home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Рим и варвары

Греческий и эллинистический мир, описанный в предыдущих главах, не мог не соприкасаться с обществами центрально-, северо- и западноевропейского железного века, однако торговля между ними была незначительной, а технологический обмен — весьма скудным. Именно Римской империи, начиная со II века до н. э., предстояло принести с собой культуру восточного Средиземноморья на запад и север континента. Влияние эпохи римского господства на Западную Европу было и остается огромным, но, несмотря на интерес к классическому миру мы редко обсуждаем специфику и механизм этого влияния в их собственной исторической ситуации. Позднейшее включение Греции и Рима в нашу культурную родословную только затмило реальную картину событий, сопровождавших приход римлян в Иберию, Галлию, западную Германию и Британию. Тем не менее взаимодействие столь разных культур — средиземноморской, германской и западной кельтской, — происходившее в контексте торговых отношений, завоевательных походов, оккупации и вывода войск, было центральным событием в истории западной цивилизации.

Рим был одним из государств Средиземноморья, в котором после свержения владычества этрусков в центральной Италии. около 510 года до н. э., установился республиканский строй правления. Как и многих до и после него, каждый следующий этап территориальной экспансии втягивал Рим во все новые внешние конфликты. Завоевав, поглотив или залучив в союзники все центральноитальянские племена, он обнаружил, что находится в состоянии соперничества или войны с крупными стратегическими силами Средиземноморья: Карфагеном на западе, Македонией, Эпиром и менее значительными влиятельными державами на востоке. Период наиболее стремительной экспансии Рима пришелся на отрезок между 250 и 140 годом до н. э., когда Карфаген, Македония и другие греческие государства были побеждены, а их территории аннексированы. Хотя позднее Рим продолжил захват новых земель, к 150 году до н. э. он уже являлся полновластным хозяином Средиземноморья.

Для народов Центральной и Западной Европы римская экспансия означала замену нескольких соседей и торговых партнеров на единую инстанцию военного и экономического могущества. Греческие города, рассеянные по южноиспанскому, французскому и итальянскому побережьям, карфагенские земли на севере Африки и в западной Иберии, а также этрусские территории в северной Италии были поглощены Римской империей — начиная с 140 года до н. э. именно Рим контролировал всю торговлю между Средиземноморьем и севером. Кульминация средиземноморских завоеваний совпала с внутренним мятежом под предводительством братьев Гракхов. который положил начало долгому периоду междоусобной вражды в Риме. Это остановило дальнейшее военное продвижение почти на столетие, однако не помешало развитию торговли между римлянами и западными «варварами».

С захватом контроля над средиземноморским побережьем Галлии во II веке до н. э. Рим открыл италийским винам и другим товарам дорогу в Массиллию (Марсель) и Нарбон (Нар бонну), откуда они переправлялись дальше на запад и север.

Благодаря фактически вечной сохранности сосудов для перевозки вина — амфор — и характерным чертам, указывающим на их происхождение, виноторговля того времени исследована современными учеными довольно подробно. Амфоры II века до н. э. в больших количествах обнаружены на территории южной Галлии, вдоль речных маршрутов Рона — Рейн и Гаронна — Од, вдоль Сены, на прибрежных землях Бретани, а также на берегах пролива Солент и севернее устья Темзы на юге Британии. Поставляя вино и предметы роскоши на рынок, простиравшийся до самой южной Британии, римские купцы охотно скупали на этой территории металлы, пушнину, кожи, шерстяные ткани, мед, зерно, а в Иберии также оливковое масло.

Еще одной важной статьей импорта для империи служили рабы. Захват рабов и владение ими были особенностью средиземноморского бытия на протяжении столетий, однако работа механизма, составлявшего саму основу Римской империи, резко увеличивала спрос на живой товар. Чтобы разобраться в этом механизме, нужно представлять себе, по какому принципу римляне набирали войско и на каких условиях заключали союзнические договоры, а также почему результатом этих принципов и условий становилась потребность в непрерывном завоевании.

Между 500 и 250 годом до н. э. римляне сумели занять доминирующее положение в центре Апеннинского полуострова, плодородном и густонаселенном сельскохозяйственном регионе, благодаря тактике сочетания завоевательных войн с установлением вассальных союзнических отношений. Жители включенных в состав Римского государства или зависимых областей становились полноправными гражданами Рима, гражданами без права голоса (sine suffragio) или продолжали считаться союзниками. Однако все они входили в Римско–Италийский союз и все были обязаны поставлять вооруженных солдат в римскую армию. Поскольку группа под контрольных Риму государств обладала огромными резервами живой силы, империя быстро превратилась в самодвижущуюся машину — новые завоевания добавляли новые отряды воинов, что в свой черед создавало новые возможности для завоеваний. К 264 году до н. э. у Рима имелось 150 договоров с побежденными или добровольно присоединившимися городами и областями, по условиям которых все они обязывались предоставить в его распоряжение определенный воинский контингент. Войны оказались эффективным способом инкорпорировать обретенных союзников в состав подконтрольного Риму политического целого и могли вестись со сравнительно небольшим риском для самого Вечного города.

Если завоевания и экспансия были очевидно выгодны Риму, почему в этот процесс втягивались его союзники? Дело в том, что заключенные Римом соглашения оговаривали для союзников право на определенную долю захваченной добычи, включая землю и движимое имущество — италийцы получали наделы в Гкллии, Испании и множестве других земель. Экспансионизм союза под предводительством Рима кто-то сравнил с поведением банды разбойников — до тех пор, пока она продолжает заниматься своим делом, все получают долю от награбленного; стоит процессу прекратиться, банда распадается сама собой. Римские союзники получали безопасность, защиту и часть трофеев в обмен на участие в военных походах.

