home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Если проснуться на рассвете и никуда не бежать, ни о чем не думать, а просто, сидя на кровати, молча смотреть на медленно розовеющее небо – в секунду наивысшего молчания души сознание вдруг станет кристально чистым, и тебе откроется истина. Но никто не сказал, что это будет какое-то великое знание или что открывшаяся мне истина будет радовать. Чаще она оказывается болезненна, как удар кинжалом, и мерзка, как глоток воды из болота. Рассветная правда этого дня ранила меня прямо в сердце. Я просто увидела себя со стороны. Свои поступки, дрожащий от гнева голос, надменную душу, знания и умения. Эта истина мне не понравилась, но я выпила ее до дна.

Обычно говорят, что для больших достижений необходим покой, вера в себя и поддержка близких; а я скажу, ничто так не вдохновляет, как стыд и неприязнь к самому себе. Невыносимо мерзко оставаться тем, кто ты есть сейчас, потому исчезают все препятствия – некого жалеть, не за кого бояться, каждая секунда бездействия крайне неприятна. Единственная цель жжет, как рана, – выковать из себя что-то лучшее, нежели есть сейчас.

Ведь кто я есть сейчас? Сагана, которая самоуверенно решила сохранить стихию, утверждая, что дар летать для нее так же ценен, как сама жизнь, но летать так и не научилась. Ночью во снах – не в счет. У меня было достаточно свободы в нашей долине, где мы жили с мамой. Там много безлюдных мест, особенно ночами. И почему я не рисковала, не сбегала ночами из дома учиться летать?

Я та сагана, которая платила неприязнью родственникам за бескорыстное желание помочь, обеспечить будущее, подобрав для меня хорошую партию.

Вообще для кого из людей или саган я сделала хоть что-нибудь хорошее, самоотверженное? Зато сколько же врагов умудрилась я нажить за каких-то несколько дней при дворе! Удивительный талант! А ведь я когда-то считала себя сдержанной. И неглупой – ах, как легко меня провели с этой ленточкой! Взяв перо и бумагу, я расписала самые ненавистные свои качества, а затем обещания.

Я буду скромной и почтительной, незаметнее меня не будет среди невест. Не буду эгоисткой. Буду помогать людям и саганам, не буду никого ненавидеть, буду относиться уважительно к родным и придворным. Узнаю и научусь всему, что умеет ветренник. Продумаю план побега.

Перечитала. Что-то меня тревожило, что-то с этим списком было не так. Но некогда, нельзя терять ни секунды. Ибо до этого месяца у меня была целая жизнь, и я с полным основанием думала, что для побега время еще есть. Убедившись, что дверь заперта, и сняв браслет, я немедленно приступила к проверке своих способностей.


Мама отказалась спуститься к завтраку, сославшись на головную боль, а мне уже поздно было уходить. Я присела в реверансе и поздоровалась, тетя Кармира с мужем ответили отрывисто и зло, бабушка вообще промолчала. Больше со мной никто не обмолвился и словом, они обсуждали победу Его Величества, прошлое его дядюшки, единокровного брата прежнего императора, коварство Анкрисов. Буря разразилась вчера, когда мы приехали с турнира, меня даже побили. Бабушка не сдержала чувств. И маме заодно пощечину отвесила, когда та попыталась заступиться. Это из-за того, что я обозвала водяную «лакейшей». Своими ушами моей тирады родственники не слышали, а то бы меня побили, наверное, прямо у шатров, прилюдно, однако молва об этом разнеслась быстро, по дороге обрастая новыми подробностями. Муж тети Кармиры рвал на своей лысой голове последние волосы: «О горе нам, оскорбить столь влиятельный род!» Тетя холодно сказала, что разочарована, и чтобы в дальнейшем я ее о помощи не просила, мама плакала. Зато уж бабушка вдоволь поупражнялась в оскорблениях и угрозах, самая страшная из которых – «умрешь в муках старой девой!» Я дослушала, сказала, что сожалею о том, что им пришлось так разочароваться во мне. Поблагодарила бабушку за гостеприимство и попросила разрешения остаться в ее доме до завтра, ибо ночью мы новое жилье вряд ли найдем, а оставаться под одной крышей с такой «распущенной», как они выразились, девой столь почтенному семейству, совершенно очевидно, более одной ночи невозможно.

