватывает дыхание.

– Я не хотел тебя расстроить.

– Вы и не расстроили.

Неправда. Я чувствую легкую грусть.

– Подожди тут.

Мистер Жерарди уходит всего на минуту. Вернувшись, показывает фотографию на мобильном. На ней женщина касается губами лобика новорожденного ребенка. В льющемся откуда-то свете пушистые волосы малютки светятся ореолом вокруг головы.

– Эту фотографию сделала моя жена, – говорит учитель.

– Она прекрасна.

– Ребенок умер, – тихо продолжает он. – Меньше чем через два часа после съемки. Жену наняли, чтобы она сделала первые снимки новорожденного, но он родился с серьезным пороком сердца.

– Ясно. – У меня сжимается горло.

Учитель убирает мобильный в карман.

– Когда-нибудь слышала о «Людях Нью-Йорка»?

Я мотаю головой.

– Это фотоблог, который ведет парень по имени Брэндон Стэнтон. Он снимает в Нью-Йорке разных людей и задает им вопросы. Затем выкладывает их фотографии в интернет вместе с отрывками разговоров. Люди почему-то делятся с ним своими самыми сокровенными секретами, самыми болезненными воспоминаниями… и разрешают выложить их в сеть. Его фотографии видели миллионы людей. Миллионы, Джульетта! На миллионы людей его снимки произвели неизгладимое впечатление… А все началось с того, что парень просто бродил по Нью-Йорку, фотографируя незнакомцев.

– Но я не такая, – шепчу я.

– Возможно, пока еще нет. Но ты найдешь свой собственный путь к сердцам людей.

Звякает таймер, и мистер Жерарди щелкает выключателем. Лампы над головой гаснут, их сменяет красный свет. Учитель достает пленку из бачка и начинает ее раскручивать.

– Хочешь начать с конца? Может, посмотрим последние пять кадров?

Сердце, и так беспокойно бьющееся после всего сказанного им, снова пускается вскачь.

– Ммм… Давайте.

Он отрезает часть пленки, растягивает ее пальцами и поднимает. Различить, что на ней, пока невозможно. Мы вставим пленку в фотоувеличитель, высветим изображение на бумагу, затем опустим бумагу в подготовленные растворы.

– Я могу ошибаться, но мне кажется, на этих кадрах нет машины, – тихо замечает мистер Жерарди. – Похоже, на них человек.

Разум мечется между возможными «может быть». Может быть, это виновник аварии. Может быть, мама действительно его засняла! Но здравый смысл берет верх, затаптывая эти мысли. Я вздыхаю.

– Хочешь, мы не будем этого делать? – бросает на меня взгляд мистер Жерарди.

– Нет. Мы уже слишком далеко зашли.

Мы переводим кадры на фотобумагу и опускаем ее в подготовленные кюветы с раствором. Сердце спотыкается в груди, и я едва не забываю дышать.

– Знаешь, – заговаривает учитель, – есть люди, которые, возможно, считают, что для работы твоей мамы не нужно обладать особой храбростью.

– Например? – вскидываю я на него раздраженный взгляд.

– Например, солдаты, участвующие в этих войнах.

Ах вот он о ком!

Я щипцами погружаю бумагу в раствор. Начинает проявляться изображение. Знаю, что спешить нельзя, но как же хочется…

– Я ни в коем случае не умаляю значение работы твоей мамы. Ничуть. Она очень важна. И ее фотографии изумительны.

Так и есть. Маму трудно сравнивать с кем-то другим. Разница всегда будет существенной. Как между ней и папой. Как между цветной фотографией и черно-белой. Яркое многоцветье против серых оттенков.

Потому мне так сложно сейчас. На бумаге проявляются линии, но полную картинку не различить. Горло сжимается. Это были последние снимки мамы. Может быть, последние мгновения ее жизни. Я сейчас обладаю возможностью видеть ее глазами. Перевожу взгляд на мистера Жерарди.

– Можно… можно мне закончить самой?

Он колеблется, глядя на кюветы с растворами. Ему нельзя оставлять меня с реактивами, но когда-то я была лучшей ученицей с особыми привилегиями. Вспоминается его драгоценная «лейка». Может, ничего не изменилось?