Эта самовоспроизводящаяся система позволила Риму разгромить Карфаген и подчинить конфедерации эллинистического Востока, однако в конечном счете проверенный механизм начал давать сбои. Землевладельцам Италии, обязанным служить в войске, приходилось постоянно участвовать в заморских кампаниях, которым, казалось, не видно конца. Продолжительное отсутствие хозяев мелких наделов приводило к аккумуляции этих наделов в составе крупных имений, в которых, за недостатком свободных работников, трудились преимущественно рабы — количество рабов, к примеру, в правление Августа оценивается от миллиона на все четырехмиллионное население полуострова до двух миллионов на шестимиллионное. В I веке до н. э. сельскохозяйственное производство в Италии было высокоприбыльным делом, землевладельцам и купцам требовалось как можно больше рабов и рынков сбыта, и варварские страны представляли собой превосходный источник того и другого. Диодор Сицилийский, например, так объяснял связь между рабо- и виноторговлей: «Италийские купцы пользуются страстью галлов к вину: они… извлекают из торговли неслыханные барыши, доходят до того, что за амфору получают раба, то есть покупатель отдает своего слугу, чтобы оплатить выпивку».

Торговые отношения между римлянами и Западной Европой обрели такой масштаб, что некоторые римские купцы стали перебираться на жительство в наиболее крупные галльские оппидумы, где было еще удобнее заниматься обменом тканей, вина и предметов роскоши на шерсть, зерно и рабов.

Однако эти явно взаимовыгодные отношения Рима со своими западными соседями не сумели пережить амбициозных стремлений Юлия Цезаря и искушения богатством, превосходящим то, что дает обыкновенная торговля. После 88 года до н. э. в результате гражданского конфликта, охватившего всю Италию (и известного как Союзническая война), Рим раскололся на фракции, поддерживающие одного из двух влиятельных полководцев — Мария или Суллу. Сперва один, а затем другой подчинили город своей власти и устроили жестокую расправу над сторонниками врага. Сулла, которому удалось взять верх, приказал казнить 6 тысяч человек во время своего выступления перед сенатом. Попирая один за другим республиканские обычаи, диктатор (таков был официальный титул Суллы) поощрял доносы и ответные убийства, лишь бы они совершались его именем. Мрачным эхом афинского режима Тридцати стало опубликование Суллой списков (проскрипций) врагов государства, за голову которых обещалась награда всякому, взявшемуся их выследить и убить.

В правление Суллы вместе со многими другими членами элиты Юлий Цезарь удалился в изгнание и вернулся в Рим только в 78 году до н. э. В 60 году до н. э. ему удалось сформировать триумвират правителей с Помпеем и Крассом. Но главным, что требовалось Цезарю в империи, которая все больше и больше переходила под власть военачальников, был контроль над легионами. Он убедил римский сенат, что германские племена рейнского левобережья и гельветы, обитавшие на территории нынешней Швейцарии, двигаются на запади что Гкллия падет под натиском германских варваров, если Рим не возьмет эти земли под свою опеку. В тот момент римляне скептически отнеслись к словам Цезаря, полагая так называемую угрозу лишь удобным поводом для захвата дополнительных полномочий. Тем не менее в 59 году до н. э. сенат сделал Цезаря наместником Цизальпийской Галлии и Иллирии, а на следующий год отдал приказ о вторжении в Галлию.

Римский поход в Галлию занял семь лет, и это были годы ожесточенной борьбы, когда любого осмелившегося оказать сопротивление лкдало полное уничтожение. В 56 году до н. э. Цезарь приговорил старейшин племени венетов к смерти, а все племя продал в рабство; из 60 тысяч войска белгов после сражения с римлянами уцелели только 500 человек, причем из 600 членов племенного совета выжили лишь трое; адуатукам оборона своего оппидума обошлась в 4 тысячи погибших, оставшиеся 53 тысячи были также проданы в рабство; карнутов, которые казнили проживавших среди них римлян–купцов, ждало массовое истребление — от сорокатысячного племени остались только 800 человек. По оценке Плутарха, в течение кампании были убиты около миллиона галлов и еще миллион обращены в рабов. Хотя прочие провинции захватывались с целью получения экономических выгод, хозяйство и социальная структура Галлии были уничтожены и оставались бесполезными для римлян на протяжении жизни двух поколений.

Цезарь завоевал преданность войска, однако, чтобы получить абсолютную власть в Риме, ему пришлось развязать гражданскую войну, на время которой (и в продолжение террора, развязанного после убийства Цезаря в 44 году до н. э.) дальнейшие завоевания были приостановлены. В 12 году до н. э. Август, наследник Цезаря, предпринял попытку отодвинуть рубеж империи дальше на восток, до самой Эльбы. Однако в отличие от галлов, оседлых земледельцев, германские народы вели более мобильный образ жизни и были гораздо лучше подготовлены к войне. После попыток экспансии на север и на восток граница римских владений стабилизировалась по Рейну и Дунаю.

Во время Галльских войн Цезарь дважды отряжал экспедиции в Британию — в 55 и 54 годах до н. э. С южными и восточными племенами, для которых римское завоевание Галлии обернулось крупной экономической выгодой, он сумел заключить союз. Римские купцы с товаром теперь отправлялись на север по Рейну, после чего пересекали Ла–Манш и прибывали в устье Темзы, где торговали с обитателями Эссекса и Восточной Англии — триновантами и иценами. Дороги, построенные по всей Галлии, сделали сухопутный маршрут более предпочтительным. что в свою очередь привело к упадку атлантических судоперевозок. Однако то же самое развитие торговли и транспортной инфраструктуры делало Британию лакомым куском для любого римского политика, желающего повысить свой авторитет. В 43 году до н. э. император Клавдий отдал приказ о вторжении в Британию, и довольно скоро остров был оккупирован — на север до самого Хамбера, и на запад до Северна. Местные восстания валлийцев и иценов убедили императора Агриколу обеспечить римское присутствие по всему острову — единственной не покорившейся Риму областью остался крайний север.

