home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть восьмая

Демократии, 1974–2011 годы

Немцы должны быть осторожными, потому что они стали относительно сильнее за последние десять или пятнадцать лет… Мы должны быть осторожными, чтобы избежать опасности однажды предстать в глазах других слишком большой и слишком важной страной.

Гельмут Шмидт, канцлер Германии, на закрытом заседании партии, февраль 1979 г.[1324]

В мире сегодня набирает новую силу демократическая революция… От Штеттина на Балтийском море до Варны на берегу Черного моря режимы, насажденные тоталитаризмом, более тридцати лет укрепляли свою легитимность. Но никто – ни один режим – до сих пор не отважился провести по-настоящему свободные выборы. Режимы, навязанные штыками, долго не живут. Мы должны придерживаться убеждения, что свобода не является исключительной прерогативой немногих счастливчиков, это неотчуждаемое и универсальное право всех человеческих существ.

Рональд Рейган, 19 июня 1982 г.[1325]

Что более важно для мировой истории? Талибан или крах Советской империи? Какие-то распри мусульман или освобождение Центральной Европы и конец холодной войны?

Збигнев Бжезинский, бывший советник по национальной безопасности США, 19 января 1998 г.[1326]

Решение «немецкого вопроса» посредством «разрядки» оказалось недолгим. Всего несколько лет спустя Европу сотрясли советские попытки закрепить достигнутые ранее геополитические преимущества. Германия очутилась в эпицентре этой «второй холодной войны». Исход этой борьбы определила новая трансатлантическая демократическая геополитика, которая в конечном счете уничтожила Организацию Варшавского договора, разрушила сам Советский Союз и привела к объединению двух Германий. Вопреки популярным предсказаниям эта территориальная революция в самом сердце Европы не нарушила баланса сил – отчасти потому, что сами немцы не выказывали никаких стремлений к гегемонии, а отчасти потому, что процесс европейской интеграции намеренно ускорили ради сдерживания нового «тяжеловеса». Только с возрождением российского могущества на востоке, началом финансового кризиса в еврозоне и с «арабской весной» Германия наконец-то принялась демонстрировать накачанные мышцы.


В середине 1970-х годов Советский Союз имел все основания чувствовать удовлетворение.[1327] Соединенные Штаты претерпели унижение во Вьетнаме и столкнулись с глубоким разладом дома; то же самое характеризовало крупные западноевропейские государства. Владивостокское соглашение ноября 1974 года зафиксировало наконец-то обретенный Москвой ядерный паритет, при этом СССР сохранял превосходство в обычных вооружениях. Важнее всего было то, что «немецкий вопрос» удалось решить благодаря «разрядке» (во всяком случае, так казалось). Приоритетная задача виделась в том, чтобы добиться общего согласия НАТО на соблюдение Потсдамского договора. С этой целью советские дипломаты настаивали на созыве Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), которое постулировало бы неизменность существующих границ и послужило форумом для мирного урегулирования разногласий между двумя блоками. Чтобы подкрепить свои пожелания, а заодно сильнее расколоть западный альянс, Советский Союз намеревался воспользоваться собственным значительным военным присутствием в Центральной Европе. На территории ГДР отмечалось массовое развертывание обычных вооружений. К концу 1974 года Москва одобрила размещение на «передовых рубежах» СС-20, ракет средней дальности, которые ликвидировали до того очевидные преимущества НАТО в системах передового базирования. Тайное развертывание этих ракетных комплексов в последующие несколько лет «совпало» с выводом американских средств ПРО из Западной Германии, а также позволило нарастить военное давление на Бонн, который воспринимался как слабейшее звено западной коалиции. «Под прикрытием СС-20 можно было обдумывать и смелые [обычные] операции, – вспоминал генерал Данилевич, представитель советского Генерального штаба. – Мы немедленно взяли в заложники всю Европу».[1328] Это обстоятельство не укрылось от внимания Бонна, который, как указывалось в одном западногерманском документе, «пострадает первым и в наибольшей степени в ходе любой атаки на Центральную Европу».[1329]

Одновременно СССР усилил поддержку деятельности подрывных групп в Европе, особенно в Германии,[1330] и все более активно вмешивался в дела стран третьего мира, воодушевленный уходом американцев из Индокитая.[1331] Каскад событий, частично инспирированных Москвой, частично вытекавший из независимых инициатив союзников СССР и, если можно так выразиться, локальной динамики, резко изменил баланс сил, сложившийся в ходе «разрядки». Прозападное правительство короля Захир Шаха в Афганистане было свергнуто левым заговором армейских офицеров, желавших не только установить более тесные связи с Москвой, но и возродить давние притязания на территорию Пакистана, верного союзника Америки. В апреле 1974 года португальская правая диктатура была низложена местной группой офицеров, которые намеревались положить конец дорогостоящей колониальной войне в Африке. Советский Союз мог рассчитывать на победу коммунистов на выборах или, по крайней мере, в результате нового переворота; тем самым ослабела бы западная «хватка» на Средиземноморье. Кроме того, под вопросом оказалось бы присутствие НАТО на Азорских островах. Вскоре после этого турки вторглись на Кипр, чтобы помешать греческим националистам истребить турецкое население острова. Данное событие привело к немедленному падению хунты в Афинах и к всплеску антиамериканских настроений; Греция вышла из командной структуры НАТО в знак протеста против отказа альянса «утихомирить» Турцию, тоже члена альянса. Еще более тревожный, с западной точки зрения, сигнал поступил из Италии, где коммунисты постоянно лидировали в опросах общественного мнения, и казалось вероятным, что они войдут в правительство в Риме уже в ближайшем будущем. Все чаще говорили, что «еврокоммунисты» возьмут верх на выборах, причем не только в Италии.[1332] В ноябре 1975 года умер испанский диктатор Франко, и решение короля Хуана Карлоса провести в стране выборы сулило появление правительства, враждебного Вашингтону, то есть делало уязвимым Гибралтар; Испания вдобавок ушла из Западной Сахары, создав там вакуум власти. К концу 1975 года, иными словами, весь южный фланг НАТО был охвачен кризисом.

Ощущение стратегической нестабильности, порожденное этим беспрецедентным усилением советского влияния во всем мире, вызвало противоречивую реакцию в Вашингтоне, столицах Западной Европы и в Конгрессе США. Будучи убежден в том, что могущество США на международной арене убывает, Генри Киссинджер – государственный секретарь – стремился восстановить доверие к США и противостоять советскому наступлению по всем направлениям, а также использовать американские региональные «рычаги», чтобы заставить Москву считаться с интересами Вашингтона в других регионах. Поэтому США уделяли все больше внимания своим союзникам на местах – Израилю, Южной Африке, которая приобрела дополнительную важность в связи с войной в Анголе, Индонезии, на чье кровавое вторжение в Восточный Тимор в 1974 году закрыли глаза, и Марокко, которому разрешили захватить Западную Сахару в 1975 году. На Ближнем Востоке Киссинджер «курсировал» между столицами в 1973–1974 годах, пытаясь договориться о разведении израильской и арабских армий. На кону во всех этих случаях стоял не столько региональный баланс сил, сколько мировое доверие к Соединенным Штатам. Киссинджера беспокоило то, что «европейцы могут спросить себя – если они не удержали [ангольскую столицу] Луанду, то как смогут защитить Европу?»[1333]

Самой большой проблемой, однако, оставалась Германия, то место, где проседал «Центральный фронт». Благодаря уходу из Индокитая, численность американских войск в стране увеличилась почти на 10 процентов за первые годы десятилетия. Но этого было далеко недостаточно, чтобы восполнить существенное советское превосходство в обычных вооружениях.[1334] Кроме того, качество переброшенных из Вьетнама частей оставляло желать лучшего. «Алкоголизм и пристрастие к наркотикам распространились чрезвычайно широко, – вспоминал генерал Эл Хейг, который принял пост верховного главнокомандующего сил НАТО в Европе в 1974 году. – Наша боеготовность была намного ниже приемлемых стандартов». Словно всего этого было мало, трансатлантические отношения находились в глубоком кризисе, отчасти из-за решимости западноевропейцев не допустить противостояния двух сверхдержав в Африке и на Ближнем Востоке, грозившего погубить таким трудом добытую «разрядку» в Европе, а отчасти из-за опасений, что США уже не сильно рвутся защищать Европу. Чтобы подчеркнуть готовность Америки любой ценой сохранить нынешнюю «линию фронта» в Центральной Европе, тысячи солдат были дополнительно развернуты под Гамбургом.

Между тем Соединенные Штаты боролись с серьезным внутренним кризисом, который в значительной степени отвлекал администрацию от международных дел. Взлом штаб-квартиры Демократической партии наконец-то проследили до Белого дома, что привело к импичменту президента Никсона и отставке последнего в августе 1974 года. Его преемник, бывший вице-президент Джеральд Форд, продолжил политику «разрядки»; Киссинджер остался в должности государственного секретаря. Тем временем законодательная ветвь власти ужесточила контроль за «машинерией» внешней политики. В ноябре 1974 года промежуточные выборы пополнили Конгресс миролюбивыми демократами, желавшими сократить вовлеченность Америки в дела за рубежом. В начале следующего года Конгресс одобрил прекращение финансовой помощи Сайгону, оставив Южный Вьетнам фактически беззащитным перед Севером.


Все перечисленное укладывалось в принципе в традиционную концепцию баланса сил, но уже рождалась новая геополитика, выходящая за пределы этой традиции. Интеллектуальной движущей силой стала революция «прав человека», которая потрясла западную политику в начале 1970-х.[1335] После деколонизации и вывода американских войск из Вьетнама жесткое подавление советским руководством внутренней оппозиции воспринималось как резкий контраст Западу. Лоббистские группы наподобие «Амнести интернэшнл» и парламентские комиссии всего западного мира отстаивали новую глобальную мораль. Советских диссидентов, таких, как писатель Александр Солженицын, прославляли и восхваляли на Западе. Эти настроения выразил сенатор-демократ Генри «Скуп» Джексон, член комитета по обороне, изрядно раздраженный «капитуляцией», как он считал, Киссинджера перед советскими требованиями в рамках процесса «разрядки». Ссылаясь на Солженицына, Джексон сообщил Конгрессу, что «единственное спасение человечества лежит в том, что каждому из нас есть дело до всего; люди на Востоке жизненно обеспокоены тем, что о них думают на Западе, а люди Запада жизненно обеспокоены тем, что происходит на Востоке».[1336] С середины 1970-х годов этот дискурс начал оказывать сильное влияние на международную систему.

В 1974 году Джексон уговорил Конгресс принять поправку Джексона – Вэника. Это дополнение к торговому договору с СССР, заключенному администрацией Никсона, декларировало «неустанную приверженность Соединенных Штатов соблюдению основных прав человека» и отвергало статус «нации наибольшего благоприятствования» для любой страны с нерыночной экономикой, которая «лишает своих граждан права или возможности эмигрировать». Это был прямой удар по Киссинджеру, который пытался наладить «контакт» с Советским Союзом посредством экономических связей. Будучи убежденным «реалистом», он отчаянно сопротивлялся любым попыткам представить ситуацию так, будто соблюдение прав человека входит в число американских национальных интересов. «Если они в СССР погонят евреев в газовые камеры, – сказал он Никсону, – Америке нет до того дела. Пусть человеколюбцы беснуются».[1337] Законопроект не называл конкретных религиозных или социальных групп, но поправка принималась с учетом введенного Москвой запрета для советских евреев покидать страну. Вскоре после того администрация Форда по настоянию Конгресса учредила Бюро по правам человека в структуре Государственного департамента. Законодательная власть США, иными словами, порвала с идеей невмешательства во внутренние дела других государств.

Джексон всюду выступал как сторонник Израиля и поборник права советских евреев на эмиграцию, но поправка составлялась вовсе не в интересах Ближнего Востока.[1338] Джексон планировал использовать ее для того, чтобы подорвать «разрядку», которую он трактовал как предательство ценностей и интересов США, а также для широких пропагандистских нападок на советскую тиранию. Ахиллесовой пятой Москвы – что наиболее наглядно продемонстрировало возведение Берлинской стены – являлось нежелание свободного перемещения граждан. Привлечение внимания к данному факту на международном уровне вредило репутации режима и воодушевляло те диссидентские группы, что пытались бороться с властью «изнутри». В более общем контексте Джексон полагал, что государства, практикующие гнет в своих границах, склонны к внешней агрессии, поэтому распространение прав человека и демократии послужит установлению мира во всем мире.[1339] Поправка Джексона – Вэника, если коротко, отражала не заботу Конгресса США о советских евреях, а мнение, что советские евреи могут оказаться полезными для американской стратегии.

В Европе рост советской угрозы также привел к возникновению новой геополитики. Западноевропейцы вернулись к вопросу о том, как сделать свой коллективный голос слышимым в мире – по крайней мере, на собственном континенте. В 1974 году был создан Европейский совет, объединивший премьер-министров и президентов стран-участниц. На практике в этой организации доминировали Париж, Бонн и Лондон, и она обеспечила площадку для выработки общеевропейской стратегии. Многие считали, что такое межправительственное сотрудничество долго не продлится. Ближе к концу 1974 года ЕЭС поручил бельгийскому премьер-министру Лео Тиндемансу изучить, каким образом возможно «овеществить» общую приверженность идее «Европейского союза». Тиндеманс доложил, что европейцы в целом ощущают себя «уязвимыми и бессильными»; крайне важно поэтому «выступать единым фронтом перед остальным миром» и использовать «коллективную силу» континента «в поддержку закона и справедливости в мировых делах».[1340] Из доклада следовало, что «Европейский союз не будет подлинным, пока не обретет совместную оборонную политику». Тиндеманс предложил добиваться этого через укрепление институтов, реализацию общей политики, сотрудничество в производстве вооружений и расширение полномочий Европейской комиссии. Особый акцент в докладе делался на демократии как критерии для сотрудничества с другими европейскими государствами и как модусе взаимодействия в рамках Сообщества. Президент Комиссии должен назначаться Европейским советом, а утверждаться – что важнее – Европейским парламентом. Это означало, что парламент, до сих пор исключительно совещательный орган, подлежал избранию всеобщим голосованием; первые «всеевропейские» выборы планировалось провести в конце десятилетия. Европе, иными словами, требовалась демократическая легитимность для отстаивания своих интересов.

Этот новый европейский голос сразу же заставил прислушаться к себе на переговорах с Советским Союзом в Хельсинки и Женеве о признании границ и создании СБСЕ. Великобритания, в частности, использовала форум для продолжения – цитируя молодого британского дипломата Джорджа Уолдена – «холодной войны другими, более тонкими методами». Это следует делать, объяснял Уолден, посредством «по-настоящему эффективных усилий по сокращению различных барьеров в Европе» и «широко распространяя заразу свободы».[1341] Киссинджер отвергал такой подход. Он проводил четкое различие между интересами государств и народа. Его отказ принять полноценное участие в этих переговорах развязал европейцам руки, и они принялись требовать от Советского Союза хотя бы формального соблюдения прав человека и религиозных свобод. Новая Вестфальская система виделась вполне возможной.

Заключительный акт совещания в Хельсинки, который был опубликован в июне 1975 года и позднее подписан Соединенными Штатами, Советским Союзом и всеми странами – участницами НАТО и Организации Варшавского договора, отражал как старую, так и новую геополитику. С одной стороны, соглашение обязывало все стороны уважать неприкосновенность существующих границ и трудиться совместно на новой конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе. Эта гарантия территориальных завоеваний 1945 года и признание паритета с Соединенными Штатами были крупной победой Советского Союза. К победам относилась и статья, которая оговаривала «невмешательство во внутренние дела». Но ей противоречили вписанные европейцами положения, которые обязывали страны, подписавшие акт, уважать «права человека и основные свободы, включая свободу мысли, совести и убеждений». Акт также гарантировал свободное распространение людей и идей, и это был четкий сигнал о праве на эмиграцию. Пусть Советский Союз вынужденно согласился с этими пунктами под давлением обстоятельств и не имел ни малейшего намерения их выполнять, он принял на себя международные обязательства, обернувшиеся роковыми последствиями.[1342] Впрочем, на тот момент это не имело особого значения, поскольку отсутствовал механизм принуждения; однако со временем Москва осознала, что «нить», которой она рассчитывала зашить европейскую территориальную конструкцию, рискует разрушить всю советскую систему.

Киссинджер уделил мало внимания Хельсинкскому Заключительному акту, обронил, что тот с тем же успехом можно было составить на суахили. Гораздо более госсекретаря заботило продолжавшееся глобальное наступление коммунизма. В апреле 1975 года Сайгон был взят армией Северного Вьетнама, и доклады оттуда описывали унизительный хаос в американском посольстве. Киссинджер приступил к интенсивной дипломатии, чтобы помешать распространению коммунизма в Средиземноморье. Турок и греков заставили если не забыть о причинах конфликта на Кипре, то по крайней мере воздержаться от открытой войны друг против друга. Что касается Италии, президент Форд предупредил, что Соединенные Штаты будут «решительно против любого участия коммунистов в правительстве».[1343] В остальном, однако, американцы предоставили местному демократическому процессу идти своим путем. В Греции на смену хунте пришли не левые, а умеренное «проевропейское» правительство. В Португалии победный марш коммунизма обернулся пшиком: компартия получила жалкую одну пятую голосов избирателей на выборах 1975 года; предпринятая попытка переворота заглохла сама собой. Португалия осталась стойким членом Атлантического альянса.[1344] В Испании переход к демократии привел к власти умеренное социалистическое правительство и создал возможность для приема страны в НАТО. Демократизация Южной Европы, если коротко, укрепила, а вовсе не разрушила западный альянс.[1345]

Международные события 1974–1976 годов оказали серьезное влияние на внутреннюю политику по всему земному шару. Великобритания вступила в жаркие дебаты о ситуации в Европе и о последствиях углубления экономического кризиса для внешней политики. В начале июня 1975 года правительство лейбористов вынесло вопрос о членстве в ЕЭС на всенародный референдум. В результате страна фактически раскололась, согласия не было даже в семьях. В конце концов большинство (чуть более двух третей избирателей) проголосовало за то, чтобы остаться в ЕЭС; в Англии сторонников европейского единства оказалось больше, чем в других частях Соединенного Королевства, причем значительно, если сравнивать с Шотландией и Северной Ирландией. Напряженная международная обстановка – референдум проводился после падения Сайгона и на фоне казавшегося неумолимым торжества мирового коммунизма – в немалой степени определила такой исход. Через год страна окончательно погрязла в экономических проблемах, кульминацией которых стали очередной кризис фунта стерлингов и финансовая помощь со стороны Международного валютного фонда. Последствия этого для стратегического статуса Великобритании были принципиальными – так, озвучивались планы по спасению финансовой сферы за счет сокращения военного присутствия в Германии и ухода с Кипра.[1346] На таком фоне Маргарет Тэтчер, новый лидер оппозиционной Консервативной партии, занялась активной и громкой критикой политики лейбористов, которая довела страну до упадка. «Первейшая обязанность любого правительства, – предупредила она лейбористского премьер-министра Джеймса Каллагана в середине января 1976 года, – заключается в защите народа от внешней агрессии и в гарантировании сохранения привычного образа жизни». Тэтчер обвинила лейбористов в «демонтаже нашей обороны в тот момент, когда стратегическая угроза Великобритании и ее союзникам со стороны экспансионистской державы выше, чем когда бы то ни было после окончания последней войны».[1347] Эта ярко выраженная антикоммунистическая речь принесла Тэтчер прозвище «Железная леди» в советской прессе.

В Западной Германии внешняя политика по-прежнему оставалась в центре политики внутренней. Канцлер Вилли Брандт был вынужден подать в отставку, когда в мае 1974 года выяснилось, что его главный советник Гюнтер Гийом был советским шпионом. Преемником Брандта стал Гельмут Шмидт; пост министра иностранных дел занял Ганс-Дитрих Геншер. Оба они были приверженцами продолжения «разрядки» и реализации Ostpolitik, хотя уделяли больше внимания «стабильности» в обеспечении прав человека. Между тем «Фракция Красной Армии» (также известная как РАФ и группа Баадера – Майнхоф, по именам ее лидеров) продолжала нападать на «систему» и государство. В 1975 году лидеров группы арестовали и осудили. В 1976 году палестинцы и члены группы Баадера – Майнхоф угнали самолет «Эйр Франс», направили его в Энтеббе и потребовали освобождения заключенных в израильских тюрьмах. Они отделили евреев (включая тех, у кого не было израильского паспорта), а остальных пассажиров отпустили. Год спустя эскалация насилия в Федеративной Республике достигла пика – настала так называемая «немецкая осень», когда был похищен влиятельный промышленник Ганс-Мартин Шлейер, а палестинские боевики, действуя независимо от ООП, захватили самолет «Люфтганзы», направили его в Могадишо и потребовали освобождения заключенных в турецких и немецких тюрьмах. Спецподразделение полиции ФРГ взяло самолет штурмом и освободило заложников, это привело к убийству Шлейера и к самоубийству отбывавших заключение лидеров РАФ. События 1976–1977 годов, таким образом, продемонстрировали влияние на Федеративную Республику всемирной борьбы радикалов против Запада, Израиля и евреев.