Таким образом, мы с мамой почти выбрались из-под бабушкиной опеки на свободу, но тут, к моему изумлению и ужасу, мама встала перед бабушкой на колени. Она плакала и умоляла не выгонять нас, простить меня, ибо я глупа и неопытна, но не зла. Хотела вынудить и меня встать рядом, но я сказала, что настоящие саганы встают на колени только перед императором и мама ведет себя недостойно; кроме того, я такая, какая есть, наверняка совершу еще много ошибок, поэтому будет честным отказаться от бабушкиного покровительства. Бабушка отчего-то прослезилась, сказала, что двум таким дурам без ее опеки в столице не прожить. Но если я еще хоть раз…

После завтрака я поднялась к маме. Она лежала в постели с мокрым полотенцем на голове, заплаканная и несчастная. Под ее усталым, осуждающим взглядом у меня защемило сердце.

– Не осуждай меня, мама.

Она смотрела на меня молча.

– Я ничего не знаю о дворе. Никого из саган не знаю по именам. Не знаю, как себя вести. Вечно попадаю во всякие глупые ловушки. Мне тяжело быть там, мама.

Она села на кровати.

– Чего же ты не знаешь о дворе, моя дорогая? Что нельзя кричать, оскорблять других девушек, плевать им в лицо? Неужели я об этом тебе никогда не говорила. Никогда, дорогая?

– Плевать в лицо? В каком смысле? Меня оскорбили, и я оскорбила в ответ, но я ни в кого не плевалась!

– Ты плюнула в лицо л’лэарди Риннэн.

– Ты что, мам! Нет! Клянусь, это неправда!

Мама ничего не ответила, но усмехнулась одним уголком рта – едко, зло, я еще не видела у нее такого выражения лица. К глазам подступили слезы – я никогда раньше ее не обманывала, всегда честно признавалась, когда была виновата, она сама говорила: «Сибрэ никогда не врет!», и вот теперь она так улыбается.

– Так, значит, я вру, мама? Те чужие саганы, которые видят во мне соперницу и ненавидят, говорят правду, а я вру? Я лживая? Я так часто тебе раньше врала? – Слезы прорвались и в голос.

– Ты ради стихии скажешь что угодно. В последнее время я тебе не доверяю. Ты сумасшедшая.

Невыносимо слышать такое от мамы, мое сердце разрывалось от боли. Но она была права. Я солгу. И хорошо, что так больно. Слезы мне сейчас нужны.

– Мама, ты меня ничему не научила, – повторяю, всхлипывая и задыхаясь. Мать смотрит молча, на лице у нее непривычное жестокое и холодное выражение. – Они смеялись над моим невежеством! Я ничего не знаю! Этикета! Геральдики! Законов поединков! Они обращались ко мне, и сам император тоже, обсуждали поединки, другие девы все термины знают, разбираются в особенностях поединков, в истории, а я ничего не могу сказать, ничего! У тебя хватило смелости вызвать бабушку, поехать в столицу, заставить меня участвовать во всем этом, что ж ты даже учителя не наняла, хоть каких-то учебников мне не купила! Я ничего не знаю, и я – виновата! Они смеются надо мной!

Зкрываю лицо руками, утыкаюсь лбом в стену, начинаю всхлипывать.

– У тебя были учителя! Кто виноват, что ты не училась!

– Я хорошо училась, ты это знаешь! Моими учителями были люди, которые учили людей, а о жизни саган вообще ничего не знали!

– А ты хочешь, чтобы я на наши жалкие гроши наняла тебе сагана? Знаешь, сколько их услуги стоят?! Вот у Лираму у дочери гувернантка-сагана, так они, при их-то деньгах, и то стенают!