– Пожалуйста, – прошу я.

Учитель вздыхает.

– Хорошо. Схожу в учительскую за чашечкой кофе. – Он медлит. – Уверена, что хочешь остаться одна?

Кивнув, я протираю глаза. Изображение становится отчетливей. Видны растрепанные волосы, согнутая рука. Мистер Жерарди выскальзывает за дверь. Щелкает замок. Я одна. Меня обволакивает тишина. Глаза наполняются слезами, и я смаргиваю их. Изображение полностью проявилось. Приходится снова проморгаться. С фотографии улыбается мама – ее глаза блестят, волосы растрепаны и взлохмачены. Она обнажена. Лежит в постели. Одна грудь прикрыта рукой, а другая бесстыдно оголена. У меня спирает дыхание.

Проявляется снимок и в другой кювете. На нем опять мама, все еще обнаженная. Она смеется, протягивая руку к камере. Следующая фотография. Переплетение рук. Размытая шея, темные волосы. Абрис скул. Мои щеки холодят слезы.

Следующая кювета. Мама со смехом борется с кем-то. Мускулистая рука, обхватив ее за шею, пытается притянуть к объективу, чтобы сфотографировать. Старомодное селфи, сделанное камерой, а не мобильным. Лицо мужчины обрезано, но мой взгляд притягивает мужская рука. У папы нет таких мускулов.

Следующая кювета. На автоснимке запечатлены они оба. Я сжимаю его в пальцах, не обращая внимания на то, что по рукам течет раствор. Это Иэн. Мамин редактор. Он прижимает ее к своей обнаженной груди. Она отвернулась, уткнувшись лицом в его шею. Я думаю о папе, живущем все эти месяцы как в тумане. Она изменяла ему. Изменяла!

Я поднимаю камеру и со всей силы швыряю в дверь. Стекло с пластиком осыпаются осколками на пол.

Как она могла?

Ее сумка лежит рядом со мной, аромат лосьона для рук смешивается с запахом химикатов.

Как она могла так с ним поступить?

Я хватаю лосьон и бросаю вслед за камерой. Из груди рвутся рыдания. Ненавижу ее. Ненавижу! Беру упаковку салфеток, прижимаю к глазам и тоже выкидываю. Ненавижу ее!

Выдергиваю из кармана сумки посадочный талон, желая измять его и разодрать на куски. В кожу впиваются загнувшиеся углы. Мне хочется изрезать себя ими с ног до головы, словно это поможет унять раздирающую меня боль.

Она изменяла папе. Я чувствую себя так, будто она изменяла и мне. Ее любовь должна была предназначаться нам. А не кому-то другому.

– Как она могла? – шепчу я.

Я стою, закрыв лицо ладонями, и рыдаю. Мистер Жерарди так и найдет меня – поливающую слезами посадочный талон.

Эта мысль резко возвращает меня в настоящее. Пол усыпан кусками пластика и осколками стекла, посверкивающими в свете красных ламп. Все залито растворами. Мистер Жерарди придет в ужас. Я разглаживаю посадочный талон, словно тем самым могу вернуть все на свои места. Талон намок, но в самой его середине крупными буквами и цифрами проставлена дата: 22 мая. Что? Я не могу ошибаться. Буквы и цифры отчетливо видны: 22 мая. Я несколько раз моргаю, будто слезы каким-то образом исказили число 25, превратив его в 22.

У меня сбивается дыхание.

Я снова разглаживаю талон, положив его на край стола. Должно быть, это ошибка. Наверное, это другой талон. На пересадочный рейс.

Но это не так. У меня в руках посадочный талон на прямой рейс домой. Она прилетела тремя днями раньше. За три дня до того, как погибла. В голове раздается голос Брэндона: «Авария произошла недалеко от аэропорта, но не по пути сюда». Мама вернулась раньше, как я и просила ее. Она вернулась на три дня раньше. Но не для того, чтобы побыть с нами.


* * * | Тебе, с любовью… | Глава 40



Loading...