home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Даниэль

ЭТО КАКОЕ-ТО ЧУДО, что мы здесь, на крыше, словно в секретном небесном городе. Солнце медленно садится, бросая последние лучи на стены зданий, но еще не стемнело. Уже совсем скоро воцарится темнота, но пока на город опустились лишь сумерки.

Мы с Наташей сидим по-турецки у стены рядом с дверью на лестницу. Мы держимся за руки, и ее голова покоится на моем плече. Щекой я ощущаю мягкость ее волос.

– Ты готова ответить на вопрос про ужин из нашего списка? – спрашиваю я.

– Имеешь в виду, кого бы я пригласила?

– Ага.

– Уф-ф, нет. Ты первый отвечай.

– Легко. Бога.

Она отрывает голову от моего плеча, чтобы посмотреть мне в лицо:

– Ты правда веришь в Бога?

– Верю.

– В какого-то парня? На небе? С суперсилами? – Она не пытается съязвить, а спрашивает скорее с любопытством.

– Не совсем так, – говорю я.

– Тогда что?

Я сжимаю ее руку.

– Ну вот, например, то, что мы сейчас чувствуем? Эта связь между нами, которую мы не понимаем и которую не хотим утратить? Это Бог.

– Вот тебе раз! – восклицает она. – Вы, поэты, опасны.

Она кладет мою руку себе на колени и удерживает ее в своих.

Я запрокидываю голову и смотрю в небо, пытаясь определить, на что похожи плывущие по нему облака.

– Вот что я думаю. Я думаю, что все мы связаны между собой – все, кто живет на земле.

Она проводит кончиками пальцев по костяшкам моей руки.

– Даже плохие люди?

– Да. Но ведь во всех есть хоть немного хорошего.

– Не правда, – заявляет она.

– Ладно. – Я уступаю. – Но ведь каждый совершает хотя бы один хороший поступок за свою жизнь. С этим ты согласишься?

Она обдумывает мои слова, а затем медленно кивает. Я продолжаю:

– Думаю, все хорошее, что есть в нас, как-то связано. Когда мы делимся последним печеньем с кусочками шоколада, или жертвуем на благотворительность, или даем доллар уличному музыканту, или идем в медсестры-добровольцы, или говорим «Я люблю тебя» или «Я тебя прощаю». Думаю, что это и есть Бог. Бог связывает лучшее, что есть в нас.

– И ты считаешь, что у этой связи есть сознание? – спрашивает она.

– Точно, и мы называем его Богом.

Она тихо усмехается:

– Ты всегда такой…

– Заумный? – подсказываю я.

Она смеется уже громче.

– Я собиралась сказать «нудный».

– Да. О моем занудстве наслышан весь свет.

– Я шучу, – говорит она, толкая меня в плечо. – Мне нравится, что ты размышляешь обо всех этих вещах.

Мне самому нравится. Я и раньше задумывался об этом, но облечь свои мысли в слова сумел впервые. Есть в этой девушке нечто такое, отчего я становлюсь лучше. Я подношу ее руку к губам и целую пальцы.

– Как насчет тебя? – спрашиваю. – Ты не веришь в Бога?

– Твое представление о нем мне нравится. Я определенно не верю в того, канонического бога, адские муки и все такое.

– Но во что-то же ты веришь?

Она неуверенно морщит лоб:

– Не знаю. Наверное, меня больше интересует то, почему люди думают, что должны верить в Бога. Почему нельзя ограничиться наукой? Наука удивительна. Ночное небо? Потрясающе. Строение человеческой клетки? Непостижимо. Я не верю в религию, которая говорит нам, будто мы родились грешниками. Я не верю в бога, которого люди используют для оправдания всех своих предрассудков и низостей. Не знаю. Наверное, я верю в науку. Науки достаточно.

– Ха.

Солнечный свет отражается от зданий, и воздух приобретает легкий оранжевый оттенок. Даже несмотря на то, что вокруг нас – открытое пространство, я словно завернут в кокон.

Она говорит:

– Ты знал, что Вселенная приблизительно на двадцать семь процентов состоит из темной материи?

