home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Даниэль

Я ОЩУЩАЮ, КАК ОНА колеблется, и, по правде говоря, я тоже немного напуган силой того, что происходит между нами. Я поднимаюсь и помогаю ей сесть. Обхватываю ее ладонью за шею и прижимаюсь лбом к ее лбу. Мы оба дышим слишком часто, слишком порывисто. Я знал, что между нами есть какая-то химия, но такого не ожидал. Мы слово хворост под ударами молний. Зажженная спичка и сухое дерево. Предупреждение о чрезвычайной пожарной опасности и лес, ожидающий пожара.

Из всех возможных сценариев сегодняшнего дня этот я не предвидел. Но теперь я уверен в том, что все случившееся сегодня вело меня к ней и нас – к этому моменту, а этот момент свяжет нас навсегда. Даже отчисление Чарли из Гарварда кажется мне частью плана, существовавшего для того, чтобы привести нас сюда. Если бы Чарли не облажался, моя мама не сказала бы то, что сказала сегодня утром. Если бы она не сделала это, я бы не уехал так рано на стрижку, которую так и не сделал.

Я бы не сел на Поезд номер 7 с машинистом-теологом, который ищет Бога. Если бы не он, я бы не вышел из метро, чтобы пройтись пешком, и не увидел бы Наташу, которая была в почти религиозной эйфории от музыки. Если бы не та речь машиниста о Боге, я бы не заметил ее куртку с надписью «Бог из машины». Если бы не эта куртка, я бы не вошел следом за ней в магазин пластинок. Если бы не ее воришка-бывший, я бы не заговорил с ней. Даже тому придурку на BMW надо отдать должное. Если бы он не поехал на красный, у меня не было бы второго шанса. Все это – абсолютно все – вело нас сюда.

Отдышавшись, я целую кончик ее носа.

– Говорил тебе. – И еще раз целую.

– Ты фетишируешь на носы? – говорит она, а потом спрашивает: – Что именно ты мне говорил?

Я перемежаю свои слова поцелуями в нос.

– Нам.

Поцелуй.

– Суждено.

Поцелуй.

– Быть.

Поцелуй.

– Вместе.

Поцелуй.

Она отстраняется. Ее глаза – словно грозовые облака. Мне сложно оторваться от нее, разлучить нас – это как разделить два магнита. Я что, отпугнул ее своими разговорами о судьбе? Она отодвигается от меня, образуя между нами слишком большой разрыв. Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Несколько секунд назад мне казалось, что он будет длиться вечно.

– Не хочешь спеть еще одну песню? – спрашиваю я.

Мой голос срывается, и я откашливаюсь. Я перевожу взгляд на экран. Мы не успели увидеть ее баллы, перед тем как начать целоваться. У нее 89 % попаданий – кошмарный результат. Крайне сложно набрать меньше 90 % в норэбане. Она тоже молча смотрит на экран. Я не могу понять, что творится у нее в голове. Почему она противится тому, что существует между нами? Она прикасается к своим волосам, натягивает прядь и отпускает ее, натягивает еще одну и снова отпускает.

– Прости, – говорит она.

Я подсаживаюсь к ней, сводя на нет расстояние, которое она создала между нами. Ее руки сложены на коленях.

– За что ты просишь прощения?

– За то, что я то холодная, то горячая.

– Еще недавно ты холодной не была, – говорю я, выдавая самую неудачную шутку (наряду с каламбурами, намеки с сексуальным подтекстом – низшая форма юмора), на которую был в этот момент способен. Я даже поигрываю бровями, а потом жду ее реакции. Она может быть любой.

Улыбка расползается по ее лицу.

– Ух ты, – говорит она, и ее голос теплеет. – Ты определенно умеешь обращаться со словами.

– И с дамами, – говорю я, явно переигрывая. Я с радостью выставлю себя на посмешище – только бы рассмешить ее.

Она снова смеется и откидывается на спинку дивана.

– Уверен, что тебе стоит быть поэтом? Это была худшая строчка из всех, что я слышала.

– Ты ждала чего-то…

– Более поэтичного, – подсказывает она.

– Шутишь? Большинство стихотворений – о сексе.

Она настроена скептически.

– У тебя есть реальные данные, которыми ты можешь подкрепить свои слова? Хочу видеть цифры.

– Ученый! – упрекаю ее я.

– Поэт! – парирует она.