Римские завоевания питались амбициями полководцев, системой вознаграждений для союзников и, все больше и больше, денежным интересом. В правление Августа (27 год до н. э. — 14 год н. э.) население города Рима составляло почти миллион человек, и самой насущной нуждой империи было прокормить множество горожан. Причем эта задача носила совсем не теоретический характер — ее решение было вопросом политического и физического выживания. Императору и сенаторам, жившим рядом с римским народом, приходилось устраивать щедрые раздачи хлеба и зерна — голод среди горожан привел бы к массовому недовольству беспорядкам, а возможно, и более пагубным последствиям. Пшеница поступала в Рим со всех уголков империи, и на этом промысле некоторые римляне создавали целые состояния. Цицерон утверждал, что Рим вел войны ради своих купцов; но поскольку многие из этих купцов были членами сената, получалось, что те, кто принимал решение о начале походов, на них же и наживались.

Таковы хронология и мотивация римского покорения Запада. Остается прояснить, какой эффект эти завоевания оказали на народы, культуру и цивилизацию самой Западной Европы. Что не удивительно, дать такую характеристику неимоверно сложно, и она бесконечно далека от традиционной картины, согласно которой римляне принесли свет цивилизации в нецивилизованную часть мира и после своего ухода оставили ее во тьме невежества. Для начала следует познакомиться с образом римлян в их собственных глазах — с тем, что они думали о Риме и о его месте в мире. Естественно, поскольку авторами произведений, отражающих такую самооценку, были патриции, правящий класс римского общества, напрасно пытаться составить по ним представление о взглядах простых римлян; тем не менее они позволяют нам понять людей, которые стояли во главе республики и империи.

Ко времени правления Августа Средиземноморье целиком подчинялось Риму, однако жизнь этого региона по–прежнему вдохновлялась интеллектуальной энергией эллинистической Греции. Римляне преклонялись перед культурой восточного соседа: состоятельные граждане отправляли своих сыновей за образованием в Александрию, Пергам и Эфес, республиканские власти использовали сочинения греческих философов при создании законов, главные боги римского пантеона копировали черты греческих аналогов, и даже свою родословную римляне возводили к центральному мифическому событию греческой культуры — осаде Трои. Октавиан Август вместе с другими членами патрициата чувствовал, что Риму необходима мощная самостоятельная культура, некое начало, сплачивающее граждан и наделяющее смыслом ту уникальную ситуацию, в которой им довелось жить. Хозяевам мира требовалось объяснить себе не только, как должно править, но и почему править написано им на роду.

Цивилизация. Новая история западного мира
Цивилизация. Новая история западного мира

Провинции Римской империи

Римляне верили, что основателями их города были две легендарных личности, Эней и Ромул. Но если Эней был троянским царевичем, который спасся из осажденного города и после долгих странствий основал новую Трою на берегах Тиб- ра, то Ромул, воспитанный волчицей, был главарем шайки разбойников. Римляне, таким образом, являлись наследниками расы героев, потомками полубога, и одновременно наследниками коварного грабителя и убийцы.

В эпоху Августа Вергилий превратил эти легенды в эпическую поэму «Энеида», из которой римляне узнавали, что Юпитер, отец всех богов и людей, лично повелел основать Рим и даже предначертал правление в нем боготворимого августовского предшественника: «Будет и Цезарь рожден от высокой крови троянской, власть ограничит свою Океаном, звездами — славу, Юлий — он имя возьмет…» [7] С «Энеидой» римляне обрели собственный гармоничный миф, а также литературный шедевр, стоящий в одном ряду с греческими эпоса- ми. Они уже давно чувствовали особую избранность своего народа, и Вергилий подтверждал их правоту. Наряду с его эпосом предметами гордости и изучения римлян становятся история Рима с древних времен, написанная Титом Ливием, а также латинская поэзия Овидия и Горация.

Образованные римляне с готовностью становились продолжателями сократовской рациональной традиции — они тоже хотели знать, в чем должна заключаться добродетельная жизнь. Концепция, которая сильнее других привлекала ученых и благородных мужей Рима, принадлежала философской школе стоицизма. Стоики верили в главенство разумакак в человеческих делах, так и в мире вообще, но особенное значение придавали деятельному отношению к жизни. Они полагали, что любой человек, вне зависимости от положения в обществе, в любых обстоятельствах должен делать лучшее, на что способен. Человеку стоит не приманивать удачу при помощи молитв и обрядов, а в каждый данный момент стараться оказаться на вершине ситуации. Действуя в таких рамках, настоящий стоик мог оставаться не только добродетельным, но, казалось, даже свободным от превратностей рока и прихотей богов — если ты мог сохранять себя в любых обстоятельствах, ты был в своем роде избавлен от их давления.

Стоики также считали, что высочайшая добродетель приобретается вместе с мудростью. Знание, когда и как поступать, вместе с углубленным пониманием устройства мироздания, были важными предметами стоического образования. Однако стоицизм не сводился к определенному своду знаний и правил поведения, он, как и любая другая античная философия, содержал также духовную составляющую. Стоики почитали традиционных римских богов, но, к примеру, Цицерон считал, что поклоняться Юпитеру и Марсу—скорее, его обязанность как римского жителя, нежели священный долг. Он и другие стоики верили в единого бога, или духа, который пронизывает собою весь мир и каждого человека, а не существует от мира отдельно. Любой носит в себе частицу бога и потому находится с ним в родстве, обладает искрой высшего вдохновения.