Я не знал, но ей, конечно же, об этом известно.

– Что такое темная материя?

Восторг – единственное слово, которым можно описать выражение ее лица. Она отнимает у меня руку и, потирая ладошки, принимается объяснять:

– Ученые не вполне уверены, но это разница между массой тела и его гравитационной массой. – Она выжидающе поднимает брови, словно произнесла какую-то потрясающую истину.

Я не потрясен.

Наташа вздыхает. Театрально.

– Поэты, – ворчит она, но на ее губах играет улыбка. – Эти две массы должны быть равны. – Она поднимает вверх указательный палец. – Они должны быть равны, но они не равны – у таких больших тел, как планеты.

– О, это интересно, – говорю я, ни капли не лукавя.

– Скажи? – Она вся сияет. Я без ума от этой девушки. – А кроме того, оказывается, что измеряемая масса Галактики не обладает достаточной гравитацией, чтобы можно было объяснить, почему она не разлетается на части.

Я недоуменно качаю головой. Она продолжает:

– Если вычислить гравитационное взаимодействие всех известных нам космических тел, его окажется недостаточно для того, чтобы удерживать на месте галактики и звезды на орбитах. Должно быть больше материи, материи, которая нам не видна. Темной материи.

– Ладно, я понял, – говорю я.

Она смотрит на меня с нескрываемым скептицизмом.

– Нет, правда, – повторяю я. – Я все понял. Двадцать семь процентов Вселенной являются темной материей, так ты сказала?

– Приблизительно.

– И это из-за нее нас еще не унесло в открытый космос? Это то, благодаря чему мы остаемся связанными друг с другом?

Ее скептицизм превращается в подозрительность.

– Что там еще удумал твой затейливый поэтический ум?

– Ты взбесишься.

– Возможно, – признает она.

– Темная материя и есть любовь. Это сила притяжения.

– О господи Иисусе, нет. Фу. Бе-е. Ты ужасен.

– О, нет, я прекрасен, – говорю я, заходясь от смеха.

– Ты просто ужасен, – повторяет она, но хохочет вместе со мной.

– Я абсолютно прав, – заявляю я торжествующе и снова беру ее за руку.

Она издает стон, но я вижу, что она размышляет над моими словами. Возможно, она все же немного согласна со мной, хотя и думает, что не согласна совсем.

Я прокручиваю на телефоне список вопросов.

– Хорошо, у меня еще один вопрос. Дополни следующее предложение: «Мы оба чувствуем…»

– Как хочется писать, – улыбается она.

– Ты действительно терпеть не можешь разговоры о серьезных вещах, да?

– А тебе когда-нибудь хотелось писать очень сильно? Это серьезно. Можно нанести серьезный вред мочевому пузырю…

– Тебе правда надо в туалет? – спрашиваю я.

– Нет.

– Ответь на вопрос, – говорю я. Не позволю ей отделаться шуточками.

– Ты первый. – Она вздыхает.

– Восторг, возбуждение, веру.

– Аллитерация. Мило.

– Твоя очередь, и ты должна говорить искренне.

Она показывает мне язык.

– Растерянность. Страх.

Я кладу ее руку себе на колени.

– Почему страх?

– День был долгий. Утром я думала, что меня депортируют. Я морально готовилась к этому два месяца. Теперь я, похоже, остаюсь. – Она поворачивается ко мне. – И потом, ты. Еще утром я была с тобой не знакома, а теперь у меня такое чувство, будто я знала тебя всегда. Все это немного чересчур. Я словно утратила контроль над происходящим.

– Почему это плохо? – спрашиваю я.

– Мне нравится знать, что меня ждет. Нравится планировать все наперед.

Я это понимаю. Правда понимаю. В нас это заложено – планировать наперед. Это часть нашего ритма. Солнце встает каждый день и каждую ночь уступает место Луне.

– И тем не менее, как сказал охранник, – не все можно спланировать.

– Считаешь, это правда? Я думаю, что почти все можно. Как правило, ничто не берется из ниоткуда и не сбивает тебя с ног.