Международная ситуация середины 1970-х годов также оказывала очевидное влияние на внутреннюю политику Советского блока: Хельсинкские соглашения, которые все государства, подписавшие эти документы, были обязаны опубликовать, вызвали ожесточенные споры в Кремле, в столицах Восточной Европы и в обществе в целом. Глава КГБ Юрий Андропов утверждал, что «принцип нерушимости границ – это, конечно, хорошо, очень хорошо», но его тревожило, что границы должны стать прозрачными вследствие «потока информации» и «расширения контактов».[1348] Как Андропов и опасался, на документы Хельсинки незамедлительно стали ссылаться диссидентские группы, отстаивавшие политические и религиозные свободы и права человека. С середины 1970-х годов сведения о внутренней обстановке в странах Восточного блока все чаще становились достоянием мировой общественности, что раздражало Советский Союз и серьезно затрудняло дальнейшие репрессии. В 1975 году известный диссидент Андрей Сахаров был удостоен Нобелевской премии мира, что стало громкой публичной пощечиной для режима. В том же году делегация Конгресса США посетила СССР и встретилась с другим видным критиком режима, Юрием Орловым.[1349] В мае 1976 года Сахаров и Орлов создали группу содействия реализации Хельсинкских соглашений в СССР. Через год чехословацкие диссиденты воззвали к Заключительному акту в своей знаменитой «Хартии 77». Словом, «зараза свободы», о которой писал Уолден, действительно распространялась.

Ослабление «разрядки» и Хельсинкский процесс также изменили американскую политику. Международные вопросы доминировали на праймериз обеих партий в ходе выборов 1976 года. Критики по обе стороны «партийного раздела» сетовали на глобальное отступление Соединенных Штатов, требовали более жесткой линии в отношении ядерного оружия и трактовали Хельсинкский Заключительный акт как измену в пользу Советского Союза, который тем самым добился поставленных целей в обмен на бессмысленные заверения насчет соблюдения прав человека. В 1976 году Генри Джексон, его ведущий помощник Ричард Перл, а также эксперт по контролю над вооружениями Пол Нитце, который ушел в отставку в 1974 году в знак протеста против договора ОСВ II, учредили Комитет по текущей угрозе, дабы информировать нацию о «происках» Советского Союза.[1350] Джексон имел немалые шансы стать единым кандидатом в президенты от Демократической партии, но его обошел Джимми Картер, который сочетал пылкую приверженность соблюдению прав человека с более оптимистическими, чем у Джексона, взглядами на достижение понимания с Советским Союзом. Внешнюю политику США критиковали и в Республиканской партии. С определенными трудностями президенту Форду удалось отразить нападки харизматичного губернатора Калифорнии, убежденного антикоммуниста Рональда Рейгана, который обвинял Форда в падении Сайгона и в отступлении по всему фронту под советским натиском. Недопустимая оговорка в ходе публичных дебатов на телевидении – фраза о том, что Советский Союз «не доминирует» в Восточной Европе, – стоила Форду жизненно важных голосов поляков и прочих этнических групп на выборах в «промышленном поясе». В итоге он проиграл выборы, и в январе 1977 года Джимми Картер стал новым президентом Соединенных Штатов Америки.

Новая администрация исповедовала «двуединую» стратегию, которая вскоре приблизилась к шизофрении. С одной стороны, Картер обещал «вернуться к моральным принципам и правам человека» во внешней политике США, что сигнализировало о курсе на конфронтацию с коммунистами и правыми диктатурами. (Вообще, «права человека» стали девизом этого президентства.) С другой стороны, Картер стремился ослабить международную напряженность посредством достижения взаимопонимания с СССР в сфере контроля над вооружениями и в завершении региональных конфликтов, особенно на Ближнем Востоке.

Одержимость Картера правами человека наряду с нарастанием ядерного дисбаланса вызвала серьезную озабоченность западноевропейцев. Федеративная Республика, в частности, высказывала постоянное недовольство усилением пропагандистских нападок США на Советский Союз и Восточную Европу касательно обращения с диссидентами.[1351] Канцлер Гельмут Шмидт не делал секрета из того, что считает Картера «наивным»; он беспокоился, что американский президент может поставить под угрозу достигнутое немалыми усилиями «практическое» сотрудничество с СССР в области туризма, эмиграции и торговли. Но на самом деле европейцев отдалял от Вашингтона страх: они боялись, что Картер окажется несостоятельным в вопросе ядерного сдерживания и не сумеет сохранить «Центральный фронт» в Германии. Широко обсуждавшееся желание президента ликвидировать ядерное оружие в принципе грозило европейцам катастрофой перед лицом тотального советского превосходства в обычных вооружениях. Кроме того, Бонн возмущали обоснованные подозрения относительно того, что американцы помышляют покинуть приграничные районы Германии в случае советского нападения. И в особенности немцев злила неспособность США адекватно отреагировать на развертывание советских ракет СС-20, о котором стало известно в начале 1977 года.

Потребность в физическом и моральном перевооружении и утрата доверия к Вашингтону побуждали западноевропейцев сплачиваться.[1352] Первые общеевропейские выборы состоялись в начале июня 1979 года, явка существенно превысила 60 процентов. В том же году началось создание европейской валютной системы, чтобы государства-участники – во главе с Германией и Францией (Великобритания осталась в стороне) – успели принять меры по соответствию «критериям конвергенции» будущего валютного союза. Реальная цель введения единой валюты была политической, представляла собой очередной шаг на пути к «еще более тесному союзу». Шмидта сильно беспокоило «непреднамеренное и опасное превращение Германии во вторую по значимости державу Запада в глазах других правительств… в частности, в глазах советского руководства».[1353] Он опасался и «потенциального… сотрудничества советского руководства с политическими силами Западной Европы в ущерб интересам Федеративной Республики Германии», а потому стремился встроить Западную Германию в возможно более широкий спектр общеевропейских структур. «Европейский проект», иными словами, оставался инструментом максимального увеличения значимости континента и «обуздания» Германии.

На саммите в Гваделупе в январе 1979 года европейцы наконец убедили Картера принять «двухфакторное решение». НАТО заявило о своей готовности и далее вести переговоры об ограничении ядерных вооружений с Советским Союзом, но обязалось развернуть ракеты «Першинг II» и крылатые ракеты средней дальности в Европе к 1983 году, если договориться не получится. Еще более важным, чем это «размахивание дубинкой», было возобновление гарантий Америки в отношении участия в делах Североатлантического альянса. Одновременно, в июле 1979 года, администрация Картера – по настоянию Бжезинского – направила военную помощь афганцам, которые воевали с коммунистическим правительством в Кабуле. План Бжезинского состоял в провоцировании советской военной интервенции, которая была чревата появлением «язвы» наподобие Вьетнама у границ СССР; это наверняка побудит Москву ослабить «хватку» в Центральной и Восточной Европе.[1354]


В 1979 году случился целый ряд кризисов, которые определяли глобальную и европейскую геополитику вплоть до окончания холодной войны (и даже после). В середине января 1979 года шах Ирана бежал из страны после многомесячных протестов и демонстраций против его репрессивной внутренней политики и дипломатических «заигрываний» с Соединенными Штатами и Израилем. Новая Исламская Республика Иран изначально декларировала свою революционность, ее конституция обязывала «прилагать постоянные усилия к обретению политического, экономического и культурного единства исламского мира».[1355] Вскоре после этого группа студентов взяла штурмом посольство США и захватила в заложники более шестидесяти дипломатов. Через месяц Китай – с одобрения США – начал ограниченную, но крупномасштабную военную операцию на границе Северного Вьетнама в качестве предупреждения Ханою и Москве.[1356] Также нарастала напряженность вдоль китайско-советской границы. В июле Саддам Хусейн присвоил себе абсолютную власть в Ираке, озвучил программу регионального доминирования и год спустя напал на Иран. В середине ноября 1979 года союзник США, богатое нефтью государство Саудовская Аравия подверглось атаке террористов: международная группа ваххабитов захватила Великую мечеть в Мекке в знак протеста против слабости правящей монархии и ее якобы «лизоблюдства» перед Вашингтоном. Саудиты призвали на помощь французских наемников (как военных советников, которые временно приняли ислам), распорядились провести штурм мечети и обезглавить выживших террористов.[1357] Заодно было подавлено спонтанное восстание шиитов в нефтедобывающих районах вдоль побережья.

Совокупный эффект этих событий для геополитики на Ближнем Востоке и для глобального баланса сил оказался поистине апокалиптическим. Тегеран начал поддерживать исламистов в соседних Ираке и Афганистане, а также и в относительно отдаленном Ливане. В Саудовской Аравии привлечение иностранцев для освобождения Великой мечети заставило многих граждан уйти в оппозицию монархии, а некоторые – например, молодой Усама бен Ладен – взялись за оружие против США и их местных союзников. Эр-Рияд отреагировал на эти угрозы тем, что продемонстрировал свою приверженность исламу, оказывая поддержку фундаменталистам у себя дома и за рубежом. Все происходящее вызвало глубокую озабоченность Москвы. Исламская революция в Иране и распространение ваххабизма из Саудовской Аравии начинали сказываться на умонастроениях в советских республиках Центральной Азии. Наибольшее беспокойство при этом вызывала ситуация в коммунистическом Афганистане, куда активно проникали агенты Тегерана, Исламабада и ЦРУ, резидентура которого находилась в Пакистане. «Мы считаем исламское возрождение чрезвычайно важным, – заявил Бжезинский в середине марта 1979 года. – Оно знаменует собой возрождение арабской силы, которая послужит наилучшим оплотом против коммунизма».[1358] В марте 1979 года в городе Герат произошло краткое, но кровопролитное восстание, вину за которое Москва и афганское правительство возложили на иранцев и пакистанцев. Ситуация обострялась на протяжении всего года, и к ноябрю Советский Союз уже считал, что режим Хафизуллы Амина падет в течение нескольких месяцев – или, что еще хуже, перекинется к американцам.[1359] Поэтому в самом конце года СССР вторгся в Афганистан: ненадежного Амина убили, а вместо него сделали главой правительства куда более послушного Бабрака Кармаля. Операция задумывалась как упреждающий удар, чтобы удержать Афганистан в рамках социалистической системы, а не как увертюра к дальнейшему движению в направлении Индийского океана. Москва, однако, ступила прямиком в ловушку, которую расставил Бжезинский. В тот день, когда советские войска официально перешли границу Афганистана, он написал Картеру, что у США появилась возможность «устроить Советам их вьетнамскую войну».

В январе 1980 года президент обнародовал так называемую «доктрину Картера». Картер охарактеризовал «регион, которому ныне угрожают советские войска в Афганистане» как «имеющий стратегическое значение», поскольку он «обладает двумя третями, если не более, мировых запасов экспортируемой нефти». Поэтому «любая попытка извне подчинить себе регион Персидского залива будет воспринята как угроза жизненным интересам Соединенных Штатов» и «подлежит отражению любыми средствами», в том числе военными.[1360] В том же месяце Картер отозвал договор ОСВ II из Сената, прервав процедуру ратификации, и тем самым фактически подписал «смертный приговор» этому соглашению. Крупномасштабную программу увеличения обычных вооружений, которая уже реализовывалась, постарались ускорить. Более 30 000 американских солдат отправили в Европу для постоянной дислокации. От членов НАТО требовали значительного увеличения расходов на оборону. После коротких дебатов было принято решение начать операцию «Циклон», которая подразумевала масштабные поставки оружия афганским моджахедам, воюющим против Советского Союза, через пакистанскую разведку. Истинной целью операции было не столько вытеснить Советы из Афганистана или из района Персидского залива вообще, но подорвать силы СССР – во всем мире и особенно на европейском континенте.

Потрясения 1979 года расширили пропасть между Вашингтоном и Западной Европой, которая хотела, чтобы США сосредоточились на советской угрозе в Германии, но поддерживала при этом идею глобальной «разрядки». Когда США, наряду с Китаем, Египтом, Ираном, Израилем, Турцией, Саудовской Аравией и некоторыми другими государствами, бойкотировали Олимпийские игры 1980 года в Москве в знак протеста против вторжения в Афганистан, Бонн последовал их примеру крайне неохотно, а остальные члены НАТО (за исключением Норвегии) приняли участие в этих соревнованиях. Раскол из-за Ближнего Востока стал еще глубже, когда «второй нефтяной шок» 1979-го – взлет цен на нефть вследствие иранской революции – напомнил европейцам, насколько они уязвимы энергетически. В июне 1980 года ЕЭС призвал к созданию палестинского государства и к участию Организации освобождения Палестины во всех будущих арабо-израильских переговорах.


Крах «разрядки» и события на Ближнем Востоке формировали внутреннюю политику. В начале мая 1979 года лидер Консервативной партии Маргарет Тэтчер одержала убедительную победу на выборах в Великобритании. В основном ее успех был связан с экономическими проблемами страны, но также немалую роль сыграла жесткая позиция в отношении Советского Союза. Кроме того, эти два фактора были взаимосвязаны: «черчиллевские» взгляды Тэтчер на международные дела подкреплялись либеральной экономической политикой свободного рынка, призванной остановить спад экономики. После вторжения СССР в Афганистан в конце года и резкого роста напряженности между Востоком и Западом европейская политика поляризовалась еще сильнее. Справа и в центре европейцы выказывали стремление «сомкнуть ряды» с Вашингтоном, тогда как левые разделились на сторонников сохранения нейтралитета, настроенных антиамерикански, и на поборников НАТО. Предстоящее развертывание крылатых ракет и ракет «Першинг II», которое ожидало одобрения в национальных парламентах, стало злободневной темой внутренней политики.[1361] В Германии Шмидт оказался под нарастающим давлением левого крыла СДПГ, а в январе 1980 года появление «зеленых», то есть экологической партии, ратовавшей за превращение Германии в безъядерную зону, дало понять, что былой консенсус рушится. В конце того же года бурные выборы руководства лейбористов принесли тяжелую победу приверженцу одностороннего разоружения Майклу Футу над убежденным «жрецом» НАТО Денисом Хили.

По всей Западной Европе партийные и гражданские активисты мобилизовались против нарастания угрозы ядерной конфронтации. В апреле 1980 года было объявлено об инициативе европейского ядерного разоружения; это объявление сделала в Лондоне коалиция парламентариев, интеллектуалов, людей искусства, церковных иерархов и профсоюзных лидеров. Обращение с призывом остановить развертывание СС-20, крылатых ракет и «першингов» теоретически адресовалось обеим сверхдержавам, но, по сути, отсутствие каких-либо контактов с СССР означало, что НАТО предлагал разоружиться в одностороннем порядке. Москва, усмотрев возможность оторвать Западную Европу (или хотя бы ее часть) от НАТО, начала масштабную кампанию по инфильтрации и финансированию европейского лобби, что призывало к ядерному разоружению.

В Соединенных Штатах внешняя политика также продолжала доминировать над внутренней.[1362] Демократы Джексона – пусть и не сам сенатор – теперь начали объединяться с республиканцами, позиция которых по вопросам национальной безопасности виделась «более здравой». Крах «разрядки», наряду с экономикой, оказался важнейшим вопросом избирательной кампании 1980 года. Попытки Картера выставить Рейгана опасным и неопытным экстремистом в целом провалились вследствие «заразительного» оптимизма соперника и его очевидной решимости «восстановить основы американской экономической и военной мощи». Республиканцы должным образом выиграли – набрав достаточный запас голосов избирателей и одержав сокрушительную победу в голосовании коллегии выборщиков.[1363]

Коллапс «разрядки» сам по себе почти не отразился на внутренней политике Советского блока, чего нельзя сказать о Хельсинкских соглашениях. В июле – августе 1980 года Польшу охватили волнения, начавшиеся на верфях Гданьска; это привело к появлению в сентябре профсоюза «Солидарность», во главе которого встал харизматичный докер Лех Валенса. Профсоюз получал негласную поддержку не только от Вашингтона, где советник президента по национальной безопасности был поляком по происхождению, но и от Ватикана, где правил польский папа. Остаток десятилетия страна пребывала в состоянии латентного национально-религиозного восстания против коммунистического режима и его советских покровителей. Это сулило смертельную угрозу для Москвы, ведь Польша являлась важнейшим стратегическим буфером Советского Союза, служила первым эшелоном стратегической обороны Варшавского договора, на ее территории размещались советские тактические ядерные ракеты и через эту территорию шла линия коммуникаций с Группой советских войск в Германской Демократической Республике. Без Польши позиции СССР в Германии оказывались существенно слабее.[1364] В конце концов Советский Союз позволил польскому генералу Ярузельскому ввести военное положение в середине декабря 1981 года, и это на некоторое время успокоило ситуацию.

Смена правительств в Великобритании и Соединенных Штатах в 1979–1980 годах привела к возникновению нового стратегического подхода. На своей первой пресс-конференции в конце января 1981 года президент Рейган объявил о прекращении «разрядки», этой «улицы с односторонним движением, которую Советский Союз использовал для достижения собственных целей».[1365] Будучи убежден, что Москва воспользовалась слабостью США после Вьетнама, Рейган заявил о готовности вести переговоры исключительно с позиции силы. Новый президент был полон решимости использовать долгосрочное экономическое превосходство Соединенных Штатов и подвергнуть советскую систему «невыносимому давлению», тем самым принудив Москву к заключению «реалистичного» соглашения по контролю вооружений. Поэтому Рейган распорядился значительно увеличить расходы на обычные и ядерные вооружения. Именно исходя из этого он вступил в переговоры о тактических ядерных силах – ракетах средней и малой дальности – в Женеве в ноябре 1981 года. Восемнадцать месяцев спустя Рейган сообщил о планах по созданию космической системы ПРО, иначе «Стратегическая оборонная инициатива» (СОИ), которую быстро переименовали в прессе в «Звездные войны»; как уверяли, эта система в состоянии перехватить советские боеголовки и помешать им поразить цели в Соединенных Штатах.

Важнее военного и экономического давления было, однако, совместное идеологическое наступление, которое Рейган развернул против коммунистического блока. Советский Союз резко осудили как «империю зла». Прежде всего президент защищал религиозных и политических диссидентов и утверждал, что в основе большой стратегии США ныне лежит продвижение демократии. Его администрация верила, что демократические государства являются надежным оплотом против советского экспансионизма. Рейган также был убежден, что общая демократическая политическая культура помешает странам воевать друг с другом; в политологической литературе эта теория получила наименование «теории демократического мира». Рейган говорил, что «свободные народы, правительства которых действуют с согласия граждан, не начинают войн с соседями. Свободные народы, благословленные экономическими возможностями и защищенные законодательством, которое уважает достоинство личности, не стремятся к доминированию над другими». По другому поводу он заметил, что «свобода и демократия – вот лучшие гаранты мира… История показывает, что демократические страны войн не начинают».[1366]

Риторика, конечно, важна, однако администрация предпринимала и «материальные» шаги по содействию демократизации. День порабощенных народов – в который Соединенные Штаты «молились» о народах Восточной Европы, страдающих под коммунистическим гнетом, – был возрожден в 1982 году. Примерно тогда же по настоянию Рейгана, который требовал «содействовать развитию инфраструктуры демократии – свободной прессы, профсоюзов, политических партий и университетов», – администрация приняла участие в создании Национального фонда в поддержку демократии (1983); в задачу фонда входило стимулировать появление представительных правительств во всем мире. Рейган намеревался использовать демократию и права человека, чтобы разрушить всю систему сателлитов СССР. В апреле 1981 года ЦРУ заключило тайное соглашение с израильской секретной службой, объединив обширные агентские сети в Восточной Европе, особенно в Польше, ради реализации новой стратегии. Когда Ярузельский ввел военное положение, Рейган увидел в этом очередную возможность. В начале июня 1982 года президент встретился с папой, чтобы скоординировать совместную секретную помощь «Солидарности». Еще он заручился сотрудничеством сугубо антикоммунистических профсоюзов АФТ – КПП (Американская федерация труда – Конфедерация промышленных профсоюзов). Пока Советский Союз «проливал кровь» в Афганистане, его вынуждали вдобавок занимать политическую оборону в Восточной Европе.

Важность Европы подчеркнули два локальных кризиса, которые потрясли государственную систему в 1982 году. В начале апреля аргентинская хунта, отчаянно пытаясь укрепить собственное шаткое положение и будучи преисполнена решимости реализовать давние притязания на «Лас Мальвинас», вторглась на Фолклендские острова; крошечный британский гарнизон был изгнан. Лондон посчитал, что уступка агрессии со стороны диктатуры серьезно подорвет британский престиж и, весьма вероятно, поощрит «террористов» на новые нападения, ближе к дому. «Решительная защита свободы в Южной Атлантике, – заявил министр по делам вооруженных сил лорд Блейкер, – напрямую связана с защитой свободы в Европе. Наши действия ободрят наших союзников по НАТО и улучшат перспективы мира, показав, что, когда обстоятельства неблагоприятны, англичане готовы сражаться за то, во что они верят».[1367] Такая позиция пользовалась широкой парламентской и народной поддержкой; даже лидер лейбористов Майкл Фут всецело одобрил решение премьер-министра Маргарет Тэтчер направить ударную группу флота и выбить аргентинцев с Фолклендов.[1368] Вскоре после этого, в начале июня 1982 года, Израиль ответил на увеличение числа атак палестинцев на Ближнем Востоке и за его пределами вторжением в Ливан, чтобы уничтожить базы ООП на его территории и создать буферную зону на юге. После быстрого выхода на окраины Бейрута израильская армия начала обстреливать вражеские позиции (реальные и мнимые) в самом городе, нанося немалый урон гражданскому населению. В долине Бекаа ВВС Израиля вели бои с сирийскими истребителями, также случались танковые стычки и артиллерийские перестрелки. В ливанской столице наибольший резонанс вызвало массовое убийство палестинских женщин и детей христианским ополчением, союзным Израилю. Ясир Арафат наконец согласился отступить в Тунис, но еврейское государство так и не добилось долгожданной безопасности. Шиитское население на юге и северо-востоке примкнуло к спонсируемому Ираном движению «Хезболла», которое пообещало прогнать израильтян из Ливана, а затем освободить Палестину.