Из этих разных элементов стоицизма возникал образ жизни, который был доступен всякому человеку, а его учение о божественном объединяло всех людей как совокупное порождение и воплощение высшего существа. Вера в то, что все люди являются братьями и что у каждого есть возможность прожить хорошую и добродетельную жизнь, оказывалась столь же универсальной, как Римская империя, которая в сознании ее граждан обнимала весь мир. И хотя эта концепция выглядит чем-то весьма далеким от реальной жизни основной части тогдашнего населения империи, ее посыл заключался в ином — стоицизм, подобно большинству религий и философий Древнего мира, не являлся моральным кодексом, а был еще одной попыткой человека понять, как жить. В сочинениях Сенеки, Цицерона, Плиния находится место и забавным случаям, и практическим советам, и интригующим подробностям, однако главным образом они все-таки посвящены центральному вопросу: как следует жить добропорядочному человеку. И если вергилиевское подражание Гомеру кажется несколько притянутым, изготовленным на заказ, Сенека и Цицерон, как правило, непосредственны и злободневны — политики, погруженные в самую гущу общественной жизни, писатели, погруженные в процесс развития языка, который вдруг оказался способен передавать и монументальные декларации имперского могущества, и творческую поэтику Овидия и Горация, и пытливый рационализм мыслящей части римского благородного сословия.

Римляне были бесконечно поглощены собой и глубоко увлечены вопросами должного и справедливого. Их интересовало, почему им удалось покорить весь мир, и хотелось понять, как надлежит управлять. Они спорили о том, является ли добродетель врожденным свойством или достигается только правильным воспитанием; ставили репутацию человека выше его богатства; горячо обсуждали практические противоречия, возникающие между дружбой, преданностью, справедливостью и публичным служением.

В целом стоицизм стал отражением характерного для Римской империи этического настроя. Во–первых, добродетельная жизнь должна проживаться в реальном мире, а не в раздумьях о некоем абстрактном идеале; добродетельный человек — человек активный, хотя и посвятивший определенное время изучению мира и преумножению знаний. Во–вторых, человек должен искать универсальные ответы на универсальные вопросы. У римлян, завоевавших половину мира, присутствовало чувство общности человеческой природы — теоретически римским гражданином мог стать любой житель империи. Вера в человеческое братство, являющееся следствием происхождения всех от единого бога, придавала дополнительный вес идее Рима как некоей неопределимой сущности. которую долг повелевает защищать и сохранять любой ценой. Если бы римляне попросту стремились к захвату всего, до чего могут дотянуться. Рим наверняка остался бы в истории либо мелким античным царством, либо недолговечной империей. Римская империя смогла продолжить себя в веках, потому что для большинства римлян она выражала общее человеческое начало и. следовательно, воспринималась как сила на стороне добра.

Римляне верили, что конфликты с другими государствами провоцировались извне и что, будучи вынужденными захватывать чужие земли, они приносят с собой все блага римской цивилизации. Это убеждение было кодифицировано в кодексах жрецов–фециалов, тогдашнем варианте международного права, которое запрещало войну как акт агрессии и вводило понятие справедливой войны. Римский историк Тйт Ливий старательно подчеркивал, что Рим никогда не отступал от этого закона, — дав повод Гиббону саркастически заметить позднее, что «обороняя себя, римляне покорили целый мир». Специфически римским понятием, которое лежало в основании фециального права, было понятие fides, то есть добросовестности и справедливости в употреблении силы. Льстя римским правителям, философ Панаэций с Родоса и другие превозносили их исключительную и благородную приверженность сочетанию принципов fides и стоицизма. Такая лесть лишний раз убеждала римлян в собственном превосходстве и избранности. Как вера греков в особенную добродетель заставляла их воевать иначе, чем прагматически настроенных противников, римлян вела в бой честь и слава родины, неколебимая убежденность в том, что своими победами Рим несет благр для человечества.

Как бы то ни было, реальный город Рим и Рим идеальный поразительно отличались друг от друга. В правление Августа на участке земли в 146 гектаров, зажатом между холмами и Тибром, проживали почти миллион человек. Большой форум и примыкающие к нему здания базилики и курии, где протекала административная, деловая и юридическая жизнь города. были безнадежно перенаселены почти с самого времени их постройки. Эта проблема частично решилась за счет устройства других, не менее величественных общественных пространств и возведения амфитеатров вроде Колизея, однако за потрясающим великолепием фасадов публичных зданий для всех, кроме крохотной горстки римлян, жизнь оставалась убогой и опасной. Если богатые могли селиться в виллах на Квиринальском холме, от которых вела прямая дорога к за городным поместьям, то большинство ютилось в четырех–пятиэтажных многоквартирных домах — холодных, неосвещенных, переполненных крысами трущобах. Для этих строений с деревянным каркасом, которых в Риме IV века н. э. насчитывалось, судя по сохранившимся свидетельствам, порядка 40 тысяч, пожар и обрушение представляли вполне реальную угрозу.

Рим отличался от других городов империи не только беспорядочным ростом, огромным населением и многоквартирными домами. Особенными были и сами римские жители. Несмотря на отстроенный и действующий городской центр, в Риме помимо строительства почти отсутствовали городские индустрии. Город существовал за счет сбора налогов с провинций и колоний, и сменявшие друг друга правители вынужденно шли на нормированную раздачу хлеба для огромного множества безработных. Лозунг «Хлеба и зрелищ» являлся отнюдь не циничной формулой умиротворения масс, а выражением реальной и насущной политики. Объем поставок пшеницы из колоний, который требовался Риму ежегодно, составлял от 200 до 400 тысяч тонн; раздачи зерна при Августе рассчитывались на 350 тысяч горожан мужского пола.

Беспочвенность римского городского бытия проявилась в тот момент, когда политические функции отошли новой столице императора Константина в 330 году н. э. Население бывшего центра мира стремительно сократилось, а когда империя наконец рухнула, он и вовсе утратил свое значение — в IX веке в нем насчитывалось меньше 20 тысяч жителей.

