home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


День третий

Это был кошмар. Ночью комары меня не просто жрали! Они меня жевали и выплевывали! Как это… Пиццикато комаров. Откуда я знаю слово «пиццикато»? Ай, да ладно. Что же было вчера? Какое-то мельтешение лиц. Выпуклое лицо Вовы, битые тарелки, крики доведенного звонками Мундельсона. Что еще? Что-то было еще. Важное. Не помню.

Ночью опять кто-то огромный меня лизал. А может, и нет. Но что-то большое черное и влажное маячило перед лицом. Или не маячило. Нет, все-таки откуда у меня по утрам второй день эта жуткая рожа? Бесы? Какие нафиг бесы? Куролесы. А путешествие с пьянкой в прошлое – это как, в порядке утреннего променада?! Ладно. Чем же вчера все кончилось? Видимо, да точно, дошел до этого Виталика. Потому как матрас тот же.

Просто свет выключили вчера в этой «Маринке», а сейчас включили. И то не полностью. Но это было хотя бы как-то объяснимо. Не боишься ты зараз, если пьешь портвейн «Кавказ». Горестно, но очевидно. Недоумение вызывало другое. Нахождение женского тела рядом. Живого и, судя по всему, голого. Хотя и скрытого от меня какой-то попоной а-ля одеяло.

Прохладный утренний свет струился из окна. Было видно, как он постепенно заполняет комнату. Нехотя, понемногу, но неотвратимо. Но в гравюрных очертаниях раннего утра разобрать, что именно за тело находится рядом со мной, было невозможно.

Осторожненько, чтобы не поднять одеяло и не увидеть, кто там находится – страшно же, – я выскользнул из лежбища в сторону, встал на карачки и заковылял к двери. Только там, схватившись за косяк, поднялся и вышел в коридор.

Коридор, обезображенный пятью заплатками дверей, выглядел жалко. Одна дверь была приоткрыта, и бурчащая про себя вода сигнализировала, что цель моего путешествия там. Что же мне так страшно? Почему этот дурацкий бачок под потолком, ржавая штанга трубы так напоминают мне гильотину? Почему же я все время пью здесь, в прошлом? Это же мое прошлое. Или не мое? Может быть, есть отдельное «вообще прошлое», все то же самое, но меня нет?

Вот звоню же домой. Там этот полоумный деятель культуры. Заслуженный. Хотя почему он полоумный – он как раз нормальный. Это я никакой. Никакой. А что делать? Надо найти себя. Здесь. То есть там. Не может же быть, чтобы меня совсем не было. В конце концов, должны же быть родители, родственники, ну, в школе приятели… Какой бред. Получается, я удивлен, что не нахожу себя в прошлом, а то, что я сейчас нахожусь в этом самом прошлом, это, выходит, уже нормально?!

Вода рванула вниз. Норовя даже выскочить за пределы унитаза. Точно-точно, я же таким образом попал сюда! Дернул там у себя за сортирную цепочку и переместился! Может, и сейчас, а… Назад…

Я дернул еще. Поток опять хлынул в фаянсовую чашу. Покряхтел и иссяк. Все осталось по-прежнему.

Открыв дверь комнаты, я увидел сидящую на моем матрасе голую Ленку. Она задумчиво рассматривала полуоторванную подошву на тапке. Тем самым как бы элегантно прикрывая от гипотетических дерзких взоров потрепанную, но еще вполне живую женскую грудь. Значит, с ней. Ну, может, и хорошо. Могло же быть еще хуже. Ленка вздохнула и подняла глаза на меня.

– Сердце лифчик рвет на части, где ты бродишь, мое счастье! – укоризненно покачала головой девушка, оторвалась от тапка и достала из-за спины бутылку портвейна.

У меня ощутимо дернулся глаз. Ленка, совершенно не стесняясь, встала и пошла к столу, где переливались в лучах восходящего солнца грани стакана. Стоявшая рядом чашка, наоборот, грязным фаянсом глушила утренние лучи и выглядела мрачно и обреченно.

Я продолжал, как дурик, стоять в дверях, пытаясь оценить ситуацию.

«Интересно, я трахался с Ленкой или как… Что „или как“?! Ну или просто… Не вздумай спросить! Герой-любовник! А она, кстати, не так уж и стара. И не так уж и плоха. Тело-то совсем молодое. Личико, конечно, опухшее… Но…» – все это мгновенно пронеслось в голове.

– А где Виталик? – наконец произнес я. Рассматривая линию ее тела. А на что мне еще смотреть? На портвейн?