Обе войны имели серьезные последствия для сверхдержав. Вторжение Аргентины на Фолкленды и готовность Великобритании вернуть себе острова силой поначалу привели Вашингтон в замешательство. Аргентина была ценным партнером, помогала бороться с советской подрывной деятельностью в Латинской Америке, предоставляла учебные лагеря для подготовки никарагуанских «контрас», воевавших против сандинистского правительства в Никарагуа, которое опиралось на поддержку Москвы. Некоторые советники Рейгана, в частности, посол США в ООН Джин Киркпатрик, отговаривали президента от чрезмерной близости с британскими «империалистами». Но в конце концов было решено, что Лондон в качестве союзника важнее Буэнос-Айреса: ведь британская «опора» в Европе имела принципиальное значение. Президент поэтому быстро занял сторону Тэтчер и одобрил предоставление Великобритании значительной военной помощи, которая способствовала освобождению островов летом 1982 года; Франция тоже поддержала Великобританию, поделившись разведданными. Кроме того, Соединенные Штаты не стали ссориться с Израилем из-за Ливана, поскольку еврейское государство являлось ключевым звеном системы обороны на востоке Средиземноморья. В своих шагах они руководствовались, скорее, европейской стратегией, чем каким бы то ни было ближневосточным императивом. Когда США учредили новое объединенное командование на Ближнем Востоке – ЦЕНТКОМ – в 1983 году, Израиль, наряду с Египтом, Турцией, Сирией и Ливаном, остался в структуре Европейского командования (ЕСКОМ). Более того, в количественном выражении объемы американской помощи Израилю составили не более 10 процентов от помощи Западной Германии в годы холодной войны, что наглядно свидетельствовало об американских приоритетах.[1369]

Москва воспринимала ситуацию, как сообщил Громыко министрам иностранных дел Организации Варшавского договора в начале апреля 1983 года, как собственное «окружение» врагами в Европе, на Дальнем Востоке и в Индийском океане. В особенности Кремль беспокоила растущая мощь немецкого бундесвера. Поэтому на Берлинской встрече ОВД в середине октября 1983-го было принято решение «использовать все доступные средства для предотвращения [возможного] военного превосходства НАТО».[1370] Москва размещала все больше ядерных ракет средней дальности на «Центральном фронте», разрывая недавно налаженные экономические связи и опровергая возврат к «разрядке» на глазах западноевропейских правительств, прежде всего коалиции Гельмута Шмидта в Бонне. Всякую политическую силу, способную ослабить западное единство, будь то британский Национальный союз горняков, Лейбористская партия, различные левые политики, борцы за ядерное разоружение или лидеры немецкой партии «зеленых» Петра Келли и Герт Бастиан, тайно финансировали из СССР.[1371] Однако инициатива СОИ вселила в советскую элиту отчаяние. В случае успеха проект полностью «перекроит» временные рамки ядерной конфронтации. Один советский генерал заметил, что нападение «может случиться за наносекунду. Следовательно, у советского Генерального штаба не будет времени для принятия ключевых решений». СОИ также грозила окружить Советский Союз, и без того «оцепленный» НАТО и китайцами, со стороны космоса.[1372]

Все это усугубляло существующий раскол в западном альянсе. Подобно Картеру, Рейгану нередко доставалось от европейских лидеров, как говорится, в кулуарах; впрочем, и на публике они порой позволяли себе рассуждать о его «наивности». На сей раз, однако, тревогу вызывал не тот факт, что СССР может одурачить президента США, а что воинствующий антикоммунизм Рейгана способен спровоцировать глобальный конфликт. Многие европейцы, и больше всего немцы, боялись, что «моральный абсолютизм» Рейгана поставит под угрозу практические выгоды «разрядки». Шмидт, в частности, был потрясен невежеством Рейгана в европейских делах и опасался, что «отмашка» президента от переговоров по ограничению вооружений сделает его уязвимым перед протестами сторонников ядерного разоружения дома. Дальнейшие разногласия возникли в связи со строительством трубопровода для транспортировки советского природного газа в Западную Европу. Американцы, упирая на стратегическую опасность зависимости от советских поставок, хотели покончить с этим проектом, одновременно продавая Москве свои избытки зерна по сниженным ценам. Еще важнее было то, что Бонн возражал против поддержки Вашингтоном «Солидарности», которую западные немцы воспринимали как угрозу «разрядке». Инициатива СОИ стала очередным шоком: с европейцами никто не консультировался, и никто не говорил о «прикрытии» космическим «щитом» самой Европы.[1373] Немцев в особенности беспокоило то, что СОИ – защищая исключительно Америку – может «отделить» безопасность США от безопасности Европы и тем самым оставить вторую откровенно уязвимой.

«Вторая холодная война» и трансатлантические противоречия, усилившиеся в ее ходе, способствовали новому раунду западноевропейской интеграции и укрепления сотрудничества. Греция вступила в ЕЭС в 1981 году, расширив полномочия Сообщества на восточную часть Средиземноморья; Испания и Португалия стали членами ЕЭС пять лет спустя. Советская угроза также стимулировала углубление франко-германского военного и политического сотрудничества. В 1983 году Париж выдвинул Европейскую оборонную инициативу (EDI), иначе «ЭВРИКА», призванную стать ответом на рейгановскую СОИ. В феврале 1984 года Европейский парламент одобрил черновой вариант договора о Европейском союзе, который предусматривал реформирование институтов Сообщества и «сохранение мира и свободы посредством более крепкого альянса». Четыре месяца спустя французы попытались вдохнуть новую жизнь в Западноевропейский союз, фактически «бумажного тигра» военной составляющей процесса европейской интеграции. Маргарет Тэтчер, со своей стороны, стремилась использовать ЕЭС для развития свободного рынка Европы. На Европейском совете в Милане в июне 1985 года она поддержала планы «политического сотрудничества» («на обычном английском это означает внешнюю политику») вследствие «необходимости западной солидарности в борьбе с восточным блоком»,[1374] в первую очередь для защиты Германии. В результате закон о единой Европе был принят в конце 1985 года и подписан в феврале следующего года. Этот документ упрощал принятие экономических решений в рамках ЕЭС, был жестом доброй воли в сторону Лондона и укреплял европейское политическое сотрудничество в соответствии с пожеланиями Парижа и Бонна.

Неолиберальная экономика дома и надежная защита свобод за рубежом оказались беспроигрышной тактикой для Тэтчер и Рейгана. Оппозиционная Лейбористская партия раскололась в спорах относительно национальной обороны. Причем дело было не в патриотизме, который подвергался сомнению (лидер партии Майкл Фут занял жесткую позицию в отношении агрессии аргентинской хунты против Фолклендов), а в понимании европейской безопасности. Манифест лейбористов в избирательной кампании 1983 года, который призывал к одностороннему ядерному разоружению и ставил вопрос о выходе из Европейского экономического сообщества, парламентарий-лейборист Джеральд Кауфман охарактеризовал как «самую длинную предсмертную записку в истории». Тэтчер одержала победу сокрушительным большинством голосов. В Соединенных Штатах Рональд Рейган сделал оборону главным пунктом своей успешной предвыборной кампании 1984 года. Англо-американский альянс демократической геополитики тем самым получил продолжение еще на четыре года вперед.

Но именно в Германии развернулась реальная внутренняя борьба за большую стратегию. Пока бундестаг не ратифицировал двустороннее соглашение, крылатые ракеты и «першинги» развернуть не было возможности, и вся стратегия НАТО, что называется, висела на волоске. Шмидт отчаянно пытался убедить партию и общественность. Однако массовое сопротивление развертыванию ракет все возрастало. В октябре 1981 года около 300 000 демонстрантов заполнили улицы Бонна; в ходе «Пасхального шествия» 1982 года в колонны встало около полумиллиона человек. Шмидт постепенно терял контроль над собственной партией, которая все чаще настаивала на безусловном возобновлении «разрядки» и требовала одностороннего ядерного разоружения. Молодые социал-демократы наподобие Оскара Лафонтена отвергали концепцию сдерживания как таковую и утверждали, что Германия в силу исторических причин обязана проводить исключительно мирную политику. В 1982 году партнеры Шмидта по либеральной коалиции, свободные демократы (СвДП), озабоченные «общим дрейфом» правительства влево (и особенно в оборонной политике), вышли из коалиции и заключили соглашение с оппозицией. Будущий канцлер Гельмут Коль горячо поддерживал развертывание ракет, как и большинство членов партии «Христианско-демократический союз» и лидер либералов Ганс-Дитрих Геншер, сохранивший пост министра иностранных дел. В марте 1983 года новая коалиция одержала убедительную победу на выборах, хотя страна по-прежнему была глубоко поляризована во мнениях. В ноябре 1983 года бундестаг одобрил размещение крылатых ракет и «першингов» на территории Германии, если переговоры сверхдержав не приведут к удовлетворительному компромиссу. Советская попытка «вырвать Бонн из лап НАТО» не удалась.

В Советском Союзе международная турбулентность начала 1980-х годов изначально благоприятствовала «ястребам». Когда Брежнев умер, его сменил в ноябре 1982 года бескомпромиссный бывший глава КГБ Юрий Андропов; после кончины Андропова в феврале 1984 года его преемник, Константин Черненко, сохранил принятую стратегию, но и его вскоре сменил на посту Михаил Горбачев – чуть более года спустя. Однако «под спудом» копилась обеспокоенность элиты и общественности судьбой Организации Варшавского договора. Более того, вопреки успокоительной официальной экономической статистике, советская экономика вот уже десятый год пребывала в стагнации; население страны коммунистический режим превратил в беспомощных и не желающих работать алкоголиков.[1375] Разрыв между коммунизмом и капитализмом, который в 1960-х годах демонстрировал тенденцию к сужению, снова расширился. Никто не мог сказать, насколько долго СССР в состоянии нести огромные расходы на вооружение. Вдобавок ухудшение отношений с Западом означало, что советские граждане провели большую часть в начале 1980-х в состоянии военного психоза, еще сильнее подрывавшего моральный дух общества.


К середине десятилетия большая стратегия Брежнева зашла в тупик. Советская армия увязла в Афганистане, который сделался – как сформулировал новый глава СССР Горбачев в феврале 1986 года – «кровоточащей раной».[1376] Широко распространился страх перед отправкой туда среди призывников и членов их семей; в качестве «отката» в советские республики Средней Азии хлынул исламский фундаментализм.[1377] В Европе превосходство Запада в технологиях становилось болезненно очевидным, будь то «умное» оружие обычных сил НАТО, Стратегическая оборонная инициатива или в целом «революция микрочипов», которую переживали передовые промышленно развитые страны. Предпринятые попытки «оторвать» Европу от Вашингтона не увенчались успехом. Крылатые ракеты и «першинги», которых так опасался СССР, были размещены в Европе к 1985 году, а западногерманское правительство даже подписало договор об участии в программе СОИ. «Солидарность» и другие диссидентские группы усиленно «портили кровь» властям в Восточной Европе и все больше – в самом Советском Союзе. В довершение всего советская экономика была парализована неэффективным централизованным планированием, обвалом цен на нефть (благодаря Саудовской Аравии), широко распространившейся коррупцией и некомпетентностью работников.[1378] СССР, словом, больше был не в состоянии экономически соответствовать потребностям Советской армии и целого ряда сателлитов-«попрошаек» в Восточной Европе и странах третьего мира.[1379] Требовались свежие идеи.

На этот стратегический «закат» СССР отреагировал так, как всегда реагировали его европейские конкуренты, то есть программой внутренних реформ.[1380] В первой же речи в качестве Генерального секретаря Горбачев объявил о своем намерении сохранять «военно-стратегический паритет с агрессивным блоком НАТО».[1381] Как и в случае с модернизаторами при царском режиме, его заботили не столько экономическая либерализация, качество жизни или демократизация общества, но технологическое отставание и низкие темпы экономического развития. Впрочем, его подход отчасти был инновационным, поскольку Горбачев не просто считал внутренние перемены инструментом по повышению международного авторитета за счет дополнительной социальной мобилизации. Нет, он стремился разоблачить злоупотребления и реформировать систему, которую полагал принципиально справедливой. Он также надеялся, что больше умеренности в отношении к диссидентам позволит сократить тот поток обвинений, что обрушился на международном уровне на Советский Союз в связи с нарушением прав человека с середины 1970-х годов.[1382] Горбачев провозгласил политику перестройки («революционного… ускорения социально-экономического и культурного развития советского общества») и информационной открытости («гласности»). Он верил, что свобода выражения мыслей способна мобилизовать интеллигенцию и поможет победить некомпетентность и коррупцию. Диссидентов освобождали из тюрем, полицейские репрессии значительно ослабели, появились группы борцов за гражданские права, была возрождена Русская православная церковь, сложилась чрезвычайно активная общественная сфера – точнее, вышла из «подполья». Структуру министерств упростили ради укрепления их дееспособности. Глубоких старцев в руководстве партии и коррупционеров отстранили от власти и заменили энергичными реформаторами. Но о подлинной демократии речи пока не шло. Как и при ленинском НЭПе, Горбачев модернизировал экономику, чтобы укрепить государство, – но без расширения политического участия масс.

На международной арене Горбачев заговорил не только о «разрядке», но и о взаимозависимости. Новый советский лидер призвал Запад возобновить переговоры по контролю над вооружениями, поставив условием, что США должны отказаться от программы СОИ и начать уход из стран третьего мира. В ключевых регионах, впрочем, первоначальная стратегия Горбачева отражала традиционную советскую геополитику. Он форсировал военную кампанию в Афганистане. В Европе СССР активнее прежнего размещал тактическое ядерное оружие и пытался расколоть западный альянс. (Первый официальный визит в качестве Генерального секретаря ЦК КПСС Горбачев нанес в Париж в октябре 1985 года.) Главной заботой оставались при этом ГДР и, возможно, целиком СЭВ (социалистический «аналог» ЕЭС), балансировавший на грани экономического коллапса. Представлялось жизненно необходимым распространить перестройку на весь Восточный блок, прежде всего на ГДР, с тем чтобы сделать ситуацию более устойчивой к давлению снизу. Одновременно Москве приходилось бороться с возрастающим значением Бонна. «Западная Германия… нравится нам это или нет – и нравится это или нет ее союзникам по НАТО, – говорил Горбачев, – является политическим тяжеловесом в мировой государственной системе, и ее роль в международных делах будет только возрастать». Он повторял снова и снова, что без Германии «подлинно общеевропейская политика невозможна».[1383] Сближение Бонна и Москвы тем самым виделось неизбежным, а «козырную карту» объединения оставили про запас.[1384]

Горбачев был убежден, что укрепление коллективной европейской политической культуры нивелирует традиционные страхи перед немецким могуществом. В апреле 1989 года Вячеслав Дашичев, реформатор и эксперт в области внешней политики, составил меморандум под названием «Концепция «общеевропейского дома» и немецкий вопрос»; в документе признавалось, что ГДР находится при «последнем издыхании», и Бонну рекомендовалось профинансировать радикальные экономические и политические реформы у соседей, чтобы не допустить массовых протестов. «Ясно одно, – утверждал несколько месяцев спустя Александр Яковлев, самый громкий голос нового Политбюро, – демократические и мирные государства должны существовать в центре Европы, на немецких территориях, но не государства, которые наращивают объемы вооружений». Европейская интеграция (или хотя бы сотрудничество) является ключевым элементом этого процесса. «Европейские страны, – прогнозировал Яковлев, – получат общий парламент, общие дела и торговые отношения; границы будут открыты». Если «общеевропейский дом» удастся построить, продолжал он, и «если получится создать функционирующую экономическую ассоциацию, если будут соблюдаться социальные интересы рабочих, тогда эта структура заслуживает нашего внимания, и мы будем готовы к сотрудничеству с такой Европой».[1385] Фактически СССР просился обратно в Европу, которая решила «немецкий вопрос».

В Центральной Европе политика гласности привела к формированию новых народных геополитик. Немецкую общественность вскоре охватила «горбимания» – мессианская вера в способность советского лидера положить конец холодной войне, которая доминировала в жизни минимум двух поколений.[1386] Горбачевская концепция общеевропейского дома широко обсуждалась. Немецкие историки, в свою очередь, стали открыто говорить о важности Mittellage, центрального положения Германии, для понимания драматической истории страны.[1387] Венгерские, польские, чешские, румынские, словенские, хорватские и даже литовские интеллектуалы затеяли со своими немецкими и австрийскими коллегами оживленное обсуждение идеи Mitteleuropa.[1388] В Восточной и Юго-Восточной Европе, напротив, падение коммунизма, который служил интегрирующей идеологией, привело к возрождению национализма. Эстонцы, латыши, литовцы, грузины, азербайджанцы, армяне, народы Средней Азии и даже украинцы стали заговаривать о «собственном доме». Одновременно гласность выпустила из бутылки джинна русского национализма.[1389] На Балканах коммунистические режимы и вовсе сочли национализм новой легитимирующей идеологией. В Румынии Николае Чаушеску затеял конфронтацию с национальным меньшинством мадьяр, чьи трансильванские и банатские деревни помечались как требующие особого внимания в ходе кампании по «систематизации» сельской местности. В Болгарии правящий режим в конце 1984 года начал преследовать турецкое население, заставлял менять имена, ограничил сферу употребления турецкого языка и закрыл мечети – все во имя искоренения предполагаемой «пятой колонны» из «террористов» и «сепаратистов». В Югославии сербский лидер Слободан Милошевич пришел к власти именно благодаря националистической повестке дня.

Вскоре стало ясно, что первый этап перестройки не помог кардинально улучшить ситуацию – ни дома, ни за рубежом. Экономические реформы не были достаточно радикальными, чтобы повысить производительность труда. Благодаря гласности к тому же эти провалы уже нельзя было скрыть, и они широко обсуждались. Надежды на то, что союзники по Варшавскому договору, особенно Хонеккер, примут перестройку, не оправдались. На международном уровне Горбачев сумел установить хорошие рабочие отношения с президентом Франции Франсуа Миттераном и с Тэтчер (та назвала советского лидера человеком, с которым можно иметь дело). Важно отметить, что при этом он мало чего добился с главным своим «коллегой», канцлером Колем, который изначально воспринимал советского лидера как пропагандиста наподобие Геббельса. Рейган тоже поначалу был настроен скептически, не в последнюю очередь благодаря форсированию Горбачевым войны в Афганистане. В 1986 году Вашингтон одобрил поставки афганским моджахедам ручных зенитных комплексов «Стингер». Более того, Рейган решительно отказывался «положить на полку» программу СОИ в качестве предварительного условия для соглашения об ограничении вооружений. Советский лидер был вынужден признать, что СССР проигрывает гонку вооружений. Хуже того, Западная Германия еще не достигла максимума своего военного потенциала. В октябре 1986 года Горбачев предупредил Политбюро, что Советский Союз «втянут в гонку вооружений, которая выходит за пределы наших возможностей, и мы проиграем, потому что находимся, повторюсь, на пределе наших возможностей. Вдобавок мы вправе ожидать, что Япония и ФРГ очень скоро присоединят свой потенциал к американскому… Если начнется новый раунд, давление на нашу экономику будет невероятным».[1390]

Тогда Горбачев принял решение приступить к еще более радикальным внутренним реформам и предложить миру еще более смелые дипломатические инициативы. Он заговорил о необходимости полномасштабной демократизации Коммунистической партии и Советского Союза в целом. «Нам нужна демократия, как воздух», – неоднократно повторял он.[1391] Горбачев на этом этапе не планировал внедрять демократию западного образца: его план подразумевал возвращение к исходным большевистским принципам Советской власти и «инъекцию» избирательных механизмов в структуру компартии.[1392] Так или иначе, он намеревался расширить политическое участие масс, чтобы спасти государство от продолжения стагнации и сделать его сильнее на международной арене. Во внешней политике Горбачев – отчаянно пытаясь достичь соглашения прежде, чем СССР окажется под угрозой оружия НАТО нового поколения, – уже не так настойчиво убеждал Рейгана отказаться от программы СОИ. Быстрое согласие было достигуто с Соединенными Штатами на Вашингтонском саммите в начале декабря 1987 года – стороны договорились о ликвидации ядерного оружия средней дальности в Европе (Договор о РСМД). Горбачев также принял решение уйти из Афганистана; на это согласились в принципе, но публично объявили только в начале следующего года.[1393] Ничто из перечисленного, однако, не помогало справиться с реальной проблемой, то есть с прогрессирующим распадом советской позиции в Восточной Европе, наиболее очевидным в Польше, но наиболее опасным в Восточной Германии. С 1987 года советские специалисты уверенно предрекали неминуемый крах своего союзника.