Черта римской жизни, которую нелегко осмыслить в привычных нам категориях, — взаимоотношения между правящим классом патрициев и простыми гражданами, или плебсом. Хотя патриции держали в своих руках контроль над Римской республикой, а затем империей, они опирались на поддержку и согласие плебеев. В начале римской истории плебеи, бывшие общинники, сумели продемонстрировать силу, объединившись между собой и пригрозив отделением от Рима. Это крупное возмущение было улажено благодаря учреждению института должностных лиц— трибунов, — избираемых на народных сходках (консилиях), на которых плебеи могли выбирать себе должностных лиц–трибунов. Возникшая политическая структура имела шанс развиться в обычное народовластие, однако этого так никогда и не произошло. В этом заключен принципиальный момент римской политической истории: если в начале республиканского строя в 510 году до н. э. демократия была реальной возможностью для любого средиземноморского государства — существовало вполне достаточно «рабочих моделей», — то к его концу все реальные демократии уже сгинули под имперским натиском самого Рима, а новой реинкарнации демократического устройства оставалось ждать еще 18 столетий. В действительности, хотя у народных собраний теоретически имелись полномочия принимать собственные законы, а трибуны обладали особой неприкосновенностью, патриции-сенаторы всегда оставляли последнее слово за собой. Богатые плебеи и влиятельные трибуны негласно допускались в сенат, а мнение собраний склонялось в нужную сторону подкупом и покровительством. В имперскую эпоху плебейское влияние ограничивалось легионами — позднее этим с успехом воспользовались те императоры, кто не жалел усилий для обращения этого влития к своей выгоде.

Если политические интриги оставались инструментом контроля, без которого патриции не могли обойтись вовсе, то один элемент римской жизни сплачивал патрициат и плебс воедино — война. С самого начала право решения для плебеев распространялось лишь на гражданские дела, тогда как вопросы войны целиком являлись прерогативой сената и консулов. В конце III века до н. э. Пунические войны против Карфагена, развернувшиеся на огромном пространстве — в Испании, южной Франции, Италии, Сицилии и Северной Африке, — поставили Рим на грань выживания; только в одном сражении при Каннах в 216 году до н. э. погибли 50 тысяч римских солдат. Этот конфликт потребовал выдающихся усилий администраторов, прозорливости военных стратегов, сметки финансистов и ловкого маневрирования дипломатов. Стало необходимым расставить на все эти позиции в исполнительной власти действительно сведущих людей, и, в итоге, сенат поневоле превратился в республиканское правительство, а сенаторы —в разработчиков и исполнителей римской внешней политики. Говоря современным языком, они приняли на себя обязанности министров обороны и иностранных дел, штабных чиновников, дипломатов и военачальников. Связь политиков с армией имела и чисто служебный аспект — чтобы занять политическую должность, молодой человек должен был отбыть трибуном легиона определенное количество кампаний, как правило покрывавших срок в 10 лет. Способность командовать на поле боя была принципиальной составляющей легитимности любого правителя.

Патриции могли занимать себя вопросами о том, в чем должна заключаться добродетельная жизнь и как победы римского оружия должны уравновешиваться этическим влиянием римской цивилизации, однако подлинным инструментом распространения культуры Рима в окружающем мире была армия, а подлинным строителем империи—военная машина. Римское войско сперва формировалось как войско граждан и состояло преимущественно из тяжеловооруженной пехоты (гоплитов) — воплощая собой ту же модель, что и афинское и спартанское (которые в свою очередь сохраняли черты традиционных племенных ополчений). Составлявшие основной костяк граждан мелкие землевладельцы шли на войну добровольцами, то есть безвозмездно, и вооружались за собственный счет Как бы то ни было, к IV веку до н. э. Риму пришлось начать платить солдатам, которые воевали все дальше и дальше от родины, и именно таким образом было положено начало крупнейшей профессиональной организации из всех, когда-либо известных миру. Два этих слова — «профессиональная» и «организация» — целиком выражают руководящий дух римской армии и объясняют причины ее успеха. За девять столетий через эту громадную организацию прошли миллионы людей со всех уголков Европы, Ближнего Востока и Северной Африки. Естественно, наиболее совершенными носителями военной философии являлись профессиональные центурионы и солдаты, которые не имели других устремлений кроме как провести жизнь в походах и сражениях. Однако милитаристский дух пронизывал все слои римского общества, отзываясь даже в римском искусстве и технологическом развитии: триумфальные арки сооружались в память боевых побед и победителей, дороги и великолепные акведуки соединяли гарнизонные города, а амфитеатры возводились для военных парадов, инсценировки знаменитых сражений и проведения зрелищных и жестоких рукопашных боев.

Рим находился в состоянии войны почти непрерывно на протяжении 900 лет, и пока ему сопутствовала удача на поле боя, сенат и императоры держали власть в своих руках, а о демократии не возникало и речи. Римская армия покорила Карфаген и эллинистические державы, жестоко подавляла любую силу, решившую встать на ее пути, строила дороги и акведуки прямо по территории враждебных стран, не считаясь с неудобствами естественного ландшафта. — она неуклонно навязывала свою волю народам, географии и культуре соседей. Что же произошло с этой самоуверенной милитаристской, полугородской цивилизацией, имевшей письменность и феноменально отлаженное административное устройство, когда она вплотную столкнулась с мелкими и разрозненными, занятыми сельским хозяйством, рыболовством и торговлей общинами Западной Европы?