Я видел, что Ленке нравится ощупывающий ее взгляд.

– Мы его в театре оставили, – Ленка чпокнула пробкой от портвейна, поддев ее ножом.

– В каком театре? Мы были в театре?

– Конечно. В филиале Моссовета. Там же Вит работает. Ну, мы и зашли. После «Маринки». С Вовой-комитетчиком. А Виталика за сценой положили. Что ему таскаться туда-сюда. У него утром репетиция. А потом жрали коньяк с Раневской.

– Какой Раневской?!

– Какой… Фаиной Георгиевной, конечно.

– Как? Она же умерла давно! В смысле… Не может быть.

– Может. Думаю, она жива-здорова. Она пить умеет. Кстати, она же тебя завтра на спектакль пригласила. На главную сцену. «И дальше тишина…», спектакль. Там Плятт вместе с ней играет. Пойдешь?

Я сел за стол. Голова не то что кружилась… нет, просто ходила ходуном. Раневская, коньяк, трахал какую-то алкоголичку, хотя почему алкоголичку, нормальная девка, куртка. Я же куртку продал этому лысоватому Вове-комитетчику! Где-то я его видел раньше. Или позже. Опять дурь. Я резко махнул три четверти чашки портвейна, налитого мне Ленкой.

– Легче? – участливо склонив голову, посмотрела мне в глаза Ленка.

Я неопределенно мотнул головой. Она тоже кивнула и налила еще с полчашки.

Ленка тоже тяжело вздохнула, зажмурилась и проглотила свой портвейн. У нее выступили слезы, она смешно замотала ладошкой.

– Все. Пора на работу. И так уже опоздала.

– Ты работаешь?

– Конечно, – рылась на нашем лежбище, видимо, в поисках трусов девушка. Потом махнула рукой. – Фиг с ними.

Она потопала, как была, в коридор. Минут через десять она появилась уже в джинсах, новой футболке, слегка накрашенная и с относительно здоровым румянцем на лице. Я совсем забыл, что она живет в той же квартире, что и Виталик. В другой комнате.

– Ну я пошла, не скучай.

– А ты где работаешь?

– Тут рядом, в Мансуровском, в конторе одной. По технике безопасности.

– Как же ты пойдешь? Запах…

– Да ерунда. Сделаю губки писей и вперед. Вот тебе ключ входной, а комнату витовскую просто прикрой, тут все свои. Приходи, я буду ждать.

Мы допили остатки бутылки. Она протянула мне плоский ключ. Такие раньше назывались английскими. Я кивнул.

Девушка ушла. Оставив в комнате мимолетный запах свежего портвейна. Как интересно. Теперь в прошлом, там, в смысле тут, у меня уже есть ключи от квартиры.

День ширился, ускорялся, мчался к полудню. Я посмотрел на календарь. Понедельник 21 мая 1979 года. Неожиданно над крышами домов напротив резко, с металлической болью крикнула чайка. Я вздрогнул. Огромная грязновато-белая птица по-куриному сидела на скате соседней трехэтажки. Откуда? Хотя ну да. Забываю, что тут совсем рядом Москва-река. Ее взгляд был настолько пронзительным, что я почувствовал себя неуютно. Словно это не она смотрит на меня, не отрываясь, желтыми с красным ободком глазами, а я трусливо и подло подглядывал за ней. И она это заметила. Чайка была сильней меня, это я понял. Наконец птица презрительно раскрыла огромные, тяжелые крылья и одним взмахом вылетела из моей жизни.

Так. Что же делать?! Я впервые после попадания в прошлое, точнее, неизвестно куда, остался один. И что теперь? Долго ли продлится этот кошмар? Я поднял брошенные на пол джинсы. В заднем кармане лежали смятые десятки, пятерки, рубли. Много. Это были остатки улова после продажи куртки. Шестьдесят четыре рубля. Вполне приличная сумма. Аванс на нормальной работе в то время. Ну примерно, как мне помнится. Нехотя натянув шмотки, я вышел на улицу.

Интересно, все-таки меня там кто-то ищет или нет? Допустим, та же Ольга. Вряд ли. Я столько раз запивал-загуливал на куда более длинные сроки, и ничего. А тут нет меня всего ничего. Пару дней. В сущности, меня никто никогда и не ждал. В детстве родители, но это не считается. Вообще надо, чтобы не только кто-то ждал тебя, а и был рад тебе. Но это в идеале. Интересно. А здесь вот меня уже ждет Ленка. Любопытно. А может, она фантом? Фикция. Как и все вокруг? Ну не может меня нормальный человек ждать. Не может.