Но не только в Москве повторное возникновение «немецкого вопроса» вызывало озабоченность. Выросшая в «тени» Второй мировой войны Маргарет Тэтчер разделяла беспокойство множества своих соотечественников по поводу Германии как таковой и усиления Федеративной Республики в частности. Ее нисколько не радовало возрождение «оси» Париж – Бонн стараниями Коля и Миттерана, как их стремление создать совместный «Еврокорпус». Это беспокойство сочеталось в ее разуме с враждебностью по отношению ко все более активному – и, по ее мнению, управляемому – президенту Европейской комиссии Жаку Делору.[1394] Британские министры стали ссылаться на «островной статус» Великобритании и на шекспировский «Ров» (то есть Ла-Манш), чего не случалось уже несколько десятилетий.[1395] Тэтчер опасалась потери британского суверенитета и перспективы прямого либо опосредованного немецкого господства на европейском континенте. К концу десятилетия поэтому она начала рассматривать Советский Союз в качестве гаранта европейского баланса сил. «Мы не хотим объединения Германии, – сказала она Горбачеву. – Это приведет к изменению послевоенных границ, и мы не можем допустить подобного, поскольку это нарушит всю международную стабильность и поставит под угрозу нашу безопасность».[1396]

В Бонне снижение напряженности в отношениях с Советским Союзом вызвало новые трения внутри Североатлантического альянса. Западных немцев оскорбило поведение Рейгана, который не счел нужным проконсультироваться с ними по договору о РСМД; они также опасались, что ликвидация ракет средней дальности заставит уделять больше внимания ракетам малой дальности, таким как «Ланс».[1397] Старый призрак «отделения» вернулся. Относительно этой проблемы были едины во мнениях как левые, так и правые. «Чем короче дальность, – остроумно заметил убежденный националист-консерватор Альфред Дреггер, – тем мертвее немец». Казалось, что Германии не избежать последствий Mittellage. В более общем плане «горбимания» в общественной сфере изрядно осложняла дальнейшую милитаризацию западногерманского общества. Население все громче выражало недовольство низко летающими самолетами НАТО, что выполняли тренировочные полеты, роптало на обращение с местными жителями в ходе проведения военных маневров и жаловалось на превращение огромных участков Северонемецкой равнины в танковые полигоны. Сам успех НАТО в сдерживании Организации Варшавского договора и коммунистических диктатур сделал все это будто бы излишним.


Летом 1988 года началась серия взаимосвязанных внутренних и геополитических преобразований, которые полностью трансформировали европейский территориальный и идеологический ландшафт.[1398] Едва начался вывод советских войск из Афганистана, джихадисты стали готовиться к следующему шагу. В августе 1988 года наиболее влиятельные боевики со всего мира собрались вместе, чтобы сформировать организацию, которую позже назовут «Аль-Каида» («Основа») и в задачи которой входило возрождение халифата и борьба с американо-сионистским альянсом.[1399] Отдельные участники этого собрания, например, Абдулла Аззам, утверждали, что настало время перенести боевые действия на территорию Израиля, а Афганистан использовать как «надежный фундамент» для военных операций.[1400] Большинство во главе с Айманом аль-Завахири настаивало на укреплении положения джихадистов в Афганистане. Вместо того чтобы в открытую бросить вызов евреям, будущая «Аль-Каида» решила поддержать разрозненные отряды моджахедов против афганского коммунистического режима Наджибуллы и создать «базу» для нападений на ближневосточных союзников Америки, а в перспективе – и на «дальнего врага», то есть на США.[1401] В Палестине налицо были все признаки того, что ООП ищет примирения с Израилем, и это привело к появлению движения ХАМАС, отколовшегося от «Братьев-мусульман». Устав движения – опубликованный в середине августа 1988 года – соединял воедино традиционную исламскую юдофобию, палестинский ирредентизм и современный европейский антисемитизм. «Наша борьба против евреев, – говорилось во введении, – ведется широко и не знает границ». Намеренно опираясь на «Протоколы сионских мудрецов», ХАМАС утверждал, что евреи стояли за французской и русской революциями, за декларацией Бальфура, уничтожением халифата после Первой мировой войны, созданием Лиги Наций, «с помощью которой они правили миром», и за Второй мировой войной. «Никакая война где угодно не происходит без того, чтобы они не оказались в ней замешаны».

Впрочем, на данный момент всеобщее внимание привлекал Горбачев. Советский лидер понимал, что СССР больше не может позволить себе поддержание необходимого глобального военного статуса. Следовало чем-то пожертвовать, особенно в Центральной и Восточной Европе, которые составляли наиболее значительную статью расходов. Затраты на стремление соответствовать военным программам Рейгана заставили Москву поступиться своей властью. В декабре 1988 года Горбачев объявил, что Советский Союз в одностороннем порядке сокращает армию на полмиллиона человек, главным образом в Восточной Европе, а также выводит из Европы все ядерные ракеты малой дальности. Он также публично намекнул, что позволит странам – участницам Организации Варшавского договора идти далее своим путем. «Доктрина Брежнева» умерла. В том же месяце Горбачев приступил к осуществлению программы радикальных внутренних реформ, чтобы мобилизовать население в поддержку перестройки, посредством созыва съезда народных депутатов, две трети из которых предполагалось избрать тайным голосованием. Независимые кандидаты тоже могли участвовать в выборах – при условии, что их платформа «не противоречит конституции или законам Советского Союза» (на практике это условие никому не навязывалось).[1402] В Польше возобновились беспорядки, что вынудило правительство согласиться на «переговоры за круглым столом» с «Солидарностью» и вскоре после этого объявить свободные выборы.

Идеологический и геополитический вакуум, возникший в Центральной и Восточной Европе, быстро заполнили с помощью демократических революций, которые прокатились волной по странам Варшавского договора в 1989 году. В конце марта 1989 года выборы народных депутатов в СССР привели в парламент радикалов, твердо намеренных продолжать перестройку. Националисты восторжествовали в Прибалтике, где отныне даже местные коммунистические лидеры оказались в конфронтации с Москвой. Примерно тогда же венгерские коммунисты согласились провести свободные выборы. В июне 1989 года «Солидарность» разгромила компартию на выборах, что привело к переговорам о процедуре передачи власти в Польше. В том же месяце встревоженное нарастанием демократической активности дома и глобальным отступлением коммунизма китайское правительство жестоко расправилось с демонстрантами на площади Тяньаньмэнь в Пекине. В Восточной Германии, Чехословакии, Румынии и Болгарии партийные лидеры не могли решить, означает ли «новый ветер» из Москвы кардинальную перемену политики или является временным отклонением от привычной линии, какие нередко случались в прошлом. Хонеккер объявил, что Берлинская стена простоит еще пятьдесят и даже сто лет. Чаушеску, который в любом случае был сам себе законом, также «зарыл топор войны». Теперь, когда о поддержке Советской армии можно было забыть, а Польша оказалась фактически «потерянной», вопрос стоял так: уступят ли восточноевропейские режимы власть мирно или все произойдет по китайскому сценарию?

В конце июня 1989 года венгерские власти перешли от слов к делам, открыв границу с Австрией. Поскольку граждане стран – участниц Варшавского договора могли свободно посещать Венгрию для отдыха, тысячи туристов Восточной Германии воспользовались этой возможностью для побега на Запад. Тысячи других искали убежища в в западногерманском посольстве в Праге. Когда режим Хонеккера разрешил эмигрировать напрямую из ГДР, тысячи отчаявшихся мужчин и женщин штурмовали поезда, уходившие в западном направлении. В октябре 1989 года множество людей вышли на улицы Лейпцига, Восточного Берлина и других городов, требуя реформ. Компартия ГДР поспешно сменила руководство – на смену Хонеккеру пришел Эгон Кренц, – но это не утихомирило демонстрантов. В начале ноября режим разрушил Берлинскую стену (это событие вызвало массовое ликование) и вскоре вступил в диалог с оппозицией.[1403] Сотни тысяч восточных немцев эмигрировали в Западную Германию. Вскоре коммунистические правительства в Чехословакии и Болгарии также «выбросили белый флаг», и в самом конце года Чаушеску казнили после дворцового переворота, который в конечном счете привел к краху диктатуры в Румынии. Неумолимая логика поправки Джексона – Вэника торила путь по бывшей советской империи. Когда свобода эмиграции наконец стала неопровержимой реальностью, система попросту развалилась. Бжезинский тоже оказался прав: заботы об Афганистане ослабили внимание СССР к государствам Варшавского договора. «Не столько мыслители в коридорах Кремля, – заметил российский демократический активист и стратегический аналитик Андрей Пионтковский, – сколько моджахеды в горах Афганистана явились настоящими освободителями Восточной Европы».[1404]

«Вирусы» демократии и национализма теперь заражали бывших советских сателлитов и изменяли коммунистическую политику. В марте 1990 года консервативные христианские демократы одержали красивую победу на выборах в Восточной Германии, окончательно похоронив все шансы на выживание ГДР как независимого государства. Повсюду организовывались демонстрации в поддержку объединения немцев, толпы скандировали: «Мы – один народ». Примерно тогда же Литва в одностороннем порядке объявила о своей независимости, ее примеру вскоре последовали Латвия и Эстония. Советское военное вмешательство было покончило с этими декларациями и устремлениями – но лишь на краткий срок. Армия СССР уже испытывала влияние глубокого идеологического кризиса идентичности, а потому сделалась инструментом, малопригодным для поддержания советской власти дома и за рубежом.[1405] В июне того же года КПСС лишилась статуса руководящей и направляющей силы общества. Через месяц видные радикалы, например, Борис Ельцин и Анатолий Собчак, вышли из партии. К середине июля 1990 года Украина и Россия обе приняли декларации о государственном суверенитете, что поставило под сомнение сам факт дальнейшего существования Советского Союза. Между тем коммунистическая партия Югославии распалась на региональные организации, и в 1990 году первые свободные выборы привели националистов к власти в Словении и Хорватии (апрель), тогда как в Сербии Слободан Милошевич разыграл националистическую карту на выборах в декабре. Только в Боснии и Македонии общественное мнение высказывалось за сохранение федерации в той или иной форме.

Демократическая революция 1989–1990 годов ускорила развитие кризиса европейской государственной системы. Конечно, важнейшим звеном была Германия.[1406] Канцлер Коль перехватил инициативу в конце ноября 1989 года, обнародовав программу «десяти шагов» по «преодолению раскола Европы и раскола Германии». Он предлагал создать конфедерацию двух немецких государств «во имя учреждения федерации», каковая в должный срок приведет к реальному объединению Германии. Эту интеграцию следует «встроить» в диалог Востока и Запада и в широкий процесс европейского сотрудничества. Коль утверждал, что «ЕС не должен заканчиваться на Эльбе; наоборот, сообщество должно двигаться на восток», чтобы «послужить фундаментом подлинной и всесторонней общеевропейской интеграции». Настойчивость Коля диктовалась двумя факторами. Прежде всего, необходимо было остановить поток беженцев из Восточной Германии, ведь существовала реальная опасность того, что немецкий народ самостоятельно воссоединится на территории Федеративной Республики Германии. Во-вторых, канцлер отчетливо сознавал, сколь шатким является внутреннее положение Горбачева, и понимал, что маятник может качнуться в другую сторону в любую минуту, как это неизменно случалось в ходе предыдущих попыток реформ. Поэтому Коль так стремился воспользоваться этим окном возможностей, открывшимся, быть может, лишь на мгновение.

Распад ГДР и инициатива Коля вызвали замешательство в европейских столицах. На следующий день после падения Берлинской стены Горбачев предупредил Джорджа Буша, что «эмоциональные заявления», звучащие из Западной Германии, представляют собой «категорическое отрицание послевоенного устройства, то есть факта существования двух немецких государств», и угрожают «дестабилизацией… не только Центральной Европе, но и в мировых масштабах».[1407] Британское и французское правительства тоже находились в оппозиции объединению Германии, каковое, по их мнению, было чревато крахом текущего соотношения сил в Европе. Новые демократические правительства Польши и Чехословакии были обеспокоены тем, что объединившаяся Германия может потребовать пересмотра границ и возвращения беженцев. В последующие месяцы все эти правительства искали способы так или иначе предотвратить или хотя бы замедлить процесс объединения Восточной и Западной Германий. Горбачев неоднократно заявлял, что такой исход неприемлем. Французский президент нанес официальный визит в ГДР ради повышения статуса правительства Ганса Модрова и с целью помешать «ускоренному поглощению» Восточной Германии ФРГ. Поляки требовали, чтобы с ними обязательно проконсультировались. Пожалуй, самое серьезное противодействие объединению оказала Маргарет Тэтчер, которая верила, что «Германия снова будет доминировать в Европе».[1408] Тэтчер созвала специальную встречу экспертов в загородной резиденции премьер-министра в Чекерсе, чтобы услышать от специалистов, можно ли «доверять» объединенной Германии.

Решающей оказалась позиция Америки.[1409] Вашингтон уже давно и открыто поддерживал идею объединения двух Германий в надежде установить тесные рабочие отношения с новым государством. Когда барьеры рухнули, основной задачей администрации США стала необходимость обеспечить европейское единство, не погубить сплоченность Североатлантического альянса и не позволить тем самым реализоваться «коварным» советским долгосрочным планам. По этой причине Государственный департамент в середине ноября официально заявил, что «Соединенные Штаты должны поддержать немецкое самоопределение, не имея в виду конкретного его результата»; это объединение «должно быть мирным и постепенным», должно «уважать все прочие существующие границы» и соответствовать «обязательствам Германии по НАТО и в рамках Европейского сообщества».[1410]

В конце мая 1990 года советский лидер наконец перестал сопротивляться немецкому единству. При этом Москва отчаянно желала все-таки разрешить «немецкий вопрос» и замкнуть новое государство в пределах европейской системы сдержек и противовесов. Для Кремля «Европа» и «немецкий вопрос» были синонимами; «их нельзя отделять друг от друга», – подчеркивал Горбачев в разговоре с Бушем.[1411] Советское руководство в частном порядке заверили, что НАТО не будет расширяться далее на восток.[1412] Франция также смирилась с объединением Германий, и в конечном счете сдалась даже Тэтчер. Федеративная Республика и Германская Демократическая Республика провозгласили валютный союз в начале июля. В том же месяце Коль и Горбачев обсудили детали грядущего объединения, не в последнюю очередь существенную западногерманскую финансовую помощь больной экономике ГДР, на знаменитом Кавказском саммите. Граница с Польшей по Одеру и Нейсе была согласована после некоторой паузы, вызванной предвыборными хлопотами Коля. В начале октября 1990 года Германия объединилась и осталась членом НАТО. Месяц спустя Советский Союз, Соединенные Штаты Америки и европейские державы подписали договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ) в рамках СБСЕ. Этот договор значительно сокращал количество американских и советских войск, развернутых в Европе. Все советские войска предполагалось вывести из Германии к 1994 году.[1413] После более сорока лет разделения европейский «центр» восстановили и «умиротворили».

Объединение Германии, реорганизация Центральной и Восточной Европы и последующий ход европейской интеграции оказали сильное влияние на внутреннюю политику на всем континенте. Маргарет Тэтчер уже оказалась под огнем критики за свою непопулярную внутреннюю политику – особенно в сфере налогообложения – однако по-настоящему против нее истеблишмент консервативной партии настроила политика в Европе, в частности, стойкое нежелание присоединиться к Европейскому механизму регулирования валютных курсов (ERM). Министр иностранных дел Джеффри Хау, убежденный сторонник ЕС, подал в отставку вследствие противоречий с премьер-министром 1 ноября, а сама Тэтчер несколько недель спустя уступила пост Джону Мейджору. Горбачева также критиковали за внешнюю политику СССР – конкретно за допущение объединения Германии и за «развал» советской империи в Европе.[1414] Егор Лигачев, влиятельный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, предупреждал Политбюро насчет «нового Мюнхена».[1415] В августе 1991 года, после объединения Германии, группа недовольных «ястребов» попыталась свергнуть Горбачева (это был первый шаг в их программе возрождения советской власти); попытка не удалась из-за оперативного вмешательства в ситуацию Бориса Ельцина, председателя президиума Верховного Совета СССР[1416] и ведущего реформатора, а также из-за нежелания армии втягивать страну в гражданскую войну. Основным «бенефициаром» объединения двух Германий стал, конечно же, канцлер Коль, который одержал третью подряд победу на выборах в начале декабря 1990 года.

Годы 1989–1990 отмечают очевидный «водораздел» в европейской геополитике. Расходы на объединение Германии оказали заметное влияние на Европейский механизм регулирования валютных курсов,[1417] по которому для большинства валют ЕС допускались лишь незначительные колебания в пределах заранее установленных «коридоров» (это делалось для гармонизации курсов, необходимой для грядущего финансового союза). После некоторых раздумий Великобритания наконец присоединилась к ERM в октябре 1990 года, в ходе немецкого воссоединения. Проблема заключалась в том, что немецкие процентные ставки намеренно держали высокими, чтобы компенсировать высокую угрозу инфляции вследствие колоссальных расходов на объединение страны. Это негативно сказывалось на других европейских экономиках, прежде всего на британской, и правительству пришлось вмешаться и поддержать фунт стерлингов против немецкой марки ценой огромных усилий казначейства, хотя самой Великобритании требовался более низкий курс для стимулирования экспорта. В итоге началась рецессия. Спустя два года, к слову, британцы были вынуждены выйти из ERM после унизительной атаки на фунт в «черную среду».[1418] Британо-германские отношения резко ухудшились, в обеих столицах старательно искали «виноватых»; Лондон уверял, что «откровенные намеки» в середине сентября 1992 года со стороны президента бундесбанка Гельмута Шлезингера на переоценку фунта фактически «подстегнули» спекулянтов.[1419] Для некоторых это событие стало доказательством того, что европейская система, призванная сдерживать могущество Германии, на самом деле его лишь укрепляет.

В остальном, однако, новая Германия практически не демонстрировала признаков внутренней радикализации, стратегического авантюризма или стремления к доминированию в Европе.[1420] На короткий период немецкое общество охватила ксенофобия в отношении иммигрантов, но эта волна быстро схлынула. Экстремистские правые партии выступили на выборах в объединенной Германии ничуть не лучше, чем в прежней ФРГ; никакого всплеска антисемитизма не наблюдалось.[1421] Немецкая демократия выказывала устойчивость.[1422] Более того, сугубо экономические затраты на объединение – значительно превысившие прогнозы – интересовали немецкую общественность намного сильнее в начале 1990-х годов.[1423] Политики Германии очевидно пренебрегали возможностью обсудить обретение страной ядерного статуса, а политическая культура Федеративной Республики отторгала чрезмерно активную внешнюю политику и военное вмешательство. ФРГ сама себя воспринимала как «гражданскую власть». В то же время искренняя приверженность немецкой элиты сотрудничеству в рамках многосторонних структур наподобие НАТО и Европейского союза оставалась неизменной. Притязания на членство в Совете Безопасности, поддержанные Вашингтоном, Лондоном и Парижем в качестве способа более плотно вовлечь Германию в решение мировых проблем, были фактически забыты после того, как первую попытку заблокировала Италия.[1424] Вся страна, как выразился один историк, «боялась власти», а также конфликтов с применением силы.[1425] «Войну мы оставим американцам» – таково было преобладающее мнение в Германии на протяжении большей части десятилетия.[1426]


В начале августа 1990 года Саддам Хусейн вторгся в Кувейт и объявил об аннексии эмирата. Что еще хуже, с точки зрения Запада, Саддам явно намеревался двигаться дальше на юг, в Саудовскую Аравию; это завоевание поставило бы под его контроль огромную долю мировых запасов нефти. Саудовская королевская семья, отвергнув предложения о помощи от Усамы бен Ладена и других ветеранов афганского джихада, обратилась за содействием к Америке. Приблизительно тогда же распалась Югославия. Летом и осенью 1990 года сербские военизированные формирования при поддержке Белграда воевали с хорватской полицией. В июне следующего года Словения и Хорватия провозгласили независимость, что привело к войне между Югославской народной армией и территориальными силами Словении. В конце лета и осенью 1991 года сотни тысяч хорватов были изгнаны из своих домов сербской Народной армией и военизированными отрядами. В апреле 1992 года сербские ополченцы и Народная армия напали на мусульманские и хорватские общины в Восточной Боснии, а вскоре столкновения охватили всю территорию республики. К осени погибли десятки тысяч мусульман и хорватов, сотни тысяч бежали, столицу Сараево окружили, сербы контролировали более половины территории Боснии и Герцеговины.[1427] Впрочем, куда больший резонанс в мире вызвал коллапс Советского Союза. Горбачев так и не сумел восстановить авторитет после попытки переворота, а еще осознал, что его постоянно «обходит» Борис Ельцин, который стремился руководить независимой Россией.[1428] В начале декабря 1991 года народ Украины одобрил независимость республики на референдуме. Через неделю руководители трех бывших союзных республик договорились о роспуске Советского Союза. Россия, Беларусь, Украина, Литва, Латвия, Эстония, республики Средней Азии и Кавказа стали суверенными государствами. Признавая свершившийся факт, Горбачев в конце месяца подал в отставку.