Завоевание, торговля и дороги превратили почти всю Европу, включая непокоренные Римом земли, в единую экономическую систему, а что касается покоренных территорий, то на них дополнительным унифицирующим фактором служил единый свод законов, соблюдение которых регулировалось из одной властной инстанции. Оккупация запада шларука об руку с урбанизацией. Хотя в западных кельтских со обществах к тому времени уже существовали оппидумы — крупные ремесленные, производственные и торговые поселения, — римляне принесли с собой городскую жизнь иного типа. Римские города либо строились с самого начала, либо категоризировались постфактум в рамках иерархической структуры. Важнейшими из них были «колонии» (colortiae) — Лугдунум (Лион), Камулодун (Колчестер), Линдум (Линкольн) и другие, — создаваемые для римских граждан, преимущественно отставных легионеров, которые женились на женщинах из местных племен. Вторыми по рангу были «муниципии» (munfcfpia) — к примеру, Веруламий (Сент–Олбанс), — жители которых пользовались определенными привилегиями, небудучи полноправными гражданами. В обмен на уплату налогов, самоуправление и общее сотрудничество с римскими властями они получали средства на публичное строительство и отправление других муниципальных функций. Местные лидеры выбирались на руководящие должности (получая при вступлении в них римское гражданство) и брали на себя ответственность за разбор всех мелких криминальных и гражданских дел. а также за поддержание в порядке общественных зданий. Любой спор, затрагивающий двух римских граждан, а также серьезные преступления передавались в римские суды, заседающие в колониях. Ниже прочих городов стояли «цивитас» (civitas), которые являлись центрами племен, полностью признававших власть Рима. Несмотря на некоторую степень местной автономии, муниципии и цивитас часто строились на новых местах— римляне находили прежние оппидумы непригодными для своих целей. Вокруг многих городов воздвигались защитные стены, однако местному населению всегда отводилось определенное место внутри.

Как можно было внедрить подобную городскую систему на преимущественно сельскохозяйственной территории? Понять это позволяет изучение функций римских городов и особенностей их экономики. Во–первых, города были административными, военными и жилыми центрами. Во–вторых, римские чиновники и особенно римские легионеры (как служащие, так и отслужившие) создавали огромный спрос на местные услуги и обладали исключительной платежеспособностью. Многие города кормились за счет легионерского жалованья и пенсий, а их жители привлекались как поставщики продовольствия, предметов быта, наемного труда и развлечений — всего, что требовалось мужчинам, получавшим хорошие деньги и имевшим возможность их потратить.

Как бы то ни было, внутри этой унифицированной системы существовали местные отличия, которые обуславливались степенью принятия и усвоения римской культуры, — опираясь на результаты раскопок на территории Иберии, Гоплии и Британии, сегодня мы понимаем сложные и многое объясняющие закономерности этого процесса. Так, если римляне и латиняне, поселявшиеся на плодородном юге и востоке Иберии. строили или переустраивали города по собственному вкусу, то на неприветливом севере и западе, где было сильно сопротивление природной среды и населения, города и социальные структуры остались преимущественно незатронутыми римской оккупацией.

В Виспаске (нынешнем Алжуштреле) на юге Португалии особенности организации и работы местных серебряных и медных рудников дошли до нас зафиксированными на бронзовых табличках. Рудники принадлежали римскому государству, однако местные жители могли получить откуп на работу и тем самым не прекращать своих традиционных занятий.

Государство также владело правами на коммерческую деятельность на рудниках и в городе, поэтому те. кто желал содержать термы, торговать или обрабатывать руду, должны были обращаться к властям за лицензией или концессией. Иными словами, хотя римское право и административная система затрагивали почти любой аспект жизни обитателей запада и севера, пока налоги исправно платились, последние были предоставлены сами себе. Если судить по характеру строений и городской планировке, именам гражданских вождей и сохранению древних обычаев, складывается впечатление, что местное население практически избежало какого-либо культурного влияния со стороны Рима.

Похожую картину можно наблюдать в Британии, которая была завоевана на 200 лет позже Иберии. Юг и восток острова быстро перешли под власть Рима, а север и запад превратились в милитаризованную зону, причем крайний север избежал даже этой участи. На первом отрезке завоевания была оккупирована область южнее Хамбера и восточнее Северна.

Впоследствии, уже в конце I века н. э.. римляне продвинулись в глубь Уэльса, а на севере дошли до долины между Клайдом и Фортом, позже отступив до линии Адрианова вала. Крепост ные и гарнизонные города в Британии строились римлянами с широким разбросом (к примеру, в Честере и Йорке), новые дороги соединяли их с оборонительными рубежами. Там, где эти, а также находившиеся в мирной зоне города пред назначались для расквартирования войск или выполнения административных функций, они планировались по римской модели, однако даже на этих территориях многие поселения аборигенов остались незатронутыми римской оккупацией.

В милитаризованной же зоне к северу от Хамбера и к западу от Северна и Экса романизация или вовсе, или почти не сказалась на местных поселениях и обычаях. Так. археологи отметили разительный контраст между племенем думнонов на юго–востоке Англии и их непосредственными соседями на востоке — дуротригами. Поселения думнонов не несли черт римского влияния, несмотря на присутствие римской крепости в Эксетере, и на их землях почти не обнаружено римских монет. Дуротригов же романизация коснулась сильнее: они взяли у завоевателей строительство прямоугольных в плане зданий вместо прежних круглых, употребляли римские деньги и переняли некоторые культурные привычки. Если, весьма вероятно, такая разница объяснялась сознательным отказом думнонов от римских обычаев, то мы можем сделать законное предположение об устойчивости их собственной культуры, которая, как мы можем предположить, в свою очередь уходила корнями в экономическую и социальную независимость атлантических приморских сообществ, описанных в главе 1.

В областях, более открытых для римского культурного влияния, завоеватели специально стимулировали приобщение местной верхушки к обычаям своих хозяев. О реакции некоторых бриттов Тацит язвительно замечает следующее: «Агрикола частным образом и вместе с тем оказывая поддержку из государственных средств… настойчиво побуждал британцев к сооружению храмов, форумов и домов… те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по–нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало–помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам. И то, что было ступенью к дальнейшему порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными, образованностью и просвещенностью». [8] Включение местной элиты в римскую систему часто осуществлялось посредством усыновления знатными римскими семьями местных юношей, в дальнейшем отсылавшихся в Рим для получения образования. Сельская местность в мирной зоне быстро покрывалась римскими, или римско–британ- скими, виллами. В отличие от итальянских загородных резиденций, они были функциональными, приносящими прибыль хозяйствами и, как правило, возводились бриттами, подражавшими римскому стилю, включая орнаментальную мозаику и строительство бань. С другой стороны, очевидно, что обитателями этих британских вилл нередко оказывались отставные легионеры и имперские чиновники.