Сколько я уже здесь? Третий день, что ли. Я не понимаю. Ясно, давно ясно, что на свете нет бессмыслицы. Как человеку ни хотелось бы белиберды и бесцельности, а человеку жутко хочется бесцельности, этого нет. Все определено. «Просто так» давно отменено. Смысл есть и в комарах, терзавших меня ночью. Только пойми какой. А и не надо понимать. «И никто нам не поможет, и не надо помогать!»

Я по Метростроевской выходил к Садовому кольцу. Солнце накрыло город по самые крыши. Люди, улыбаясь, радовались московскому теплу. Заметил, что в своей красной майке с испанским быком и в джинсах я абсолютно не выделяюсь среди прохожих. Словно я не приперся из нелепого двадцать первого века, а тутошний, роднее некуда.

Очень странно и интересно. Вот спроси любого встречного-поперечного, как он представляет себе второе десятилетие двадцать первого века, он столько белиберды нанесет. Подцепленной из книжной серии «Библиотека советской фантастики». Машины, летающие по воздуху, самодвижущиеся тротуары, обжитые Марс с Луной, победа человечества над раком и другими болезнями. Некоторые наверняка расскажут бредятину про коммунизм и мир на всей планете!

А ведь этого ничего не будет для идущих мне навстречу людей. Не будет. Я же это точно знаю. Интернет, пожалуй, и мобильники, вот и все изменения. Хотя и это изобрели еще в 1960-х годах, а только в конце двадцатого века сумели наладить массовое производство. Удивительно, насколько наивен человек. Мимо меня гордо и тоже явно похмельно прошествовал высокий кудрявый парень в дорогом черном костюме «тройка». Скорее всего, студент иняза. На военную кафедру там заставляли ходить в костюмах. Было видно, что ему муторно и тяжко, но он самоутверждающе и обреченно нес голову в институт. Поравнявшись, я услышал, как тяжело он дышит. Он прошел мимо. Я почему-то обернулся. Показалось, может, кто из знакомых. На спине удалявшегося студента сиял отпечаток сапога. Большого размера. Наспинный орден. Я почему-то позавидовал этой легкости бытия.

Ладно. Надо со своими мыслями разобраться. Ну, вопрос… А что, думать, как мне жить в собственном прошлом? Причем, судя по всему, в котором меня и нет. Это, конечно, чушь. Я должен быть. Вот он я. А если я есть сейчас, то я должен быть и в прошлом. По идее. Чушь какая-то.

Надо спокойно позвонить Мундельсону. В смысле не этому деятелю культуры, а мне, мне! Скорее всего, неполадки на линии, на телефонном узле, сошел с ума сервер, взорвалась подстанция – да что угодно! Я должен там жить!

Я топал вперед. Обилие «Волг» и «Жигулей» уже не задевало взгляд, как в первые часы пребывания здесь. Да и вообще я очень быстро привык к обстановке.

Я шел и шел по Садовому кольцу. Уже справа от меня зеленел чудесный сад «Аквариум». Я бы сказал, очень нежное место. Какое-то трогательное. Когда там гуляешь, все время боишься корявым движением или словом разрушить что-то зыбкое, еле уловимое, висящее в воздухе этого парка. И поэтому очень дорогое.

Вспомнил о приглашении Раневской. Чудеса. И театр «Моссовета», главное здание, вот тут, за деревьями. Надо идти, конечно, другого раза может не быть. «Может»? Смешно. Неведомая сила, взявшая меня в оборот, вдруг возьмет и выкинет меня взад, в чахлый двадцать первый век, и я так и не увижу Плятта с Раневской на сцене.

Перебрался на другую сторону улицы Горького по подземному переходу на Маяковке. Там крутейшая лестница вверх. Видимо, ее встраивали в уже находящийся там дом. Поэтому так строго вверх она и встала. Наверху на выходе всегда раньше продавали пончики. Точно! Вот и они. Я вдруг вспомнил, что несколько дней ничего не ел. Только пил. Ну и сырок какой-то плавленый. И салат на днях. Все.

Пончики пахли. Купил полкило за 20 копеек. Я нес огромный кулек, да, да, именно кулек, мы отвыкли от этого слова. И самого понятия. Грубая серая бумага пропиталась пончиковым маслом. Оно жгло и превращало руки в скользкие клешни раков. Сахарная пудра сыпалась на джинсы. Тесто плавило нёбо. Это был кайф.