Споры о том, как реагировать на эти три кризиса, формировали европейскую геополитику в новом десятилетии. После некоторой паузы президент Буш решил, что Саддам Хусейн должен уйти из Кувейта. Благодаря поддержке Горбачева Совет Безопасности Организации Объединенных Наций предъявил Ираку ультиматум с требованием вывести войска к середине января 1991 года, иначе «будут использованы все необходимые меры». Франция и Великобритания направили на Ближний Восток значительные контингенты; турки предоставили свои военные базы. Германия отказалась предоставлять войска, сославшись на конституционный запрет.[1429] После короткой воздушной кампании и молниеносной наземной войны силы Саддама Хусейна были полностью разгромлены силами коалиции в ходе операции «Буря в пустыне».[1430] Аналогичного согласия в отношении того, как заполнить вакуум власти в Центральной и Восточной Европе после краха СССР, достичь не удавалось.[1431] Для многих европейцев окончание холодной войны явилось возможностью забыть о старой системе альянсов и открыть новый этап сотрудничества с Советским Союзом, а затем с Россией как правопреемницей СССР. Также европейцы рассчитывали, что все более «сплачиваемая» Европа будет в состоянии взять на себя многие функции Североатлантического альянса и тем самым избавится от американского «надоедливого попечительства».

Большинство членов ЕЭС были поэтому изначально против расширения НАТО на восток. Широко распространилось мнение, что альянс стал «лишним» и «устарел». Франция, в частности, стремилась заменить существующий блок, в котором доминировали США, «двухуровневым» НАТО, в котором любые угрозы Западной Европе, за исключением наиболее серьезных, будут сниматься и улаживаться самими европейцами.[1432] Это фактически означало, что безопасность бывшей советской империи помещалась на второй «уровень» иерархии. Лондон также отвергал расширение альянса на восток, поскольку министр обороны Малкольм Рифкинд считал, что НАТО не в состоянии обеспечить коллективную безопасность в Восточной Европе. В Германии, напротив, призывали к «восточному маршу» НАТО – потому, очевидно, что такой марш обезопасил бы немецкий фланг и избавил страну от статуса «передовой», в котором она существовала со Второй мировой войны. Немцы вдобавок настаивали на том, что иностранные войска, прежде всего американские, должны остаться в Германии, чтобы гарантировать безопасность и западную ориентацию ФРГ. Безопасность Центральной Европы по-прежнему была неотделима от безопасности континента в целом.

Что касается европейской интеграции, основные дебаты развернулись между теми, кто хотел отреагировать на крах коммунизма и объединение Германии посредством «расширения» сообщества за счет приема новых членов, и теми, кто желал «углубления сотрудничества», то есть укрепления связей между членами ЕЭС. Британцы, которые опасались нового доминирования Германии в Европе и были полны решимости отстоять свой национальный суверенитет, горячо ратовали за «расширение» в надежде замедлить дальнейшую интеграцию.[1433] Французы, ничуть не менее озабоченные увеличением могущества объединенной Германии, выступали как убежденные «углубители», в особенности в вопросах политического и военного сотрудничества. Миттеран возражал против движения ЕЭС в восточном направлении и заявлял, что «потребуются десятилетия», прежде чем подобное произойдет; он предлагал вместо расширения создать временную «Европейскую конфедерацию». Сами немцы поддерживали как расширение, так и углубление, частично ради достижения компромисса, частично потому, что безопасность и процветание их страны наиболее надежно гарантировались максимально крупной и сплоченной «Европой»; кроме того, они сознавали, что их собственное объединение приемлемо только в рамках процесса широкой европейской интеграции.[1434] Всего через месяц после падения Берлинской стены Европейский совет собрался в Страсбурге в начале декабря 1989 года, чтобы учесть перемены, случившиеся в Центральной и Восточной Европе и определиться с отношением к объединенной Германии.[1435] Участники встречи договорились ускорить введение единой валюты и учредить межправительственную комиссию Европейского валютного союза, которая начала свою работу в Дублине в конце июня 1990 года. В сущности, немецкой маркой пожертвовали ради воссоединения двух Германий.

Континентальные европейские державы прилагали усилия в сфере не только экономической, но и политической интеграции. В октябре 1991 года Париж убедил Бонн создать многонациональный военизированный корпус, «подотчетный Европейскому союзу»; иначе Еврокорпус.[1436] Через несколько месяцев на саммите ЕЭС в Маастрихте в 1992 году был учрежден Европейский союз, «фундаментом» которого были призваны стать грядущий валютный союз, общая внешняя политика и совместная политика в сфере безопасности. Государства-члены согласились «поддерживать внешнюю политику и политику безопасности Союза активно и без особого мнения, в духе лояльности и взаимной солидарности». После ратификации договора государства-участники принимали на себя обязательство «обеспечить соответствие своей национальной политики общей позиции». Решения предстояло принимать квалифицированным большинством голосов за исключением тех случаев, когда одно государство возражало; требование единодушия эффективно внедряло право liberum veto, парализуя способность «Европы» слаженно действовать на международной арене. Многие европейцы теперь надеялись, что ЕЭС больше не будет, как назвал его бельгийский министр иностранных дел Марк Эйскенс в ходе войны в Персидском заливе, «экономическим гигантом, но политическим карликом и ничтожеством с военной точки зрения».[1437]

Первым испытанием ЕС на прочность стала Югославия.[1438] Министр иностранных дел Люксембурга Жак Поос образно упомянул о «часе Европы». «Тройка» министров отправилась на переговоры о прекращении огня между Хорватией и напавшей на хорватов Сербией. Их усилия и все последующие инициативы были сорваны отсутствием согласия среди стран – членов ЕС. Первоначально все признавали, что наилучшим будет сохранить Югославию в целости в рамках подготовки к ее возможному вступлению в ЕС; некоторые даже видели в Милошевиче «балканского Линкольна», который пытается предотвратить распад страны. Но когда стало очевидным его стремление создать «Великую Сербию», стратегии, тактики и мнения разошлись весьма широко. Британское правительство не усматривало соответствия «национальным интересам» в прекращении этнических чисток на Балканах, опасалось втягивания в нескончаемую партизанскую войну и в целом проявляло скептицизм относительно вмешательства по этническим, а не по «прагматическим» соображениям.[1439] Франция намеревалась помешать распространению немецкого влияния на юг и не допустить возникновения Mitteleuropa, где будет доминировать Бонн.[1440] В конце 1991 года немцы напугали ЕЭС дипломатическим признанием Словении и Хорватии (этот шаг помог закончить войну в Хорватии и никак не повлиял на последующие события в Боснии,[1441] зато убедил Париж, что Бонн «лелеет тайные амбиции» в регионе). Греция открыто симпатизировала сербам.[1442] К началу боснийской войны весной 1992 года в итоге все европейские государства были согласны лишь в том, что нельзя позволить конфликту распространиться, особенно в южном направлении, где бывшая югославская Республика Македония, ныне независимое государство, и без того вошла в «клинч» с Грецией, причем это противостояние могло затронуть все страны региона вплоть до Турции.

Окончательный удар по общей европейской политике нанесло отсутствие какого бы то ни было коллективного потенциала навязывания своей воли. Великобритания и Франция, как мы уже видели, обладали военным потенциалом, но отказывались воевать с Милошевичем. Германия ссылалась на конституционный запрет использовать силу за пределами зоны ответственности НАТО, а также на «доктрину Коля», согласно которой Германии запрещалось вести военные действия на территории любой страны, пострадавшей от нацистской оккупации в годы Второй мировой войны. Освенцим, иными словами, превратился в довод в поддержку этнических чисток. Так или иначе, «Европа» показала себя совершенно беззубой. В результате этого болезненного коллективного военного бессилия посредники ЕС были попросту унижены Слободаном Милошевичем и сербским ополчением. Барочный город Вуковара в Восточной Славонии полностью стерли с лица земли, знаменитый своими архитектурными достопримечательностями порт Дубровник неоднократно обстреливали в ходе снимавшейся на камеры осады. Эмбарго ООН на поставки оружия, наложенное осенью 1991 года и первоначально контролировавшееся через ЗЕС, во многом оказалось в пользу сербов, которые имели доступ к обширным арсеналам югославской Народной армии. К началу 1992 года Европейский союз был вынужден признать свое поражение. Организацию Объединенных Наций пригласили следить за распределением гуманитарной помощи и стать посредником в урегулировании конфликта. Но и ООН не удалось добиться какого-либо прогресса. Война в Боснии продолжала бушевать.

При этом Европейский союз расширялся в восточном направлении. Соглашения об ассоциации со странами Центральной и Восточной Европы были подписаны в 1991–1992 годах, а в 1993 году Европейский совет объявил, что «ассоциированные страны» получат приглашения вступить в ЕС, как только смогут удовлетворить политическим и экономическим условиям вступления. Страны бывшего Советского блока сами стремились (можно сказать, рвались) к «европейскому проекту», чтобы покончить со своей вынужденной изоляцией; в 1994 году президенты Чехии, Венгрии, Польши, Словении и Словакии собрались в Праге, чтобы подать официальные запросы на вступление в ЕС, и Германия активно их поддерживала. Через год Австрия, Швеция и Финляндия стали членами ЕС, и сообщалось, что дальнейшее расширение организации будет происходить в установленном порядке. Германия в итоге принялась окружать себя дружественными демократическими государствами, одновременно «разбавляя» свое национальное могущество все новыми и новыми жертвами суверенитета.

Администрация США приветствовала расширение ЕС за счет бывших членов Организации Варшавского договора. Америка также одобрила Маастрихтский договор, поскольку сильная Европа сможет принять на себя больше обязанностей по обеспечению и поддержанию нового мирового порядка. Буш был согласен с европейцами в том, что Советский Союз следует сохранять в целости как можно дольше. Однако Вашингтон был решительно против любого, сколь угодно малого ослабления НАТО. Создание Еврокорпуса за океаном восприняли как угрозу альянсу, а появление структуры военного планирования ЕС – как пощечину, наряду с исключением НАТО (и, следовательно, Вашингтона) из общеевропейской морской операции по мониторингу соблюдения эмбарго на поставки оружия бывшей Югославии. К концу 1991 года отношения Америки с европейскими союзниками оказались в кризисе.

Новый президент США Билл Клинтон вступил в должность в январе 1993 года, и ему пришлось учитывать требования Конгресса и общественности сократить расходы на военное присутствие в Европе. Эти требования вдобавок сопровождались призывами обратить внимание на Азию: коммерческие и стратегические цели заставляли все серьезнее относиться к «азиатским тиграм». Больше всего Вашингтон опасался Китая, чья грандиозная экономическая экспансия и очевидные стратегические амбиции угрожали, казалось, не только региональному, но и глобальному балансу сил.[1443] Но в итоге президент вскоре не просто подтвердил приоритетность Европы для большой стратегии США, а сделал Европу краеугольным камнем своей геополитики. Политика «демократического расширения», инициатором которой выступил советник Клинтона по национальной безопасности Тони Лейк, опиралась на тезис, что безопасность Соединенных Штатов наилучшим образом обеспечивается через распространение демократии западного образца. Стратегия демократического расширения мыслилась как глобальная, однако сферой ее применения предполагалась в первую очередь Центральная и Восточная Европа. Поэтому Клинтон одобрял расширение Европейского союза, который он охарактеризовал в январе 1994 года как важнейшее условие «подкрепления демократических и рыночных реформ» в странах бывшего Советского блока. Президент был полон решимости дополнить это расширение, более того, расширением НАТО, каковое, как Клинтон заявил на саммите альянса в начале 1994 года, «покажется демократическим государствам на востоке естественным, эволюционным процессом». Первым шагом стала программа «Партнерство ради мира», в которой акцент делался не просто на военном сотрудничестве, но также на демократических реформах, экономической либерализации и уважении прав меньшинств; все это признавалось необходимым для предотвращения очередной европейской войны. «Если демократия на востоке потерпит неудачу, – предупреждал Клинтон, – насилие и агрессия с востока в очередной раз причинят урон США и другим демократиям».[1444]

Россия тоже решала, каким образом следует заполнить вакуум власти на ее западном фланге. Под влиянием Геннадия Бурбулиса, главного советника Ельцина по внешней политике, Россия в 1991–1992 годах обсуждала возможность вступления в ЕС и даже в НАТО. Тяжелое экономическое положение и низкие цены на нефть усугубляли незавидность ее положения на мировой арене; стали поговаривать о «Веймаре на Волге».[1445] К середине 1990-х годов, однако, в Кремле и среди представителей военного истеблишмента начало утверждаться мнение, что Запад пользуется временной слабостью России; это ощущение усиливалось «имперской ностальгией» по рухнувшему Советскому Союзу. С точки зрения русских, их уверенно «вытесняли» из общеевропейского дома, о котором мечтал Горбачев.[1446] В особенности Москву раздражало неумолимое расширение НАТО.[1447] Утратить контроль над Восточной Европой – одно, и совсем другое – наблюдать за формированием потенциально враждебного альянса. Первоначально сам Ельцин согласился на расширение НАТО, по крайней мере, применительно к Польше, но вскоре изменил свою точку зрения. «Те, кто настаивает на расширении НАТО, делают серьезную политическую ошибку, – предупреждал он. – Пламя войны может охватить всю Европу».[1448] Поэтому Ельцин начал проводить более активную внешнюю политику. В Боснии Россия все явственнее поддерживала сербов, не столько из какого-либо сочувствия их делу, но для того, чтобы подчеркнуть право Москвы на участие в процессе. Одновременно Москва все решительнее вмешивалась в события в так называемом ближнем зарубежье. В декабре 1995 года Ельцин наконец решил восстановить российскую власть в Чечне. Военная операция завершилась фиаско, вследствие которого российская армия оказалась втянутой в ожесточенную партизанскую войну.[1449]

Между тем стратегия демократического расширения Клинтона «забуксовала» в Боснии, где сначала Европейский союз, а затем и ООН расписались в собственном бессилии и не смогли помешать созданию этнически единой «Великой Сербии». Госсекретарь США Уоррен Кристофер предостерегал в феврале 1993 года, что «дерзкие тираны и боязливые меньшинства смотрят на нас и гадают, окажутся ли этнические чистки политикой, с которой смирится мир».[1450] На бурном заседании Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе в Будапеште в декабре 1994 года Вацлав Гавел напомнил аудитории, что «европейцы продолжают страдать и умирать в бывшей Югославии, а вместе с ними умирает надежда на то, что Европа способна положить конец этим ужасам».[1451] Однако НАТО, который привлекли для воздушного обеспечения гуманитарной миссии, обнаружил, что эффективность действий изрядно нарушает микроменеджмент Штаб-квартиры ООН из Нью-Йорка, а британское и французское правительства чрезмерно тревожатся о безопасности своих солдат и работников. «Я возглавляю самую мощную военную организацию в мировой истории, – жаловался генеральный секретарь НАТО Манфред Вернер, – но я ничего не могу сделать».

Поэтому с 1993 года Вашингтон начал настаивать на военной интервенции НАТО в поддержку боснийского правительства. Великобритания и Франция возражали против американской инициативы на том основании, что это будет необоснованным вмешательством в гражданскую войну, вряд ли окажется удачным решением с военной точки зрения и, скорее всего, приведет лишь к эскалации конфликта. Весной 1993 года британцы и французы сорвали визит Уоррена Кристофера, который хотел убедить европейцев отменить эмбарго на продажу оружия боснийскому правительству и одобрить воздушные удары НАТО по силам боснийских сербов (так называемая тактика «взлети и ударь»). Между тем этнические чистки продолжались, их кульминацией стала резня в Сребренице в июле 1995 года, когда тысячи мусульман (мужчин и подростков мужского пола) были убиты фактически на глазах наблюдателей ООН в восточной части анклава. Администрация Клинтона решила «вразумить» европейцев по поводу Боснии в частности и НАТО в целом. Американские дипломаты выступили посредниками в прекращении войны между правительством Сараево и боснийскими хорватами-сепаратистами; тайная военная поддержка направлялась боснийским мусульманам, а регулярные части, верные хорватскому президенту Франьо Туджману, проходили обучение у отставных американских военных. В декабре 1994 года министры иностранных дел НАТО в Вашингтоне наконец были вынуждены начать разработку планов по расширению альянса на восток. С этого момента вопрос состоял не в том, принимать ли в альянс страны бывшего Советского блока, а в том, когда начнется данный процесс.[1452] В сентябре—октябре 1995 года НАТО ответил на обстрел сербами Сараево массированными воздушными ударами. Боснийская и хорватская армии перешли в наступление. В течение нескольких недель оборона боснийских сербов была прорвана, президент Милошевич заставил их согласиться на прекращение огня и принять компромиссный мир в Дейтоне. НАТО победил в своей первой «европейской» войне без прямого американского участия.[1453]


Большинство европейских обществ, жаждавших получить «мирные дивиденды» и нисколько не желавших брать на себя дополнительные обязательства в области обороны, едва ли обратили внимание на эти события. Разумеется, были массовые демонстрации против применения силы для выдавливания Саддама Хусейна из Кувейта, прежде всего в Германии, и кое-где протестовали против убийства в Боснии. Верно и то, что консервативный кабинет Джона Мейджора в Лондоне находился под постоянными нападками «евроскептиков» из рядов собственной консервативной партии, намеренных отстаивать британский суверенитет от «Брюсселя» и выступавших против «немецкого господства». В итоге Мейджору пришлось выдержать схватку за лидерство в партии летом 1995 года, из которой он вышел с непоправимо поврежденной репутацией.[1454] Однако международные потрясения 1991–1995 годов ничуть не повлияли на федеральные выборы 1994 года в Германии, на которых канцлера Коля переизбрали в четвертый (и последний) раз. Они также не оказали заметного влияния ни на неожиданный триумф Джона Мейджора в апреле 1992 года, ни на поражение от кандидата лейбористов Тони Блэра пять лет спустя.[1455] В обоих случаях определяющими становились другие факторы – ситуация в экономике и более общие вопросы легитимности и компетентности. Приоритет внешней политики, которая столь долго формировала европейскую внутреннюю политику, был утрачен. По другую сторону Атлантики внешняя политика также потеряла свою значимость для политики внутренней. Джордж Буш не смог воспользоваться своей победой над Саддамом Хусейном в избирательной кампании 1992 года. «Мы говорим об экономике, глупый», – будто бы сказал Клинтон. Положение их страны в мире не сильно беспокоило американских избирателей в 1990-е годы, несмотря на то что Соединенные Штаты являлись бесспорным мировым гегемоном (или как раз поэтому).

В России же воздействие внешней политики на политику внутреннюю в начале и середине 1990-х годов было огромным. Большинство российских граждан восприняло распад Советского Союза как удар по репутации «русских» в мире. Вмешательство Запада в Югославии, перспективы расширения НАТО и общее ощущение национального унижения сквозили в критике Кремля, равно со стороны элиты и общества. Министр иностранных дел Андрей Козырев, «Мистер Да», который проводил прозападную политику после неудавшегося переворота в августе 1991 года, оказался наиболее очевидной мишенью. Элита и образованные круги переживали возрождение панславизма и евразийства; некоторое количество добровольцев отправилось воевать за боснийских сербов. На парламентских выборах в декабре 1993 года лидировали националисты и коммунисты, что олицетворяло массовое недовольство не только экономическими показателями правления Ельцина, но и «отступлением» российской власти на международной арене. Желание играть заметную роль на мировой сцене и стремление к возвращению «сильного правительства» в России известны как «державность». Когда парламент Руслана Хасбулатова пошел против Ельцина в конце сентября и в начале октября 1993 года, президент ввел в Москву танки. Два месяца спустя Ельцин добился принятия новой конституции, которая укрепляла статус исполнительной власти. К середине 1990-х годов «западническая» риторика первой половины десятилетия (когда регионам советовали брать столько суверенитета, сколько они смогут «переварить») сменилась восхвалениями неделимой «Великой России». Неудивительно поэтому, что Ельцин одержал победу на выборах 1996 года.

В Западной Европе стратегическое «наследие» боснийской войны было колоссальным. Вопреки надеждам на то, что югославский кризис окажется «часом Европы», ЕС и коллективно европейские государства явно были не в состоянии диагностировать болезнь, не говоря уже о том, чтобы ее вылечить.[1456] Равно беспомощной выставила себя и Организация Объединенных Наций, в значительной степени лишившаяся доверия западных и мусульманских государств. По контрасту, Соединенные Штаты, изначально рассчитывавшие сократить свое военное присутствие в Европе после окончания холодной войны, заново позиционировали себя в качестве доминирующей силы на континенте. Новый госсекретарь Мадлен Олбрайт – ярая интервенционистка, которая, будучи представителем Клинтона в ООН, неоднократно ругалась с британцами и французами из-за Боснии – даже назвала Америку «незаменимой нацией». В итоге, однако, Вашингтон добился уговорами ничуть не меньше, чем грубой силой. Концепция «гуманитарной интервенции» получила широкое признание по обе стороны Атлантики не только как способ облегчить страдания мирного населения, но и как средство защиты ценностей, на которых зиждется безопасность Запада. Строгое разделение национальных интересов и гуманитарных проблем, на котором настаивали реалисты применительно к Боснии, утратило обязательность. «Реализм», иными словами, перестал быть достаточным – и даже реалистичным.