Мы оба улыбаемся, ужасно довольные и не пытающиеся скрыть свое удовольствие друг от друга.

– Почти все стихотворения, которые я читала, – о любви, сексе или звездах. Вы, поэты, просто помешаны на звездах. Падающие звезды. Летящие звезды. Умирающие звезды.

– Звезды важны, – со смехом признаю я.

– Конечно, но почему не писать больше стихов о солнце? Солнце тоже звезда, и для нас самая важная. Оно заслуживает пары стихотворений.

– Заказ принят. С этого момента я буду писать стихи исключительно про солнце, – объявляю я.

– Вот и отлично.

– А если серьезно, то, на мой взгляд, в большей части стихотворений речь идет о сексе. Роберт Геррик написал стихотворение под названием «К девственницам – не упустите время».

Она садится в позу лотоса на диване и сгибается пополам от смеха:

– Быть такого не может.

– Очень даже может, – говорю я. – По сути, он рекомендовал девственницам скорее потерять невинность на случай скорой смерти. Боже упаси умереть девственницей.

Ее смех угасает.

– Может, он просто хотел сказать, что мы должны жить настоящим моментом. Так, словно сегодня – это все, что у нас есть.

Она снова кажется серьезной и грустной, и я не знаю почему. Она опускает затылок на спинку дивана и смотрит вверх, на диско-шар.

– Расскажи мне о своем отце, – прошу я.

– Мне не сильно хочется о нем говорить.

– Я знаю, но все равно расскажи. Почему ты считаешь, что он тебя не любит?

Она поднимает голову с дивана, чтобы посмотреть на меня.

– Ты упертый, – говорит она и снова откидывает голову.

– Настойчивый, – поправляю я.

– Не знаю, как это объяснить. Основная его эмоция – сожаление. Словно он совершил какую-то гигантскую ошибку в прошлом, повернул не туда и вместо того, чтобы оказаться там, где должен был, вынужден жить этой жизнью, со мной, мамой и моим братом.

Когда она произносит это, ее голос дрожит, но она не плачет. Я беру ее за руку, и мы оба смотрим на экран телевизора. Пляшущие баллы сменились беззвучной рекламой казино Атлантик-Сити.

– Моя мама рисует очень красивые картины, – говорю я. – Они правда невероятные.

Я до сих пор помню, как в маминых глазах стояли слезы, когда папа преподнес ей этот подарок. Она тогда сказала: «Ёбо[18], тебе не обязательно было это делать». – «Это тебе лично, – ответил он. – Раньше ты все время рисовала».

Я был так удивлен. Я думал, что мне известно о маме все – о них обоих, – но оказалось, что существует некая тайная история, которой я не знал. Я спросил ее, почему она перестала рисовать, а она махнула рукой так, словно пыталась стереть память о прошлом. «Давно это было», – сказала она.

Я целую Наташину руку, а потом сознаюсь:

– Иногда я задумываюсь: а может, выбрав нас, она пошла неправильной дорогой?

– Да, но считает ли так она сама?

– Не знаю. Хотя могу предположить, что она довольна тем, как повернулась ее жизнь.

– Это хорошо. Можешь себе представить, каково это – всю жизнь прожить с мыслью о том, что совершил ошибку? – Ее в буквальном смысле передергивает, когда она говорит это.

Я подношу ее руку к губам и целую. Ее дыхание меняется. Я пытаюсь притянуть ее к себе, поцеловать ее, но она меня останавливает.

– Расскажи мне, почему ты хочешь быть поэтом? – просит она.

Откинувшись на спинку дивана, я провожу большим пальцем по костяшкам ее руки.

– Не знаю. Если честно, я не уверен, что хочу делать это своей основной профессией. Не понимаю, как можно сейчас сделать выбор. Все, что я знаю, – мне это нравится. Мне правда нравится поэзия. У меня появляются мысли, и мне нужно записать их, а когда я их записываю, получаются стихи. Когда я пишу, ощущаю себя живым. Совсем как, когда…

Я замолкаю, не желая снова ее отпугнуть. Она поднимает голову со спинки дивана:

– Когда что?

Ее глаза блестят. Ей хочется знать.

– Когда я с тобой. Рядом с тобой я ощущаю себя живым.

Она убирает руку из моей. Я жду, что она снова замкнется в себе. Но вместо этого она подается вперед и целует меня.


Наташа | Солнце тоже звезда | Наташа



Loading...