Люди шли мне навстречу по своим людским делам. А какие дела у меня? Непонятно. Интересно, там, у себя во времени, я однажды заметил, что большинство встречных-поперечных людей младше меня! Это был шок. Я тогда был потрясен этой банальщиной. Что все продавщицы, девки с колясками, водители троллейбусов, просто идущие навстречу мне люди младше меня! Понятно, что не все до единого. Но случайно проскользнувшая старушка только усиливала эффект.

А тут, в 79-м, что получается? Что и этот мужик в черном рабочем халате, видимо выскочивший из конторы на обед, и та тетка в окошке, отпускавшая мне пончики, скорее всего, уже трупы? Или древние пердуны? И как эти трупы с пердунами еще и улыбаются мне на улице? Плывут мимо меня со своими мыслями, заботами. А вот интересно, мысли людей в 79-м отличаются от моих мыслей? И куда они делись, мысли этих людей, идущих по улице Горького, черт-те сколько лет назад? Куда вообще деваются мысли? Ведь если мысль материальна, то сколько же бракованной ненужной материи вокруг! Или нужной.

Да, я продолжаю быть старше прохожих, но… Они же в реальности все старше меня на несколько десятков лет! Я даже остановился. Значит, и Ленке, с которой я спал, под семьдесят? А Виталику за восемьдесят? Какой бред.

Справа по ходу мысли торчал ресторан «София». Я потоптался у входа. Помнится, здесь было удивительное блюдо. Ассорти из молодого барашка. Приносили прямо на жаровне. Ставили на треноге перед тобой. Мясо, обсыпанное по бокам жареной картошкой и зеленью, искушающе шипело. Стоило дорого, рублей шесть, но втроем обожраться. Да почему я говорю «было»? Оно есть. Было – это же теперь, это сейчас. Странно как-то это. Нет. Или зайти? Нажрусь скоропостижно, и все. Ку-ку. А что, у меня дела? Нет. Да. Надо ехать домой. К тому дому, где я, по теории, должен жить. Если мир не перевернулся. А так как я нахожусь, между делом, в 1979 году, то он перевернулся. И там теперь обитает некто Соломон Козьмич. Следовательно…

На «следовательно» я уже заходил в кафе «Охотник», расположенное строго прямо по курсу, справа по улице Горького. Вот дурак. В «Софию» не пошел, а в «Охотник», не раздумывая, ввалился. Я сел в первом зале у окна. Народа почти не было. День. Заметив меня, покачиваясь от полноты, подошла официантка.

– Добрый день.

– Что у вас есть?

– Все.

– В смысле?

– Все. Пиво, водка. Кроме тетеревов. Их нет. В конце месяца только.

Я листал туда-сюда две странички меню в глянцевой желто-белой обложке.

– А перепелки?

– Есть.

– Парочку.

– Там есть нечего, в парочке. Возьмите лучше отбивную обычную. Свинину или медвежатину.

– Нет! Перепелки. Четыре. И сто пятьдесят «Охотничьей». Нет, двести пятьдесят. Нет, триста. Триста граммов «Охотничьей» водки. И сок. Томатный.

Официантка снисходительно хмыкнула и закосолапила на кухню. Через мгновение она принесла графинчик с коричневой маслянистой жидкостью и рюмку. Я хорошо запомнил именно эту «Охотничью» водку и перепелок. Мы сюда заходили с другом Серегой – когда? Чуть позже, чем сейчас, году в восемьдесят третьем. Те времена были устоявшиеся, незыблемые. И обстановка в кафе в 79-м мало чем отличалась от 83-го. Разве что официантка прибавила-убавила четыре года.

– Перепелки готовятся…

– Хотя бы сок… И минералки!

Официантка кивнула и принесла граненый стакан томатного сока. Черный хлеб лежал в корзинке на столе. Чуть позже передо мной появилась бутылка «Бжни».

Налил в рюмку, тупо посмотрел в стену, вылил в рот жидкость. И чуть не задохнулся. Через минутную панику в организме водка провалилась куда-то и мягко ударила в ноги. Которые сразу потеплели. По крайней мере, так показалось. Именно в ноги. А не в голову. И сидеть стало мягче и комфортней.

Тяжелая бордово-коричневая штора наполняла зал пылью. Я уставился в окно. Справа, на улице, торчал телефон-автомат. Позвонить Мундельсону сразу или потом? Не складывалось у меня в голове его проживание в моей квартире. В моей? Что значит моей?! Значит, и этот мир, реальный или нереальный, тоже мой? Вот «Охотничья» водка. Реальна? Да. Значит, через вкусовые ощущения я признаю, что вся абракадабра, вдруг окружившая меня, и есть моя Москва, моя родина. Интересно. А зависит ли понятие Родина от времени? От эпохи? Изменилось мое отношение к Родине с перемещением во времени?