– Ты могла бы купить мне учебники! Сказать, что мне необходимо учить! Но ты и сама этого не знала, ты никогда не была при дворе, а меня теперь попрекаешь. Я больше не могу так позориться! Ты обязана отвезти меня в какую-нибудь городскую библиотеку! Я должна выучить эту змееву геральдику и поединки! Ай!

Мать неожиданно подскочила, ударила по губам.

– Не ругайся! Ты и при императоре так выражалась? Так, да?

Ошеломленно прижимаю руку к лицу. Что-то у всех домашних входит в привычку бить меня. Мне это не нравится.

– Я вела себя очень тихо! А они смеялись! Это из-за тебя! Из-за того, что ты не научила меня, ничему не научила! Если бы не ты, надо мной бы не смеялись, – кричу, размазывая слезы по щекам. – Я больше не пойду туда, ничего не зная! Ты не позаботилась обо мне, мама! Я должна учиться! Отвези меня в библиотеку!

– Да можешь уже не учиться! Все равно из невест тебя выкинут завтра! Ты оскорбила л’лэарди Риннэн!

– Она не имеет влияния на императора. Я не должна быть такой необразованной. Это из-за тебя все!

Мать повалилась на кровать, лицом в подушку, застонала:

– Бедная голова моя. Бедная моя голова. За что мне это все, Богиня? Сколько бед, сколько горя в моей жизни. С рождения – полукровка. Муж умер. Столько лет прозябать в нищете, годами в этой проклятой провинции. И вот, когда появилась надежда… Дочь – сумасшедшая! За что караешь, Богиня?

Она тоже уже плакала. Сейчас я должна честно признаться в страшном. Глядя на ее рыдания, я не чувствовала ни капли жалости. Она часто плакала. В детстве меня это ужасно пугало, позже начало раздражать, но я всегда ее жалела. А сейчас сердце мое молчало, и только разум холодно рассуждал: если я не начну ее утешать, она быстро прекратит, но обидится и, пожалуй, тогда вовсе не захочет со мной разговаривать. Если буду успокаивать, рыдать начнет пуще прежнего, кидаться подушками, рвать зубами носовые платки и вспоминать всех, кто сделал ее жизнь несчастной: деда, ее отца, моего папу, прочую родню, а больше всех достанется, разумеется, мне. Но после истерики она обессилеет, размякнет, станет податлива. И я по здравом размышлении выбрала второй путь.

– Мамочка, не плачь, пожалуйста, я не могу видеть твоих слез!

Я вру, я опять вру, до чего же лживой может быть та, что всегда гордилась своей честностью! И я гладила маму по голове. И терпеливо сносила ее упреки. И утешала лживыми обещаниями. А когда она уже начала уставать от рыданий, наплела ей про особую милость ко мне императора, про коварство соперниц и влюбленность ветренника Велана.

Она начала улыбаться. Она согласилась отвезти меня в библиотеку.


Список обещаний остался лежать на столе в моей комнате. Не быть эгоисткой. Бытъ хорошей дочерью. И побег. А ведь это несовместимо. У мамы нет никого, кроме меня. Если я сбегу, ей будет очень больно, а бабушка съест ее заживо. Маме так хочется окунуться в суматоху столичной жизни. Ей хочется моей свадьбы, внуков – у всех ее бывших приятельниц дочери замужем, она им очень завидует. Если я сбегу, она будет самой одинокой сатаной в Империи.

Быть хорошей дочерью – значит смириться, выйти замуж за кого скажут. Совершенно ничего особенного, просто пожертвовать собственным счастьем ради счастья родных людей. Любой хороший саган или человек должен заботиться прежде всего о счастье своих близких и только потом уже о своем. Вот он, выбор. Первый серьезный выбор в моей жизни – мое счастье или мамино. Будто трогаю две ведущие к сердцу вены, ощупываю, которую оборвать будет легче. Я выбираю себя. Почти наяву ощущаю, как лопнуло что-то, как густо потекла кровь.

Это были совесть и право считать себя хорошей, честной, благородной.


* * * | Огонь и Ветер | * * *



Loading...