Более глубокое усвоение римской культуры можно видеть на территории Галлии, где римское заселение происходило гораздо интенсивнее. К моменту вторжения войск Цезаря серьезное присутствие Рима в Галлии продолжалось уже больше столетия. Тот факт, что ее южные области были римскими провинциями, а также торговые отношения, поддерживаемые по речным маршрутам Роны, Луары, Ода и Гкронны, изрядно способствовали тому, чтобы сделать римскую культуру и римские товары доступными для галлов. После покорения Галлия была разделена по племенному принципу, а дороги связали ее центр Лугдунум (Лион) с Булонью на севере, атлантическим побережьем на западе. Кельном и Рейнской областью на северо–востоке. Римляне построили муниципии и цивитас в центре каждой племенной территории, выросший объем торговли привел к возникновению новых портов вдоль рек и океанского побережья. Гкллия стала стартовой площадкой как для вторжения в Британию и Германию, так и для установления с ними торговых отношений, и теперь в ее торговой и транспортной системе постоянно циркулировало огромное количество товаров.

Все западные провинции снабжали Рим металлами, пушниной, шерстяными тканями и зерном, а также солдатами и рабами. Поставки живой силы в армию шли со всех уголков империи, рабы же либо трудились в родных провинциях, либо перевозились на юг, чтобы удовлетворить ненасытный аппетит Рима. Рабов использовали в качестве чернорабочих, строителей, в сельском хозяйстве и в домашнем услужении. По сохранившимся свидетельствам можно сделать вывод, что в серебряных копях испанской Картахены были заняты порядка 40 тысяч рабов, а на открытом рынке (составлявшем лишь незначительную долю от общеимперского объема работорговли) ежегодно продавали до 250 тысяч человек; согласно Страбону, через невольничий рынок в Делосе ежедневно проходили 10 тысяч единиц живого товара.

Мой краткий очерк способен лишь намекнуть на всю сложность, которая характеризовала взаимодействие между римской культурой и коренными культурами Запада. Оккупация принесла с собой городское строительство, новые технологии и великолепную архитектуру а также предметы роскоши и крупномасштабную систему социальной организации. Местным жителям была предоставлена определенная степень автономии, и, по крайней мере, некоторые из них переняли римские привычки и усвоили внешние проявления римской культуры. Однако в общем и целом оккупация была оккупацией, а не вторжением с последующим заселением. Административная система, несмотря на всю свою гуманность, поддерживалась силой оружия. Когда богатый король иценов Прасутаг умер в 59 году н. э., половина его королевства отошла по завещанию Риму, а другая половина была поделена между двумя дочерьми. Подробности не вполне ясны, но последующий полный захват королевства иценов очевидно состоялся вразрез с договоренностями между империей и местными вождями и, возможно, включал в себя унижение королевских дочерей и насильственное принуждение к браку. Вдова Прасутага Боудикка возглавила восстание, которое было подавлено римскими войсками. Подобные восстания не были частыми, однако сам их факт демонстрирует, что терпимость к местным обычаям соблюдалась лишь тогда, когда они не нарушали римских интересов. На туземные культы также смотрели сквозь пальцы лишь до тех пор, пока они не становились символом сопротивления. Друидические сообщества на Англси были уничтожены, а их священные места и рощи осквернены; точно так же целенаправленно вырубались священные леса в Гкллии и других областях.

По–настоящему обоюдная трансформация римской и западных культур проявилась в IV веке н. э., когда имперская оккупация подошла к концу. Исчезновение римского протектората породило интересную ситуацию, очень далекую от той упрощенной картины торжества хаоса, которая известна нам из традиции. Для Рима как политического образования была свойственна одновременно открытость и закрытость. Доступ к высшим властным позициям строго охранялся, но отличившихся чужаков (не–римлян и не–патрициев) иногда приглашали войти в сенат, звали на консульское или даже императорское место; римский закон был единообразен и непреклонен, но его принятие открыто обсуждалось и он проводился в жизнь местными властями; римское войско было одновременно стражем и воплощением чужого и далекого государства, но солдаты в него набирались со всех уголков империи.

Орды варваров, которые ломились в ворота империи, прежде чем снести их и заполонить все вокруг, на самом деле во многом состояли из бывших торговых партнеров, союзников, наемников и вербовщиков, работавших на римское государство. Ко времени исчезновения Западной Римской империи в конце IV века на службе у императора было больше готских воинов, чем римских легионеров. На севере Англии согласованное вторжение саксов, пиктов и скоттов в 367 году н. э. отразили, но местные земледельцы–воины сумели захватить римские крепости Адрианова вала. Племенам приграничья позволялась, или присваивалась ими фактически, большая автономия, они формировали государства, связанные с Римом договорными отношениями, а из числа скоттов и атекоттов, которые номинально считались врагами Рима, набирались полки, служившие в армии императора Гонория (395-423 годы). Восточное побережье Англии было уязвимо для набегов с севера и из-за Северного моря, однако римские власти приглашали саксов селиться на территории восточного Йоркшира, награждая их за военную службу земельными наделами и таким образом обращая врагов империи в ее защитников.