Моя Родина – что? СССР, который – вот, за окном шуршит автобусом «Икарус», темнеет водкой и машет крылышками перепелок, которых мне сейчас принесут? Мелодия про кози фай, кози фай, кози фай из раздолбанного магнитофона «Весна», торчащего вон там, в углу зала на грязноватой скатерти? Или Россия, кусок вырезки из СССР, где я обитаю, обитал, точнее сказать, три дня назад?

Я вспомнил, как месяц назад, еще в прежней жизни, в двадцать первом веке, шел по Пушкинской площади. Свернул в длинный проход под арками к Козицкому переулку. И расстроился дико. Дело в том, что давно-давно, где-то рядом с нынешним 79-м, мне дали в той подворотне по шее. Точнее, по носу. Я был серьезно пьян, и мне было обидно. Потому как по роже мне сунул человек, с которым я только что выпивал. Я стоял, покачиваясь, у стены и ревел. Именно от обиды, потому что боли я не чувствовал. Какая нафиг боль после четырех портвейнов! Она пришла потом. Я хватался за окровавленный нос, облокачивался на стенку, страдал, одним словом. Так вот, своей молодой и глупой кровью я тогда случайно измазал всю стенку. Случайно. Когда много позже, лет через пять, проходил опять этой аркой, с удивлением обнаружил свое пятно. Такой автограф Миро, клякса в виде лопнувшего аэростата. И был поражен. Как это уцелело?

Потом текли годы, армия, университеты, просто жизнь, а это пятно все оставалось на своем законном месте. Оно стало моим паролем, талисманом, моим генетическим банком. Прочитав как-то о бреднях генетики, подумал, что в будущем меня можно клонировать по этим бурым, выцветшим разводам. Я регулярно топал мимо той стены, размышляя о наскальных рисунках в каменном веке, когда волосатые головорезы, пачкая грязные пальцы в кровище, изображали стада мамонтов-бройлеров. Лет двадцать пять, да больше, проходя мимо этого пятна, я думал о подобных бредятинках.

Но однажды, зайдя в этот проход, увидел, что стена побелена. От моих художеств не осталось и следа. Теперь это задник летнего кафе. Это был шок. Я понял, что именно та кровавая размазня и олицетворяла мою Родину, ради которой идут в бой, на смерть, рвутся в космос. А сейчас Родина кончилась, ее замазали. Странно, странно. Получается, что обида, боль, кровь – это любовь. К Родине? Такая же цепочка выходит. Или что-то другое, и это пятно на стене было лишь маркером моего присутствия на свете?

К чему я это вспомнил? К тому, что я боюсь ехать в «свой» дом, к Мундельсону, вдруг он там и правда живет. К тому, что принесли четыре тельца карликовых воробьев, именуемые здесь перепелками.

– Мне в цирк к семи. Хорошо бы успеть.

У меня за столиком материализовался человек.

– К семи, – повторил человек, посмотрел на часы и положил рядом с собой зеленую дерматиновую папку. Человек был в меру ушаст, слегка волосат и с собранной складками кожей на лбу.

«Ну вот, – понял я, – опять сегодня нажрусь». Это очевидные симптомы. Уши, цирк, зеленая папка.

«Синий синий и-иней лёг на провода-а, в небе тёмно-си-инем синяя звезда, только в не-еебе, в небе тёмно-синем».

Я трус. Никуда я не поеду. Ни к какому Мундельсону. Потому что боюсь осознать реальность, что меня в этом мире не видать. Судя по всему. Хотя посмотрим. Это я опять от трусости себе говорю. А буду сейчас пить с ушастым. И с цирком он пролетит.

«Синий поезд мчи-ится ночью голубой, не за синей птиицей еду, за тобой, за тобо-ою, как за синей птицей».

И-ййййяя!

Мелькнула мысль – а ведь в проходном дворе на Пушке сейчас еще нет моего кровавого пятна на стенке, по морде мне дали позже, а в том времени, где я вроде как на ПМЖ, его уже нет. Стерто и закрашено. Совсем как я, ни там, ни здесь.

«Ищу я лишь её, мечту мою, лишь она одна мне нужна-а. Ты, ветер, знаешь всё, ты скажешь, где она, она, где она».

А-аааа.


Шестая глава | Воскрешение на Патриарших | «Несколько дней одного года»



Loading...