– Динозавры, вероятно, думали так же, и только посмотри, что с ними стало, – поддразниваю ее я.

Она улыбается так широко, что я не могу не прикоснуться к ее лицу. Она ищет губами мою ладонь и целует ее.

– Если не считать событий такого масштаба, думаю, планировать наперед вполне возможно, – говорит она.

– Я сбил тебя с ног, – напоминаю я ей, и она этого не отрицает. – Ладно, о чем это мы? Значит, пока только растерянность и страх.

– Ну хорошо, хорошо. Я выполню твое желание, скажу «счастье».

Я театрально вздыхаю:

– Могла бы сказать это сразу.

– Обожаю интригу, – говорит она.

– Это не про тебя.

– Ты прав. Ненавижу интригу.

– Счастье – из-за меня? – уточняю я.

– И из-за того, что меня пока не депортируют. Но в основном из-за тебя.

Она подносит наши переплетенные руки к губам и целует. Я мог бы остаться здесь навсегда, прерывая наши беседы поцелуями и поцелуи беседами.

– Когда будем смотреть друг другу в глаза? – спрашиваю я.

Она закатывает те самые глаза, в которые мне так хочется смотреть, и отвечает:

– Позже. После твоего собеседования.

– Не надо так пугаться, – дразню ее я.

– А чего тут пугаться? Все, что ты увидишь, – это радужная оболочка и зрачок.

– Глаза – зеркало души, – парирую я.

– Чушь собачья, – заявляет она.

Я проверяю время на телефоне – совершенно без надобности. Я и так знаю, что скоро на собеседование, но мне хочется задержаться в этом небесном городе еще ненадолго.

– Давай ответим еще на пару вопросов, – предлагаю я. – Блицопрос. Самое дорогое для тебя воспоминание?

– Когда я впервые ела мороженое в рожке, а не из стаканчика, – отвечает она без колебаний.

– Сколько тебе было?

– Четыре. Шоколадное мороженое, и я, одетая в белоснежное платье по случаю Пасхального воскресенья.

– Чья это была идея? – спрашиваю я.

– Моего отца, – отвечает она с улыбкой. – Когда-то он считал меня самой классной на свете.

– А сейчас не считает?

– Нет.

Я жду продолжения, но она переводит разговор:

– А ты что вспоминаешь?

– Когда мне было семь, мы всей семьей поехали в Диснейленд. Чарли очень хотелось прокатиться на аттракционе «Космическая гора», но мама решила, что мне будет слишком страшно, а одного его отпускать не хотела. Сами родители кататься не пошли.

Она сжимает мои руки крепче, что ужасно трогательно, ведь очевидно, что тот эпизод я пережил.

– И что произошло?

– Я убедил маму, что совсем не боюсь. Я сказал ей, что всегда хотел там прокатиться.

– Но не хотел? – спрашивает она.

– Нет. Я был напуган до смерти. Я сделал это только ради Чарли.

Подтолкнув меня в плечо, она иронизирует:

– Ты мне и так нравишься. Тебе не нужно убеждать меня в том, что ты святой.

– В том-то и дело. Мой поступок вовсе не был праведным. Наверное, я понимал, что наши отношения недолговечны. Я просто пытался убедить его, что я того стою. Это сработало. Он сказал, что я храбрый, и позволил мне доесть свой попкорн.

Я запрокидываю голову и смотрю на облака. Они почти не движутся.

– Тебе не кажется забавным, что наши самые дорогие воспоминания связаны с людьми, которые сейчас нас бесят? – спрашиваю я.

– Возможно, именно поэтому и бесят, – говорит она. – Расстояние между тем, кем они были когда-то, и тем, какие они сейчас, слишком велико, и мы уже не надеемся вернуть их обратно.

– Возможно, – соглашаюсь я. – А знаешь, что в моей истории хуже всего?

– Что?

– Из-за той поездки я по сей день ненавижу аттракционы.

Она смеется, и я вместе с ней.


Наташа | Солнце тоже звезда | Глаза История эволюции



Loading...