Новая стратегия национальной безопасности США, обнародованная в феврале 1995 года, отражала понимание этих обстоятельств. Исходя из предположения, что «демократические государства с меньшей вероятностью будут угрожать нашим интересам и с большей вероятностью станут сотрудничать с Соединенными Штатами», президент Клинтон пообещал подавлять любые, сколь угодно зыбкие угрозы идеалам и ценностям демократии посредством «расширения сообщества рыночных демократий», особенно в стратегических регионах, представляющих наибольший интерес, например, в республиках бывшего Советского Союза и странах коммунистического блока.[1457] Клинтон также обязался поддерживать развитие представительных правительств на Дальнем Востоке – администрация президента категорически отвергала сомнения в том, что «демократия подходит для Азии», – в Африке и в Латинской Америке. Единственным исключением из стратегии демократического расширения являлся Ближний Восток. Здесь документ упоминал лишь о «двойном сдерживании» Ирана и Ирака, поддержке «мирного процесса», гарантиях безопасности Израилю «и нашим арабским друзьям и обеспечению свободного притока нефти по разумным ценам». Не было никаких рассуждений о стимулировании демократии: разработчики стратегии справедливо опасались, что демократия в регионе обернется настоящим цунами антизападной и антиизраильской агрессии.

В пределах Европейского союза боснийские события привели к важным стратегическим сдвигам в Великобритании и Германии. Новый премьер-министр Великобритании Тони Блэр обрушился на неудачи кабинета Мейджора в Югославии в ходе избирательной кампании 1997 года, подчеркнул связь морали и внешней политики и подтвердил идею британской исключительности. «Век за веком судьбой Британии было вести за собой другие страны», – заявил он в своей знаменитой речи в Бриджуотер-хаусе в Манчестере. По Блэру, «Европа сегодня является единственным путем, по которому Великобритания может отправлять свою власть и распространять влияние. Если она хочет сохранить историческую роль глобального игрока, Великобритании следует быть в центре европейской политики».[1458] Но вскоре стало очевидно, что желание Великобритании играть ведущую роль в Европе идет вразрез с упорным отказом принять единую европейскую валюту. В октябре 1997 года новое правительство объявило, что решение о переходе на евро будет зависеть от результата пяти экономических «тестов», предложенных министром финансов Гордоном Брауном для оценки долгосрочной совместимости британской экономики и экономик стран, приглашенных вступить в еврозону. Такой подход вынуждал уделить пристальное внимание военной интеграции как основному инструменту британского влияния в Европе. Словом, сцена для радикального увеличения британской активности в Европе и по всему миру была подготовлена.

Еще более радикальные преобразования произошли в Германии. Первоначальная активность в Хорватии обернулась пристыженным молчанием Бонна по поводу Боснии – Германия не смогла (или не захотела) принимать участие в военной операции. По мере продолжения войны и роста числа жертв среди гражданского населения немецкая элита и общественное мнение все больше смирялись с идеей отправки в Боснию частей бундесвера для реализации гуманитарной миссии. Правительство к тому же стремилось вмешаться в процесс, чтобы воспрепятствовать ухудшению ситуации на южном фланге страны, восстановить доверие к НАТО и подчеркнуть обоснованность притязаний Германии на постоянное место в Совете Безопасности ООН. В 1994 году вопрос о военных действиях откладывать далее стало невозможно: НАТО требовалось участие немецких пилотов AWACS (самолетов-разведчиков) для контроля зоны запрета полетов над Боснией. В приступе политической шизофрении, который лишний раз обозначил «взрывной» характер этого вопроса, партнер Коля по коалиции[1459] поддержал развертывание немецких частей – но затем вызвал правительство (фактически себя самого) в Федеральный конституционный суд для проверки законности этого шага. Суд признал развертывание конституционным, и год спустя немецкие самолеты в составе воздушной армады НАТО помогли завершить боснийскую войну. В последующих парламентских дебатах против интервенции горячо выступали «зеленые» и социал-демократы, но при этом ее поддержали влиятельные члены обеих партий. Одним из таковых был «зеленый» Йошка Фишер, который вошел в правительство в качестве министра иностранных дел после победы на выборах «красно-зеленой» коалиции[1460] в 1998 году. Боснийская война, другими словами, начала ремилитаризацию немецкой внешней политики.

После того как в Боснии установился мир, расширение НАТО продолжилось – при активной поддержке Соединенных Штатов, Великобритании и Германии. В сентябре 1995 года, через два дня после согласования планов послевоенного урегулирования, альянс опубликовал исследование по вопросу своего расширения. Акцент делался на повышении безопасности в евроатлантической зоне за счет распространения и укрепления демократии. Появление представительных правительств на востоке было призвано защищать демократию на западе. Все страны-кандидаты поэтому должны были продемонстрировать, что обладают функционирующей демократической политической системой, основанной на рыночной экономике; что не преследуют и не унижают различные меньшинства; что привержены мирному разрешению конфликтов, однако в состоянии вносить военный вклад в операции НАТО за пределами евроатлантической зоны, если это понадобится. В начале июля 1997 года на саммите в Мадриде в НАТО пригласили Польшу, Чехию и Венгрию; начались переговоры о вступлении, а саму процедуру приема планировалось провести до конца текущего десятилетия.

«Выгодоприобретателем» в этом процессе оказалась объединенная Федеративная Республика, чьей столицей с 1994 года снова стал Берлин. «Впервые за свою историю, – заявил Ганс-Фридрих фон Плетц, статс-секретарь министерства иностранных дел ФРГ, в ноябре 1997 года, – Германия окружена союзниками, а не врагами, и нас больше не считают угрозой». Впрочем, данный факт еще не привел Берлин к стратегической самоуспокоенности – совсем наоборот. Припомнив старую немецкую максиму «Политика – дочь истории, а история – дочь географии», Плетц утверждал, что немцы нуждаются в дальнейшей европейской интеграции, чтобы их собственная безопасность оказалась «встроенной в необратимо мирное устройство» континента.[1461] Федеральный президент Роман Херцог полагал, что «Германия принадлежит к кругу великих демократий, нравится это ей самой или нет, и если одна из этих демократий отступает в сторону, она тем самым неизбежно не только наносит урон другим, но и вредит сама себе в конечном счете… Мы видим все более отчетливо, что бездействие с целью избежать риска в долгосрочной перспективе будет более рискованным, нежели потенциально опасное действие. Если мы не будем противостоять рискам локально, они придут за нами».[1462]

Коллективный провал ЕС в бывшей Югославии, а также, пускай в меньшей степени, беспокойство в связи с нарастанием доминирования США на континенте тоже способствовали европейской интеграции. Испытав унижение вследствие необходимости прибегнуть к американскому вмешательству в 1995 году и исполненные решимости никогда впредь не допускать подобного на континенте, европейские лидеры предпринимали энергичные усилия, чтобы обеспечить требуемую политическую сплоченность и надлежащую военную мощь. Они больше не боялись ни Германии, ни России, ни любого иного внешнего врага – да и этого «иного», против которого стоило бы сплачиваться, больше не было. Вместо того европейские лидеры опасались прошлого, точнее, способности европейского континента забывать о мире при возрождении старых демонов. Босния служила тому наглядным примером, и европейские лидеры не собирались позволять подобному случиться снова.[1463] Посему следовало так или иначе ликвидировать «разрыв потенциальных ожиданий»; за этой формулировкой скрывался тот факт, что европейцы хотели бы разбираться с проблемами, которые одолевают их пространство, но не имеют средств и инструментов для осуществления своего желания.[1464] По этой причине Амстердамский договор 1997 года предложил способ ликвидации основной слабости Союза – а именно, отсутствия единодушия в Совете министров и отсутствия преемственности в политике (вследствие ротации поста председателя). Был учрежден новый пост Представителя по общей внешней политике и политике безопасности. Объявили о начале переговоров по членству в ЕС с Польшей, Чехией, Венгрией, Словенией, Эстонией и Кипром. Коммюнике из штаб-квартиры ЕС гласило, что «расширение утяжелит совокупный вес Европы в мире, усилит Союз новыми соседями и превратит Европу в мирный, сплоченный и стабильный регион».[1465] В июне 1998 года был основан Европейский центральный банк, главой которого стал голландец Вим Дуизенберг.

В мусульманском мире резня их единоверцев в Боснии в значительной степени спровоцировала усиление общественного внимания к внешней политике.[1466] Из нового глобального контекста следовало, что мусульмане всего мира ныне вынуждены обороняться, будь то в Палестине, Боснии, Кашмире, Чечне или в других местах. Немалое число арабских моджахедов, а также турок, уроженцев Кавказа и Центральной Азии отправилось – в поисках нового джихада после Афганистана – воевать в Боснию. Но именно на европейских мусульман боснийский опыт произвел наиболее угнетающее впечатление.[1467] «На самом деле не имеет значения, выживем мы или погибнем, – сказал великий муфтий Боснии и Герцеговины в мае 1994 года. – Урок уже усвоен, и он таков: мусульманская община должна оставаться настороже, должна взять ответственность за себя в свои руки, ни на кого не полагаться и никого не звать на помощь».[1468] Это «сионистское» по духу заявление вызвало широкий отклик в иммигрантских сообществах Западной Европы, особенно в Великобритании. «Сегодня Босния – завтра Брик-лейн[1469]», – было написано на транспарантах, которые несли демонстранты в Восточном Лондоне.[1470] Некоторые из наиболее известных впоследствии британских джихадистов – например, шейх Омар, который спланировал похищение и убийство журналиста Дэниела Перла, и узник Гуантанамо Моаззам Бегг – стали радикалами благодаря Боснии. Иными словами, новая мусульманская геополитика середины 1990-х годов оказалась реакцией не на интервенцию Запада, а на невмешательство последнего в геноцид и этнические чистки.

Одновременно глобальный стратегический исламизм переживал внутреннюю трансформацию. Большинство боевиков покинули Афганистан вскоре после того, как оттуда ушли русские: Усама бен Ладен вернулся в Саудовскую Аравию, прочие двинулись в Египет, Северную Африку или Боснию в поисках лучшей доли. В 1994 году группа афганских религиозных студентов (талибов) основала движение «Талибан», чтобы помешать враждующим военным вождям окончательно развалить страну. Два года спустя, благодаря обильной поддержке Пакистана, который стремился обеспечить себе «стратегическую глубину» в Афганистане в противостоянии с Индией, талибы захватили Кабул. Усама бен Ладен вернулся в Афганистан, чтобы поддержать «Талибан», покорить остальную территорию страны, а затем использовать Афганистан в качестве базы для начала «сокрушительного наступления» на Соединенные Штаты, евреев и их союзников. В конце августа 1996 года бен Ладен в горах Гиндукуша издал фетву (декларацию) о джихаде против американцев, «занимающих землю двух священных оплотов».[1471]

В результате всего перечисленного новый георелигиозный раздел расколол Европу, Ближний Восток, Центральную и Южную Азию. Как ни соблазнительно посчитать иначе, этот раздел не затронул Балканы. Конечно, албанские и боснийские мусульмане были полны решимости защищать себя, однако они видели в Соединенных Штатах Америки и в НАТО гарантов своей безопасности. Также эти мусульмане обладали устойчивым «иммунитетом» к религиозному экстремизму, в особенности ваххабитского толка, каковой пытались ввести саудовцы, запрещая алкоголь и свинину и восстанавливая разрушенные мечети периода барокко и эпохи Ренессанса в ближневосточном стиле. Поэтому «Аль-Каида» не смогла отыскать много сторонников среди «урожденных» европейских мусульман на Балканах. В иммигрантских сообществах Западной Европы, с другой стороны, началась жесткая конфронтация ислама и Запада. Радикалы изо всех уголков мусульманского мира стекались в британскую столицу и объединялись с местными исламистами.


В 1998 году стратегия демократического расширения подверглась новой проверке на прочность в ходе открытой войны между Сербией Слободана Милошевича и Косово. В Вашингтоне и европейских столицах конфликт рассматривали как испытание для НАТО и ЕС. Если Милошевича не остановить, уверяли западные политики, этнические чистки на Балканах возобновятся – с непредсказуемыми последствиями не только для региона, но и для доверия к западным ценностям и институтам. Нарастающий поток беженцев в Македонии ставил под угрозу хрупкое равновесие между славянами и албанцами и был чреват гражданской войной, которая, вероятно, потребовала бы вмешательства иностранных держав и вызвала бы широкое противостояние с участием Греции и Турции. Когда сербский лидер проигнорировал ультиматум, требовавший прекратить истребление гражданского населения, страны НАТО – в том числе Германия – начали массированное наступление с воздуха в марте 1999 года, призванное «усмирить» Милошевича. В итоге совокупный эффект безжалостных бомбардировок, запоздалого приготовления к наземной операции НАТО и посредничества Москвы убедил Милошевича отступить в июне 1999 года, вывести войска из Косово и согласиться на развертывание международных сил под эгидой НАТО. Европейский союз принял так называемый пакт стабильности, чтобы содействовать переходу региона в целом к свободному рынку, уважению прав человека и представительному правительству.

Казалось, что рубеж тысячелетий предвещает новую эру. Повсеместно считалось, что распространение демократии укрепляло стабильность, способствовало защите меньшинств и снижало риски вооруженных конфликтов.[1472] К 2000 году при демократии проживало 60 процентов населения мира, намного больше, чем в 1974 году. В Восточной и Центральной Европе автократии почти везде остались в прошлом. Уцелевшие диктатуры, прежде всего в Китае, производили впечатление, образно выражаясь, плывущих против течения. История как будто подошла к концу, пусть и на десять лет позже, чем предполагал Фукуяма. Оптимистичность перспектив подытожил Тони Блэр в его «Чикагской речи» в апреле 1999 года: он провозгласил доктрину «международного сообщества», в рамках которого глобальная взаимозависимость и широта проникновения коммуникационных технологий делают все государства на свете соседями друг для друга. Порывая с тем, что полагал «вестфальским принципом суверенитета», Блэр заявил, что нарушение прав человека не просто вредит морали и вызывает возмущение, но угрожает безопасности развитых стран вследствие распространения нестабильности. «В конце концов, – сказал британский премьер-министр, – ценности и интересы сливаются. Если мы сможем утвердить и распространять ценности свободы, главенства закона, прав человека и открытого общества, это будет и в наших национальных интересах. Распространение наших ценностей служит нашей безопасности».

В Германии концепция «гуманитарной интервенции» сделалась тем инструментом, с помощью которого страна приняла на себя обязательства великой державы.[1473] Министр обороны социал-демократ Рудольф Шарпинг записал в своем дневнике в разгар войны в Косово: «Наконец-то мы выступаем не агрессором, как часто бывало до 1945 года, а, скорее, защитником прав человека».[1474] Именно это нежелание «отворачиваться», как выразился Шарпинг, побудило федеральное правительство забыть о своей – мнившейся непоколебимой – уверенности в нерушимость международного права. Если «доктрина Коля» утверждала, что немецкие войска никогда не появятся на территориях, где творили свои преступления нацисты, то новая «доктрина Фишера» декларировала, что как раз память о нацистских преступлениях заставляет Германию действовать, чтобы не допускать впредь ничего подобного.[1475] При этом новый немецкий канцлер придал несколько иную трактовку стратегически активной внешней политике Федеративной Республики. В середине сентября 1999 года Герхард Шредер заявил, что «Германия стала великой державой Европы»; эту трансформацию отразил перевод парламента из Бонна в Берлин в том же году. Вопреки всем заверениям Шредера, что Федеративная Республика остается «укорененной… в Европе, служит Европе и принадлежит Европе», было ясно, что Германия начинает «тихую экспансию» из своего «уголка» в центре континента.

Влияние балканских кризисов на европейскую интеграцию было огромным. Бывший комиссар ЕС по внешним связям Крис Паттен называл эти кризисы «нижней точкой в послевоенной истории Европы, которая обнажила разрыв между нашими притязаниями на статус европейцев и нашей способностью решительно действовать вместе».[1476] Первый верховный представитель ЕС по международным делам охарактеризовал регион как «место рождения внешней политики ЕС».[1477] Союз категорически не желал вновь испытать унижение, которому подвергся в Боснии, и пусть война за Косово обошлась гораздо дешевле по количеству жертв, многие европейские лидеры до сих пор не могли оправиться от потрясения, вызванного тем, насколько Европа зависима, оказывается, от военной поддержки США.[1478] Рубеж тысячелетий поэтому ознаменовался укреплением европейской военно-политической интеграции и расширением НАТО, которым руководила Германия.[1479] Выступая на заседании Европейского парламента в Страсбурге, министр иностранных дел Германии Фишер заявил, что может понадобиться создать «ядро Европы» из государств, стремящихся к интеграции, чтобы сохранять набранный темп по мере расширения Союза и обеспечить ЕС возможность уверенно противостоять новым вызовам впереди. Для этого, по мнению Фишера, следует сделать ЕС более прозрачным и демократическим, предоставив больше полномочий Европейскому парламенту, добившись подотчетности учреждений ЕС и учредив должность избираемого прямым голосованием президента. Фишер надеялся, что такая «углубленная» интеграция «существенно снизит риски и соблазны, объективно проистекающие из размеров Германии и ее центрального положения». Европейский союз, иными словами, должен превзойти Mittellage.[1480]

Однако вспыхнули жаркие споры о том, какой должна быть эта единая Европа. Многие считали, что континент выступает пионером новой формы «гражданской» власти, которая «отменяет» традиционную национальную геополитику, и потому не должен пытаться превратить себя в сверхдержаву по американскому образцу.[1481] Этим людям хотелось, чтобы Европа стала (или осталась) неким подобием былой Священной Римской империи, легитимной структурой, а вовсе не сверхдержавой. В данном контексте европейская интеграция была способом предотвратить войны, в первую очередь немецкую агрессию; именно поэтому не имело смысла предусматривать для Союза военный потенциал. Вместо этого европейцам следует укреплять экономическое, политическое и культурное сотрудничество в сферах предотвращения конфликтов, послевоенного восстановления и распространения западных ценностей через мирное вовлечение.[1482] Такая постановка вопроса особенно импонировала немцам, поскольку освобождала Германию от обязанности размещать войска где-либо в поддержку общеевропейских интересов. В то же время горький опыт бывшей Югославии и опасения по поводу распространения оружия массового уничтожения убеждали большинство европейцев в необходимости более надежного подхода.

Первый шаг был сделан на заседании Совета ЕС в Кельне в июне 1999 года, сразу после окончания войны в Косово. Целью Союза назвали определение европейской политики в области безопасности и обороны. Следующие девять месяцев прошли под знаком учреждения комитета политической безопасности, Европейской военной комиссии и Европейского военного штаба. В том же году Союз наконец назначил Хавьера Солану Верховным представителем по иностранным делам и политике безопасности. Два месяца спустя на заседании Совета ЕС в Хельсинки были сформулированы «основные цели» и принято решение о создании «сил быстрого реагирования» численностью 60 000 человек, которые осуществляли бы гуманитарные интервенции в ходе серьезных гражданских конфликтов. Одновременно продолжалось политическое расширение и «углубление» Союза. Балканским государствам предложили «пакт стабильности» и перспективы присоединения к ЕС, когда они будут соответствовать суровым критериям, установленным в Брюсселе. В декабре 1999 года в Ницце ЕС приступил к переговорам о вступлении Мальты, Румынии, Словакии, Латвии, Литвы и Болгарии с середины января 2000 года; этот договор и сам процесс расширения подлежали ратификации государствами – членами ЕС.[1483]

Все это происходило заодно с расширением НАТО. В марте 1999 года Чешская Республика, Венгрия и Польша вступили в альянс, тем самым позволив НАТО укрепить свое положение в Центральной Европе. Месяц спустя на саммите в Вашингтоне был одобрен план по подготовке к вступлению для Румынии, Болгарии, Словакии, Словении, Эстонии, Латвии и Литвы, призванный не только «закрыть прорехи» в Центральной Европе, но и переместить передовую линию НАТО к Балтийскому и Черному морям. Членство и перспектива членства в НАТО оказывало мощное стабилизирующее влияние на хрупкие новые демократии Восточной Европы, равно как и посулы «присоединения к Европе».[1484] Осенью 2001 года европейцы – во главе с Германией – осуществили первую совместную успешную военную операцию, разместив контингент НАТО в Македонии, чтобы сохранить мир между албанским меньшинством и правительством, в котором доминировали славяне. Европейский союз также «поиграл мышцами», когда крайне правая австрийская «Партия свободы» заняла второе место на всеобщих выборах в Австрии и получила места в правительстве. В начале следующего года остальные четырнадцать членов Союза ввели дипломатические и культурные санкции против Австрии, в том числе приостановили «повседневные» двусторонние контакты, временно отказались от совместных военных учений, «изолировали» австрийские посольства и стали отвергать кандидатуры австрийцев на международные назначения. Йорг Хайдер был вынужден обнародовать унизительное публичное заявление в поддержку европейских ценностей наподобие толерантности, и в итоге ему пришлось уйти в отставку с поста председателя «Партии свободы».[1485]

Между тем сразу несколько «взрывных зарядов», заложенных в конструкцию «европейского проекта», продолжали, так сказать, обратный отсчет. ЕС создал валютный союз и пытался проводить общую внешнюю политику и политику безопасности, но не озаботился созданием параллельных «наднациональных» политических структур. Учреждение валютного союза в январе 1999 года сопровождалось договоренностью о том, что любые государства, испытывающие финансовые затруднения, не будут автоматически «спасены» Союзом в целом или его отдельными членами. Новый Европейский Центральный банк (ЕЦБ) во Франкфурте имел полномочия только на установление процентных ставок и контроль денежной массы. Он не мог управлять экономической политикой и не нес ответственности за бюджеты государств-членов, равно как и Европейский парламент – или любое другое учреждение ЕС с властными прерогативами.