Из сказанного видно, что римское отступление должно было быть неоднозначным процессом, по–разному сказавшимся на разных областях. Очевидно, что в Британии римская культура после отступления не сохранилась и что на территории бывшей мирной зоны культура германцев–саксов быстро стала доминирующей. На территории милитаризованной зоны и непокоренной части Шотландии, Уэльса и Корнуолла мощная атлантическая культура бронзового и железного веков, не поддавшаяся римскому влиянию, устояла и перед влиянием саксонским. Почему же обитатели юго–вос- тока Британии столь легко расстались со своим римским прошлым и с такой видимой готовностью приняли новые саксонские обычаи? Почему латинский язык, каменное строительство, римская система законов и физические следы империи исчезли практически без следа?

Мы можем только предполагать, что римская культура оставалась чуждой для населения Британских островов, северной и западной Галлии, Иберии, западной Германии и других мест, переживших оккупацию, а затем стремительно «де–романизировавшихся». Система римских городов была искусственно навязанной и поддерживалась гражданскими и военными ассигнованиями, исходившими из Рима. Эти города не были естественной формой поселений, возникшей из нужды в торговле, ремеслах, совещательных собраниях и совместной самозащите — они являлись узлами организующего механизма, предназначенного охранять оккупационный режим и отправлять потребности империи. Когда войска и чиновники ушли, смысл существования городов исчез вместе с ними.

Несмотря на все заигрывание с элитами покоренных стран, попытки их ассимиляции, римская культура в Западной империи, по–видимому, не сумела проникнуть в жизнь простых людей. Одной из причин этого, помимо естественной разницы в культурном мировосприятии между Средиземноморьем и атлантическим западом, возможно, послужил ее патрицианский характер. Народ Рима, с его домашними божествами и семейными обрядами, безусловно имел собственное культурное лицо; однако его особенности оказались погребены под напластованиями культуры, которая частично была позаимствована у эллинистического мира, а частично специально сконструирована римским правящим классом. Если классическая греческая культура зарождалась в гуще противоречий афинской жизни в V веке до н. э., то культура августовской эпохи была гораздо более спланированной и продуманной, попыткой даровать Риму собственную «классику». Получившееся в результате не имело реальных корней в опыте римского народа и потому не смогло всерьез от разиться на быте простых людей Запада. Пока вожди учились латыни и заказывали мозаики, народ смирялся с римскими обычаями лишь постольку, поскольку был вынужден — когда нужда прошла, он быстро вычеркнул их из своей памяти.

Исключением из этой закономерности, что неудивительно, были области, имевшие тесные связи с исконной римской территорией или непосредственно с ней соседствующие. Средиземноморское побережье Галлии и Иберии и примыкавшая к нему полоса земли, которая с перерывами продолжалась до самой Луары, к моменту падения империи являлись частью средиземноморской торговой и культурной системы уже на протяжении тысячелетия. Греки, римляне, латиняне, италийцы и другие племена торговали с этим регионом и селились здесь столетиями. Когда империя рухнула, он больше любой другой западной области сохранил свой римский облик.

Выше я уже говорил о вере стоиков в универсальность человеческой природы, об их ощущении причастности любого человека, из какого бы племени тот ни происходил, божественному духу, и о том, что результатом такого мировоззрения становилась возможность вменить всякому народу определенные принципы поведения. В Римской империи проявились обе стороны этого универсализма. Любой человек теоретически мог стать гражданином, должностным лицом, сенатором, консулом и даже императором (Диоклетиан, к примеру, был сыном вольноотпущенника из Далмации); однако, чтобы реализовать эту возможность, он должен был принять ценности римского патрициата. Именно универсализм позволял римлянам не сомневаться в том, что городская система, работавшая в Италии, будет работать и в Иберии, и в Галлии, и в Британии, и что если она требовала строительства городов в географически неблагоприятных местах, прокладки дорог и акведуков вразрез с условиями ландшафта, то, значит, так тому и быть. Система законов, рождаемых в результате споров и обсуждений в средиземноморском городе, использовалась для регламентации жизни сообществ с совершенно иной культурой. Имперское существование питало веру в универсализм, а эта вера в свою очередь создавала организацию, которая позволяла империи существовать.

Если добавить к универсализму стоическую веру в то, что доступ к культуре и цивилизации обретается лишь через обучение и усвоение определенной совокупности знаний, у нас начнет складываться понимание того, в чем заключалось характерное для Рима миросозерцание и какое наследство он нам оставил. Относительно небольшое число людей, происходящих теоретически из любой точки мира, впитавших с образованием один и тот же корпус знаний и придерживающихся одних и тех же ценностей, обладали исключительным и неоспоримым правом называть себя цивилизованными. Только они по–настоящему умели ценить искусство, только они хранили мудрость, необходимую чтобы управлять и воевать надлежащим образом, только у них имелась способность суждения и достаточно знаний, чтобы истинно постигать человеческую природу. Это позволяло им не просто повелевать другими, но и повелевать с позиций самопровозглашенного превосходства. Они были цивилизованными, потому что были правителями, и они правили, потому что представляли цивилизацию.

Для западных соседей Рима наследие его классической эпохи выражалось в одном ощущении: цивилизация есть нечто внешнее, постороннее. Действительная цивилизация не была укоренена в их собственных обычаях, языках, верованиях и законах, она имела источник в другой, более совершенной культуре. Доступ к этой цивилизации был открыт только через формальное образование, обучение искусству рационального анализа и усвоение предписанного корпуса знаний. Способность цитировать Платона, Вергилия и Горация являлась составной частью цивилизации; знание о том, как вступить в священную рощу кельтского бога Дагды, таковым не являлось. Это была универсальная цивилизация, годная для всей империи, но доступная только тем, кто мог ее себе позволить. Как следствие, большинству западноевропейцев (и в римские времена, и после «открытия» классического мира в эпоху Ренессанса) не оставалось никакого иного отношения к цивилизации, кроме веры в ее чуждость и недосягаемость.


Платон, Аристотель и принцип рациональности | Цивилизация. Новая история западного мира | От мятежной секты до вселенской конфессии



Loading...