Прежде всего, сохранялся «демократический дефицит», обнаруженный Фишером в самом сердце «европейского проекта». Разумеется, совмещение суверенитетов было согласовано законно избранными правительствами, однако прямого участия народов в процессе не предусматривалось.[1486] В начале нового тысячелетия процесс интеграции поэтому затормозился на национальном и избирательном уровне. В сентябре 2000 года датчане отказались на референдуме от перехода на евро; как Великобритания, Дания желала и далее пользоваться собственной валютой. Девять месяцев спустя, в июне 2001 года, Союз потрясли неожиданные результаты референдума по «договору Ниццы» в Ирландии, где в условиях низкой явки избирателей население отказалось поддержать процесс превращения европейского континента в супергосударство с многочисленной армией и скудным финансированием социальной сферы. Поскольку расширение ЕС требовало ратификации соответствующих документов всеми государствами – членами Союза, Брюссель принялся давить на Дублин, настаивая на повторном голосовании; однако сигнал, что называется, был замечен. По мере «увядания» памяти о Второй мировой войне и советской угрозе народы Европы выказывали все больше подозрений в отношении «бюрократов из ЕС» и все менее охотно соглашались жертвовать национальным суверенитетом. Не было ни малейших признаков того, что единая валюта неизбежно приведет к появлению единого государства; так Zollverein вовсе не сам по себе привел Германию к политическому единству в девятнадцатом столетии.

Словом, пусть внешние вызовы 1990-х годов породили спрос на концепцию «больше Европы», но они еще не привели к реальному соучастию европейских народов в сфере безопасности или управления экономикой. Европейская общественность – понимая ее как целое – тоже пока не «созрела» для таких действий. Выборы в Европейский парламент в 1999 году прошли совершенно незаметно.[1487] Европейская «публичная сфера» едва ли существовала, что уж говорить о широком общеевропейском обсуждении вопросов безопасности. Редкие дискуссии велись разве что среди элиты и опирались на слабую информированность, локальные интересы и «местечковые» устремления. Уже появлялись первые признаки будущих проблем, особенно в отношении расширения НАТО. Колоссальный «прирост» 1990-х годов и запланированные шаги в новом десятилетии угрожали возникновением «двухуровневого» альянса, в котором странам Центральной, Юго-Восточной и Восточной Европы гарантировалось меньше безопасности, чем «ядерным» западноевропейским государствам. Никаких ядерных или обычных сил альянса не находилось к востоку от бывшей Федеративной Республики Германии и пока не велось никакого активного военного планирования по защите нового периметра. Более того, «поглощение» большей части бывшей Советской империи автоматически сделало оставшиеся государства-преемники, такие как Беларусь и Украина, более уязвимыми: Москва теперь больше беспокоилась, что окажется следующей в очереди на вступление в НАТО, нежели пыталась загнать своих западных соседей в альянс, к которому они уже присоединились, запугивая их бряцанием оружия.[1488] Логика происходящего, если коротко, сводилась к тому, что расширение НАТО на восток должно продолжаться бесконечно, пока альянс не выйдет к границам России и не примет последнюю в свои ряды.

Именно этого, конечно, и опасался Кремль. В текущем десятилетии российские стратеги все больше и больше тревожились из-за «окружения» страны – Китай на востоке, исламский фундаментализм в Афганистане и Центральной Азии, Иране и на Кавказе (особенно в Чечне) на юге, НАТО на западе. Российские интеллектуалы все чаще вспоминали Хэлфорда Макиндера и его теорию «хартленда», полагая, что Запад стремится доминировать над евразийским «Мировым островом» и тем самым жаждет подчинить себе весь мир. Когда НАТО проигнорировал резолюцию Совета Безопасности ООН – где Россия постоянно подчеркивала свое право на вето – по Косово и оставил без внимания возражения Москвы, эти опасения возросли. Что помешает Североатлантическому альянсу, задавались вопросом в Кремле, применить новую концепцию «гуманитарной интервенции» или «международного сообщества» в Чечне и даже в самой России?

Внутренние последствия войны в Косово и внешнеполитической ситуации в целом в Европе и по другую сторону Атлантики значительно различались. На всеобщих выборах в США в ноябре 2000 года внешняя политика не привлекала особого внимания, но после десяти лет стратегического партийного сотрудничества наметилось четкое расхождение во взглядах кандидатов: демократ и бывший вице-президент Альберт Гор был убежденным сторонником военной операции в Боснии и вызвался руководить клинтоновской политикой вмешательства, а победивший в итоге республиканец Джордж Буш-младший, напротив, был категорически против американского участия в «национальном строительстве» и надеялся, что Соединенные Штаты станут «вести себя скромнее». Аналогично, Косово практически никак не сказалось на убедительной победе Тони Блэра в июне 2001 года, хотя было очевидно, что его приверженность тактике гуманитарных интервенций пользуется широкой поддержкой населения. В России, с другой стороны, война в Косово и неумолимое приближение НАТО привели к смене правительства. Всего через два месяца после окончания военных действий в августе 1999 года уставший Ельцин назначил своим преемником малоизвестного обществу Владимира Путина. Новый президент ранее служил сотрудником разведки в Германии, и крах советской власти в 1989 году произвел на него сильное впечатление. Его ценили как эксперта по немецким делам, он хорошо говорил по-немецки и был убежден в геополитической значимости Берлина.[1489] В конце марта 2000 года Путин выиграл президентские выборы, набрав более 50 процентов голосов, и обошелся без второго тура – при помощи «административного ресурса», то есть посредством манипуляций со стороны служб безопасности и местных органов власти. Его послание было предельно ясным: он обещал искоренить коррупцию, остановить приближение НАТО, попытаться расколоть альянс через контакты с немцами и французами, успокоить Чечню и снова сделать Россию великой державой.[1490]

В следующем десятилетии новое российское правительство приступило к масштабным внутренним преобразованиям, чтобы сделать государство более эффективным на международной арене. Перераспределение полномочий внутри элиты привело к крену власти в сторону силовиков, иначе говоря, сотрудников служб безопасности, МВД и ФСБ (преемницы КГБ). Страна перешла к «суверенной демократии»; эта концепция мало связана с участием масс в политической жизни, зато обеспечивает сохранение целостности государства. Иностранные корпорации лишили контроля над природными ресурсами; местным «олигархам» недвусмысленно указали на необходимость считаться с законодательством, причем некоторые подверглись гонениям и даже оказались в тюремном заключении. В более общем плане государство вновь национализировало (или перевело в свое прямое управление) ключевые внутренние сектора экономики, связанные с внешней политикой: транспорт, телекоммуникации, финансы и, конечно же, оборонную промышленность. Отчасти это было ответом на расползавшийся из Чечни внутренний исламистский терроризм, который использовали как предлог сворачивания гражданских свобод и фактического восстановления цензуры в СМИ; многих видных журналистов, критиковавших Кремль, постигла загадочная смерть. Что еще важнее, Москва искала способы защититься от западных манипуляций с демократическими «цветными» революциями, которые привели к свержению Милошевича и охватили многих соседей России. Основной целью Путина, однако, было восстановить российское могущество, особенно с учетом риторики и действий Вашингтона, и снова заставить весь мир уважать русский народ.


Рано утром 11 сентября 2001 года боевики «Аль-Каиды» захватили четыре американских пассажирских самолета и использовали их в качестве «живых ракет» против башен-близнецов Всемирного торгового центра и Пентагона. Все эти люди были выходцами с Ближнего Востока, в основном из Саудовской Аравии, а саму операцию задумал Усама бен Ладен, глава «Аль-Каиды», руководивший ее ходом из Афганистана. Это была атака не просто на символы политической, военной и экономической мощи США, но на весь западный мир. Президент Буш объявил о «глобальной войне с терроризмом». Премьер-министр Тони Блэр немедленно пообещал США полную поддержку со стороны Великобритании; немецкий канцлер Герхард Шредер заявил о «всемерной солидарности» с народом Соединенных Штатов; французская газета «Ле Монд» даже написала, что «все мы сейчас стали американцами». НАТО назвал атаку «Аль-Каиды» нападением на территорию альянса и потому в соответствии со статьей 5 своей хартии призвал государства-члены к коллективной обороне. В Берлине министр обороны заявил, что Германию нужно «защищать в Гиндукуше», и приказал отправить войска в Афганистан. «Этот вклад, – утверждал канцлер Шредер, – позволит объединенной и суверенной Германии должным образом отреагировать на рост ее обязательств».[1491] Геополитики Ближнего Востока, радикального исламизма, Афганистана и Европы наконец-то столкнулись на общем поле боя. Процесс радикализации, который начался с поражения мусульман под стенами Вены в 1683 году и который поощрял Вашингтон в 1980-х годах во имя защиты Центральной Европы от советского влияния, привел к логичному исходу.

В Европе теракты 11 сентября стимулировали ускорение дальнейшей политической и военной интеграции. «Глобальная война с терроризмом» отныне велась не только, как бывало в прошлом, за европейское единство – хотя, разумеется, наблюдалось некоторое противопоставление арабам и мусульманам как «другим».[1492] Оформилось широкое признание того факта, что угроза исламского терроризма извне и со стороны радикально настроенных мусульманских иммигрантских сообществ изнутри требует большей европейской сплоченности и большей координации. Некоторые даже надеялись, что эта опасность побудит национальные государства пожертвовать своим суверенитетом ради общей безопасности. Министр иностранных дел Германии Йошка Фишер упомянул о такой возможности в декабре 2001 года, когда он заявил, что «Европа стала собой благодаря кризисам и давлению, а не по воле бюрократов и не по убеждениям».[1493] Процитировав знаменитое высказывание Бисмарка о том, что единство Германии будет достигнуто не «речами и резолюциями, а железом и кровью», Фишер ясно обозначил свои намерения. Он утверждал, что «отдельного авторитета крупных европейских государств самого по себе уже недостаточно». В самом конце 2001 года государства – члены Европейского союза собрались в Лакене для подписания Европейского соглашения о [военных] возможностях и плане действий. На встрече также приняли максимально широкое определение Европы: в преамбуле говорилось, что «единственная граница, проводимая Европейским союзом, проходит в вопросах демократии и прав человека». В феврале 2002 года Брюссельская конференция по будущему Европы одобрила проект Европейской конституции.

Но «глубинные течения» под поверхностью внешнего согласия уже обнажили стратегические противоречия, грозящие разорвать Союз. Не было и намека на общность приоритетов: Испания, Франция и Италия стабильно ориентировались на Средиземноморье с его поясом неустойчивых североафриканских диктатур на юге, угрожавшим Европе «приливной волной» экономических и политических мигрантов; Магриб, кроме того, виделся источником большинства внутренних террористических угроз. Восточные европейцы, в отличие от Запада, сильнее всего опасались российского влияния и ждали, что ЕС и особенно Североатлантический альянс будут сдерживать Россию. В соответствии со своей новой стратегической концепцией НАТО обязался на Пражском саммите в ноябре 2002 года начать переговоры о присоединении с Болгарией, Эстонией, Латвией, Литвой, Румынией, Словакией и Словенией; эти страны вступили в альянс в конце марта 2004 года. Примерно тогда же президент Украины Леонид Кучма озвучил желание сделать Украину членом альянса. Париж и Берлин, с другой стороны, проявляли все больше скепсиса в отношении расширения на восток – для Берлина, в частности, уже не было необходимости в обеспечении безопасности Германии, а еще сильнее раздражать Москву было нецелесообразно.

Именно противоречия между европейскими государствами в ходе последующей «войны с терроризмом» фактически парализовали ЕС. Для некоторых американцев и для большинства европейцев наилучший способ борьбы с «Аль-Каидой» и исламским терроризмом заключался в проведении скоординированной политики по всему миру. Они призывали к тщательной, кропотливой «реалистичной» дипломатии, которая нередко подразумевала сотрудничество с репрессивными режимами, причастными к «террористической деятельности». С этой точки зрения было необходимо взаимодействовать с такими государствами – будь то Египет, Сирия или Саудовская Аравия, – оказывать им помощь в «умиротворении» беспокойного населения и одновременно «давить» на Израиль. Представление о том, что палестинский вопрос лежит в основе стратегии «Аль-Каиды» и является «фундаментом» глобальной неприязни к Западу вообще и к Америке в частности, получило широкое распространение среди западных политиков, стратегов и общественности. Влиятельные «неоконсерваторы» наподобие заместителя министра обороны США Пола Вулфовица, с другой стороны, уверяли, что главной жертвой событий 9/11 стала «реалистическая» парадигма на Ближнем Востоке. На протяжении многих десятилетий западные правительства – особенно в Соединенных Штатах – заключали фаустовские по духу сделки с «умеренно» репрессивными режимами на Ближнем Востоке. США поставляли оружие и закрывали глаза на многие откровенные нарушения прав человека; режимы взамен снабжали Америку нефтью и контролировали свое население. Альтернативой, гласил аргумент, был исламский фундаментализм – или анархия вроде той, что охватила Алжир вскоре после того, как армия отменила результаты выборов 1992 года. Однако 12 сентября, по мнению неоконсерваторов, стало понятно, что «реализм» перестал работать. Эта политика не только не «удержала крышку» на бурлящем котле антизападных настроений, но фактически сама «развела пламя». Ведь террористы, угнавшие самолеты, были родом преимущественно из двух «союзных» государств, Саудовской Аравии и Египта, а не из Палестины. Решение, рекомендовали неоконсерваторы, состоит в том, чтобы покончить с традицией опираться на репрессивные режимы и демократизировать Ближний Восток, если понадобится, то силой.

Президент Буш принял эту точку зрения. Опять концепция «демократического мира» стала базисом американской стратегии.[1494] Новая президентская «Стратегия национальной безопасности» распространяла доктрину демократического расширения на Ближний Восток; нисколько не желая «потворствовать» региону, президент Буш росчерком пера лишил его прежнего исключительного статуса. Этот шаг проистекал из растущего убеждения в том, что Соединенные Штаты не должны ждать, пока их снова атакуют, а обязаны действовать превентивно и ликвидировать потенциальные угрозы. Администрация Буша объявила, что «упреждающие» действия будут предприняты не только в отношении Аль-Каиды и джихадизма в целом, но и против суверенных государств, обладающих оружием массового уничтожения или доступом к такому оружию. В Вашингтоне очевидно намекали на Ирак Саддама Хусейна, где правил наиболее авторитарный режим региона, имевший длинный «послужной список» попыток внешней агрессии и пытавшийся разрабатывать химическое, бактериологическое и ядерное оружие. Словом, вместо того чтобы оказывать давление на единственную демократию на Ближнем Востоке, то есть на Израиль, Соединенные Штаты нацелились на самое антидемократическое государство.

Европейская элита согласилась с большей частью положений новой американской стратегии. В 2003 году ЕС обнародовал первую «Стратегию европейской безопасности», документ, отражавший единство континента. «Наша традиционная концепция самообороны – до холодной войны и в ее ходе, – говорилось в этом документе, – опиралась на противодействие угрозе вторжения. Новые вызовы означают, что передовая отныне пролегает во многом за границами ЕС». Теперь недостаточно, другими словами, сидеть сложа руки и патрулировать европейский периметр: безопасность ЕС требует участия в операциях далеко за пределами европейской территории. «Даже в эпоху глобализации, – утверждалось в документе, – география по-прежнему важна. В интересах Европы наладить правильное управление в стране на границах нашего Союза».[1495] По этой причине ЕС не просто стремился расширить собственные границы, но и провозгласил новую политику «Европейского соседства», чтобы создать, как выразился президент Европейской комиссии Романо Проди, «кольцо друзей», которое станет буфером для внутреннего «ядра» ЕС.[1496] Если коротко, Европа должна расширяться как территориально, так и идеологически: распространение ее ценностей, уверяли сторонники этой теории, укрепит безопасность Союза.

Но решение сместить Саддама Хусейна вновь отдалило европейцев от Вашингтона и друг от друга. Тони Блэр решительно поддержал США, не в последнюю очередь потому, что Саддам Хусейн фигурировал как «злодей» в его «Чикагской речи» 1999 года, когда Джордж Буш-младший был простым кандидатом от Республиканской партии. В более общем плане Блэр воспринял события 11 сентября как возможность создать более справедливый и безопасный мир: «Калейдоскоп распался, фрагменты разлетелись, давайте же упорядочим мир вокруг нас».[1497] По мнению Блэра, диктаторы наподобие Саддама Хусейна поддерживали терроризм, истязали собственное население и пытались направить агрессию общества против Запада. Итальянский премьер-министр Сильвио Берлускони, испанский лидер Хосе Мария Аснар, страны Балтии и большинство стран бывшего Советского блока – министр обороны США Дональд Рамсфельд окрестил их «Новой Европой» – последовали примеру британцев и американцев. Париж и Берлин, с другой стороны, не верили, что Саддам Хусейн является серьезной угрозой для Запада, и опасались, что война за его свержение окажется дорогостоящим отвлечением от борьбы с терроризмом. Они также намеревались отобрать лидерство в Европе у Лондона и мобилизовать Союз как противовес американскому однополярному миру. На заседании Совета Безопасности Организации Объединенных Наций, где Франция воспользовалась правом вето, Жак Ширак помешал попыткам британцев и США заставить этот орган принять меры по соблюдению положений о разоружении в соглашении 1991 года о прекращении огня.

Канцлер Германии Шредер пошел еще дальше, заверив население в ходе предвыборной кампании 2002 года, что Германия не поддержит нападение на Ирак, даже если таковое будет одобрено Организацией Объединенных Наций. Это решение являлось составной частью сознательной тактики по отделению «немецкого пути» от дороги, которую выбрали Соединенные Штаты. «Эпоха, на протяжении которой мы смотрели на Америку и на других в качестве моделей для нашей экономики, миновала, – сказал канцлер многочисленным слушателям на Опернплац в Ганновере. – Как обстоят дела в Соединенных Штатах, со всеми их банкротствами, с эксплуатацией простых людей, которые теперь не знают, кто будет заботиться о них, когда они постареют, – я говорю вам, что это не немецкий путь, мы не хотим подобного для нашего народа». Что касается Ирака, Шредер посоветовал не «играть в войны и военные интервенции… Мы не будем в этом участвовать».[1498] Впервые в истории трансатлантического альянса немецкое правительство публично и принципиально разошлось с Вашингтоном по вопросу, исключительно важному для администрации президента США.[1499]

В марте 2003 года союзная коалиция вторглась в Ирак, свергла Саддама Хусейна и успела насладиться кратким «медовым месяцем», когда шиитское большинство радовалось избавлению от диктатора и от доминирования суннитов. В отличие от Боснии и Косово, тем не менее, военное противостояние в Ираке не завершилось с окончанием основных боевых действий. Отчасти это объяснялось тем, что никакого оружия массового уничтожения в стране не нашли. Вдобавок обстановку обострило восстание «мятежников»-баасистов, которых поддерживала Сирия и которые враждовали с боевиками-шиитами, за чьей спиной стоял Иран, с суннитами, боявшимися утраты былых привилегий, и с разнообразными джихадистами из разных стран; все они защищали Ирак от оккупации. В конце 2003 и в 2004 году американцы прилагали все усилия, чтобы удержать ситуацию под контролем. Шансы утверждения демократии в Ираке и последующей трансформации региона в целом казались призрачными. Одновременно возник хаос на восточной периферии Европы. Стало совершенно очевидным, что «суверенная демократия» президента Путина означает не только весьма ограниченный суверенитет для соседей России, но и существенно урезает демократические перспективы.[1500] В сентябре 2003 года Россия создала «единое экономическое пространство» в рамках широкого соглашения о сотрудничестве с Беларусью, Казахстаном и Украиной взамен лишившегося смысла Содружества Независимых Государств (СНГ). Это соглашение подверглось столь гневной критике со стороны украинских националистов во главе с харизматичным демократом Виктором Ющенко, что парламент в Киеве ратифицировал документ с большим трудом. Москва все более открыто вмешивалась в дела Украины и поддерживала своего кандидата Виктора Януковича, чей электорат находился на русскоговорящем востоке страны. В Беларуси в 2005 году возникла напряженность между «Союзом поляков», которые искали помощи у Варшавы, и спонсируемой Москвой автократией президента Лукашенко.

Совокупные последствия иракского кризиса и возрождения великодержавных амбиций России для европейской геополитики были колоссальными. На дипломатическом уровне Париж и Берлин добивались более тесного сотрудничества с Москвой, чтобы уравновесить то, что они воспринимали как глобальные притязания США на гегемонию, а также ради продолжения поставок российских энергоносителей, особенно газа, от которого зависела большая часть Европы. Совместная декларация трех держав в марте 2003 года показала, как заявил канцлер Германии, что они способны противостоять американцам, если будут держаться заодно. Сразу после окончания войны в Ираке европейские противники американо-британской операции собрались в Люксембурге, и тон на встрече задавали французы и немцы. В конце года Шредер посетил Китай, в основном для того, чтобы договориться о заказах для немецкой промышленности, выходившей из рецессии; отмахнувшись от вопросов о правах человека, он призвал ослабить эмбарго ЕС на поставки оружия Пекину. Франция и Германия также договорились временно отказаться от собственных критериев стабильности и роста, установленных Маастрихтским договором, и закрыть глаза на нарушения в других странах Союза. В отличие от поколения немецких лидеров, которое всемерно восхваляло трансатлантические связи, Шредер все чаще говорил о европейской миссии Германии и отличительном «немецком пути». Он и его французские коллеги продолжали процесс интеграции для того, чтобы обеспечить Европе «вес», необходимый для соперничества и равноправного диалога с Соединенными Штатами. Битва за Европу вступила в новую фазу: среди элиты широко распространились надежды и ожидания, что континент обретет подлинное единство и станет важным игроком на мировой арене.[1501]

В середине апреля 2003 года Чешская Республика, Эстония, Кипр, Латвия, Литва, Венгрия, Мальта, Польша, Словения и Словакия подписали протоколы о вступлении в ЕС; в общей сложности еще 100 миллионов человек предполагалось включить в Союз в течение года. В июне 2004 года Хорватия получила статус кандидата. Шесть месяцев спустя начались переговоры с Болгарией и Румынией, присоединение которых было одобрено в конце апреля 2005 года. Одновременно ЕС прилагал усилия по укреплению своего политического и военного единства. На саммите в Неаполе в 2003 году была учреждена структура оперативного планирования в военной штаб-квартире ЕС в Брюсселе. Обсуждались предварительные проекты «Европейской конвенции», которые появились вскоре после окончания войны в Ираке. В конце октября 2004 года европейские правительства подписали договор о конституции единой Европы. Это означало количественный и качественный сдвиг, поскольку реальные силы перемещались с национального уровня на наднациональный. Почти удвоилось количество сфер, решения в которых принимались квалифицированным большинством голосов, что далее «размывало» национальный суверенитет; прежде всего это касалось сфер юстиции и внутренних дел. Больше полномочий предоставили Европейскому парламенту в надежде увеличить демократическую легитимность.[1502] Но самые радикальные преобразования предполагались в области обороны и внешней политики. Конституция предусматривала введение должностей министра иностранных дел и президента ЕС. И это были вовсе не финальные шаги. В преамбуле подтверждалась «приверженность максимально тесному союзу».[1503] Теперь оставалось лишь ратифицировать конституцию и сделать ее законом.

Там, где все упиралось в действия правительства, например, в Германии, Великобритании и в большинстве других европейских стран, конституция практически не встретила сколько-нибудь серьезного сопротивления. Однако там, где ратификация требовала всенародного голосования, возникли немалые проблемы. В отличие от Соединенных Штатов, Европейский союз был учрежден правительствами, а не людьми, не народами.[1504] Французский электорат отверг конституцию Европы в конце мая 2005 года, голландцы вскоре последовали примеру соседей. «Демократический дефицит», маскировавшийся развитием проекта интеграции, внезапно стал виден всем: Союз пытался экспортировать демократию, сам не будучи демократическим. Европейская общественность, когда ее наконец удосужились спросить, не усмотрела убедительных экономических или стратегических причин для отказа от национального суверенитета, а «европейский» идеал сам по себе не был уж настолько привлекательным, чтобы обеспечить недостающую динамику.[1505] В краткосрочной перспективе результаты голосования во Франции и Нидерландах попросту заставили творцов Конституции переформулировать свои тезисы – и повторить попытку. То есть фундаментальный вопрос ответа так и не получил, а звучал он так: насколько это «скопление полномочий» в лице ЕС будет ответственно перед народами, которым оно будто бы призвано служить? С другой стороны, как можно вовлечь эти группы населения в проект «великого Союза», высвободив тем самым «латентную человеческую энергию» в самом сердце континента?

Сохранялись и разногласия по поводу того, как далеко должна быть расширена Европа. В Германии расширение Союза в восточном направлении понималось как завершение процесса, который начался с расширения НАТО. «Это исторический момент, – заметил министр иностранных дел Германии, комментируя присоединение к ЕС государств Балтии, Болгарии, Румынии, Словакии и Словении. – Впервые в современной истории Германия в центре Европы окажется в положении, когда исчезнут прямые угрозы нашим границам и мы сами никому не будем угрожать».[1506] Для многих немцев на этом миссия «Европы» заканчивалась, и вместо дальнейшего расширения на юг и восток они предпочитали, образно выражаясь, поднять подвесной мост и надежно обустроиться в своем замке. Точно так же они относились и к дальнейшему восточному продвижению НАТО. Париж и Берлин, теперь уверенные в собственной безопасности, хотели успокоить Кремль и сохранить объемы поставок энергоносителей; однако британцы заодно с поляками, прибалтами и другими народами «передовой линии» стремились заполнить вакуум власти между собой и Россией. Ситуацию обострила Украина. В конце апреля 2005 года Киев наконец начал диалог о присоединении к НАТО. В самом конце года Украину охватил политический кризис в связи с итогами всеобщих выборов, на которых Москва не делает секрета в своей поддержке партии, обвиненной в фальсификации результатов. В ходе последовавшей «оранжевой революции» демократические силы взяли верх, и в стране появилось прозападное правительство Виктора Ющенко, мечтавшего приблизить Украину к Европе.

Война в Ираке и «глобальная война с терроризмом» также оказывали изрядное влияние на внутреннюю политику. После 2001 года Соединенные Штаты оказались страной в состоянии войны, внутренний фронт оставался в повышенной готовности, что требовало политической стабильности. Кандидату от Демократической партии на пост президента и ветерану войны Джону Керри не удалось убедить американский народ в ноябре 2004 года, что он лучше способен справиться с террористической угрозой; принято считать, что именно озабоченность национальной безопасностью определила итоги выборов. Джордж Буш-младший был переизбран на второй срок, дабы продолжать «глобальную войну с терроризмом» и демократические преобразования на Ближнем Востоке. В Европе, с другой стороны, война в Ираке радикализировала общество, ставила в неудобное положение те правительства, которые ее поддерживали, и оказалась существенным подспорьем для оппозиции. Канцлер Шредер неожиданно победил на всеобщих выборах 2002 года в Германии – отчасти потому, что проявил себя эффективным руководителем, когда случилось наводнение в восточных областях страны, но прежде всего потому, что он запугал избирателей рассуждениями об опасности втягивания в ближневосточную войну. В Лондоне партийная политика нередко определялась международными событиями; обсуждалась даже вероятность вынесения импичмента Блэру за «преступления и неблаговидные действия при подготовке к вторжению в Ирак». Политические последствия, впрочем, были не столь серьезными. На выборах в мае 2005 года Тони Блэр обеспечил лейбористам беспрецедентный третий срок, хотя недовольство войной в Ираке и «подобострастие» премьер-министра перед Вашингтоном стоили ему утраты части голосов большинства. Вдобавок конфронтация с Джорджем Бушем не спасла канцлера Германии от поражения на выборах 2005 года, которые привели к власти Ангелу Меркель, а «благорасположенность» Николя Саркози к Вашингтону не помешала ему занять пост президента Франции.

Среди европейских мусульман «глобальная война с терроризмом» – в ходе которой Ирак вовсе не был самым злободневным вопросом – воспринималась преимущественно как атака на сам ислам.[1507] Проблема проведения внешней политики в поликультурном обществе стала весьма насущной, поскольку дети иммигрантов категорически возражали против стратегий, реализуемых «приютившими» их странами.[1508] Волна исламского терроризма, захлестнувшая Европу в середине десятилетия, была спровоцирована стратегическими и идеологическими расхождениями, каковые обнажила «глобальная война с терроризмом», но каковые возникли намного раньше. Стратеги джихада уже давно утверждали, что в бывших мусульманских владениях, включая Южную Испанию и большую часть Балкан, следует восстановить верховенство ислама; многие радикалы, родившиеся или проживавшие в Великобритании, были не прочь исламизировать и последнюю. В марте 2004 года исламские боевики взорвали электрички в Мадриде; в начале июля 2005 года в Лондоне радикалы британского происхождения устроили серию взрывов в метро с многочисленными жертвами; аналогичные заговоры удалось вовремя раскрыть в ряде других европейских стран. Открылся новый фронт в противостоянии «халифата» и Запада. Минуло более 500 лет после Реконкисты и 400 лет после поражения османов под Веной – однако воинствующий ислам снова пришел в Европу и сумел на сей раз проникнуть за крепостные стены.

Главным «стержнем» идеологии мусульманских радикалов по всему миру являлся антисемитизм, который ныне «обратно импортировался» в Европу как элемент антизападной пропаганды, что представляла Соединенные Штаты и Европейский союз в качестве союзников или пешек глобального сионизма и мирового еврейства. С этой точки зрения, да и в глазах многих жителей Запада, «глобальная война с терроризмом», вторжение в Ирак и мнимый экспорт демократии составляли часть обширного плана, режиссерами которого выступали неоконсерваторы из американских евреев и их кукловоды из Израиля. «Сегодня евреи правят миром через посредников, – заявил премьер-министр Малайзии Махатхир Мохамад на заседании Организации Исламская конференция[1509] в 2003 году. – Они заставляют других сражаться и умирать за них».[1510] Вновь извлекли на свет «Протоколы сионских мудрецов», давнюю фальшивку, состряпанную еще тайной полицией царской России.[1511] Отрицание холокоста получило широкое распространение. Во многих западноевропейских странах отмечался резкий рост словесных и физических нападок на евреев, особенно на как бы напрашивавшихся на это своим поведением ортодоксов. Некоторые нападения совершались «традиционными» крайне правыми, но большинство угроз исходило все-таки от мусульманских иммигрантских общин. Эта волна политической, правовой и культурной «делегитимации» Израиля получила поддержку многих европейцев, причем тех, кто не был (или не считал себя) антисемитом.

«Глобальная война с терроризмом» обладала потенциалом столь же глубоко трансформировать европейскую внутреннюю политику, как это делали внешние и внутренние угрозы в прошлом.[1512] Пытаясь противостоять террористической угрозе и успокоить враждебные иммигрантские общины, государства Европы были вынуждены учитывать классический баланс между свободой и безопасностью.[1513] Однако систематических попыток переделать общество и экономику не предпринималось. За исключением России, где Путин изменял социально-экономические отношения ради защиты суверенитета страны от западной «интервенции», исторический приоритет внешней политики, который изрядно ослабел в конце двадцатого столетия, нигде так и не возродился. В отличие от Соединенных Штатов после 2001 года, Европа в новом тысячелетии оставалась мирным обществом, пускай даже молодые европейцы теперь сражались и умирали в Ираке, Афганистане и других странах – и пускай количество этих жертв было беспрецедентным для периода после Второй мировой войны.


Между тем расширение НАТО и Европейского союза продолжалось полным ходом. В январе 2007 года Болгария и Румыния вступили в ЕС; Украина отчаянно пыталась реформировать экономику и гражданское общество, чтобы подготовиться к вступлению в согласованном порядке. В самом конце того же года европейские правительств согласились немного изменить конституцию Европы на встрече в Лиссабоне и подтвердили стремление превратить ЕС в военный союз. Процесс ратификации конституции возобновился. В конце сентября 2006 года НАТО приступил к «интенсивному диалогу» с кавказским государством Грузия. Этот шаг вызвал бурное недовольство Парижа и Берлина – на сей раз Меркель словно вспомнила о тактике Шредера, – поскольку он грозил спровоцировать Россию и чрезмерно растянуть зону ответственности альянса. Два месяца спустя Албанию и Хорватию пригласили начать официальные консультации о вступлении – и приняли в альянс через два года. На бурном саммите НАТО в Бухаресте в начале апреля 2008 года Македонию заверили, что она получит приглашение, как только уладит свой спор с Грецией; Боснии же и Черногории предложили начать «интенсивный диалог». Наиболее спорное решение состояло в том, что Украину и Грузию, вопреки возражениям Франции и Германии, уведомили: в будущем членство для них вполне возможно, если они изменят государственную политику в отношении национальных меньшинств.

Однако в 2008 году Европу потрясла вереница кризисов. Парламент Косово в одностороннем порядке провозгласил независимость от бывшей Югославии в феврале, и это заявление обнажило глубинные противоречия ЕС. Двадцать два члена Союза, в том числе Великобритания, Франция и Германия, признали новое государство, но Греция (поглядывая на Македонию с ее «славянофильским» населением), Кипр (с его турецким населением), Испания (с басками и каталонцами), Румыния и Словакия (где имелись крупные венгерские меньшинства) отказались это сделать. Резолюцию Европейского парламента с требованием признания Косово попросту проигнорировали. Вскоре, в июне 2008 года, ирландцы отвергли Лиссабонский договор на референдуме. Итоги голосования определило сочетание факторов: низкая явка, страх оказаться втянутыми в «европейскую войну», несмотря на традиционный нейтралитет Ирландии, опасения по поводу того, что средства ЕС будут перераспределены в пользу новых членов с востока, общее ощущение отчужденности от «бюрократического» и «недемократического» Брюсселя, а прежде всего – убежденность в том, что Лиссабонский договор угрожает суверенитету Ирландии. Вследствие принципа единогласия, положенного в основу ЕС, и потому, что Союз не имел никаких механизмов принуждения к повиновению, дальнейшая интеграция была остановлена до тех пор, пока ирландцы не передумают.

Два месяца спустя Европу ожидал очередной кризис. Когда НАТО объявил о принципиальной возможности вступления в альянс Украины и Грузии, Россия усилила давление на кавказское государство посредством поддержки сепаратистов в Абхазии (где ранее имелось грузинское большинство) и Южной Осетии (где грузины составляли меньшинство, но проживали в значительном количестве). Президент Грузии Михаил Саакашвили, твердо намеренный вступить в НАТО, получил более трех четвертей голосов на референдуме о членстве в альянсе и стремился всеми способами «уладить» территориальные споры, поскольку таково было непременное условие НАТО. В итоге он принял судьбоносное (и роковое) решение. В августе 2008 года Грузия начала полномасштабное наступление на Южную Осетию, обеспечив тем самым предлог Москве для «гуманитарной интервенции» в защиту гражданского населения. Русские танки устремились на юг и стали угрожать не только целостности Грузии, но и нефтепроводу, по которому шли поставки сырья на Запад. Европа еще не оправилась от этого потрясения, когда западная финансовая система внезапно рухнула в сентябре 2008 года. Кризис на Уолл-стрите начался с краха инвестиционного банка «Леман бразерс», охватил все Соединенные Штаты и пересек Атлантический океан. Европейские банки гибли по всему континенту, особенно пострадали Великобритания, Ирландия, Испания и даже Германия. Вслед за финансовым кризисом пришел резкий экономический спад, Соединенные Штаты и многие европейские государства погрузились в рецессию – сравнительно мягкую в Великобритании, но весьма суровую в Ирландии, Греции и Испании. Рынок недвижимости, розничная торговля и многие другие отрасли свалились в пике.

Вашингтон и европейские столицы искали способы отреагировать на российскую интервенцию. Президент Буш, срок пребывания которого на посту близился к концу, был поглощен Ираком и Афганистаном и утратил популярность в обществе; ему просто не хватало сил действовать. В Лондоне оформился двухпартийный консенсус между правительством лейбористов и новым лидером консерваторов Дэвидом Камероном: нужна «адекватная реакция» на вызов Москвы. Болгары, чехи, датчане, прибалты, поляки – все они боялись России – также высказывались в поддержку решительных мер. Латвия предложила бойкотировать зимнюю Олимпиаду 2014 года в российском курортном городе Сочи и даже отправить военную помощь Грузии. Однако Европа не смогла сделать ничего, лишь погрозила Москве пальчиком – в значительной степени потому, что против любых других шагов были французы и немцы. Президент Саркози спешно добился прекращения огня на условиях, которые не только не восстановили территориальную целостность Грузии, но и оставили российские войска на грузинской территории.

Не обнаружилось согласия и в том, как справляться с финансовым кризисом. В последние месяцы своего президентства Джордж Буш (и британский премьер-министр в Европе) настоял на комплексе мер по стабилизации системы и стимулированию экономики, в основном за счет «количественного смягчения», то есть печатания денег. В еврозоне же правительства поступились валютными суверенитетами в пользу ЕЦБ, поэтому число доступных для них инструментов было весьма ограниченным. Германия – чья экономика требовала минимальной инфляции, что полностью противоречило дополнительной долговой нагрузке для покрытия бюджетного дефицита, и чьи интересы во многом отстаивал ЕЦБ – помешала радикальным действиям. Более того, Федеративная Республика продолжала наращивать объемы экспорта и наслаждаться положительным платежным балансом. Германия, которая было «закатилась» экономически в последние пятнадцать лет, все равно являлась финансовым и промышленным центром Европы. Спустя почти двадцать лет после падения Берлинской стены и начала войн за «югославское наследство», спустя десять лет после войны в Косово и введения евро, спустя восемь лет «глобальной войны с терроризмом» ЕС по-прежнему оставался «домом разделенным» в вопросах внешней политики, безопасности и экономической политики.

Совокупные внутренние последствия этих кризисов были грандиозными. Внешняя политика не доминировала на президентских выборах 2008 года – исход определялся сугубо плачевным состоянием экономики, – но американскому народу предложили выбирать между двумя принципиально различными стратегическими подходами к «миру вокруг». Джон Маккейн, республиканский кандидат, обещал продолжить демократическое расширение, взывал к «демократической солидарности», выступал за создание «всемирной Лиги демократий» и резко осуждал «зверства русских» на Кавказе.[1514] Демократический кандидат Барак Обама винил республиканцев в том, что они втянули Соединенные Штаты в ненужную и бессмысленную войну в Ираке, пренебрегают «необходимой» войной в Афганистане, игнорируют сотрудничество Пакистана с талибами и вообще допустили ухудшение репутации и положения Америки в мире; вторжение России в Грузию он обошел молчанием. Демократы также выражали сомнения в нравственности, разумности и эффективности экспорта демократии как инструмента национальной безопасности. В начале ноября Обама – сын кенийского отца и белой матери – уверенно победил на выборах, что сделало его первым в истории президентом США смешанной расы.

Новая администрация предприняла радикальное отступление во внешней политике. Госсекретарь США Хиллари Клинтон демонстративно не произнесла ни слова о правах человека в ходе своего первого визита в Китай в 2009 году. Президент Обама отказался встречаться с далай-ламой, когда тот посетил Вашингтон (практика этих встреч изрядно раздражала Пекин в годы президентства Буша). Соединенные Штаты также обязались приступить к «перезагрузке» отношений с Россией и отказались от планов размещения наземной системы перехвата ракет в Восточной Европе. В более общем плане новая администрация выказывала желание покончить с политикой демократической трансформации, больше полагаться на местных авторитарных союзников и одновременно укреплять репутацию Америки в мусульманском мире. В Европе новый президент сосредоточился на Германии. Повернувшись спиной к «особым отношениям» с Великобританией, которыми так гордился Буш, Обама выбрал Берлин в качестве «фокуса» своего европейского турне и произнес вдохновляющую речь у Бранденбургских ворот в ходе избирательной кампании. Важность Германии подчеркнул и Джеймс Рубин, демократ и бывший помощник государственного секретаря при Клинтоне, который заявил в ходе предвыборной кампании: «Германия, а не США, является средоточием силы НАТО» – по крайней мере, что касается дальнейшего расширения альянса на восток. «Соединенные Штаты, – писал Рубин, – должны опираться на Германию при восстановлении дееспособности НАТО».[1515] Администрация возлагала большие надежды на Берлин, рассчитывая, что тот перебросит свои войска в Афганистан.

Довольно скоро, впрочем, новая американская большая стратегия столкнулась с трудностями. Решение отказаться от ПРО в знак «примирения» с Москвой вызвало негодование во всей Восточной Европе, прежде всего в Польше. За исключением Великобритании, европейские правительства – которые уже отказали Бушу в увеличении своих воинских контингентов в Афганистане – не прислушались и к Обаме. Краткий трансатлантический «медовый месяц» основывался на недоразумении: новый президент хотел от европейцев большего, а они ждали, что он попросит меньше.[1516] В Федеративной Республике, например, тщательно изучали афганскую войну; общественное мнение и многие политики призывали вывести из Афганистана контингент бундесвера. Несмотря на то что немецкие солдаты были развернуты в относительно спокойной области страны и занимались преимущественно восстановлением ее хозяйства, десятки человек уже погибли (конечно, американцев и британцев гибло гораздо больше, но и эта цифра казалась невообразимо высокой для общества, в значительной степени приверженного пацифизму). Партия «зеленых», которую Фишер и Кон-Бендит убедили в 1990-х согласиться на гуманитарные интервенции, теперь уверенно голосовала против отправки в Афганистан дополнительных самолетов «Торнадо». Канцлер Меркель регулярно отвергала призывы Вашингтона направить в Афганистан дополнительные силы и не соглашалась на упрощение правил применения вооруженной силы. Было ясно, что Германия больше не защищала себя в «Гиндукуше».

Между тем Европа возобновила усилия по ратификации Лиссабонского договора. Ирландцам снова предложили проголосовать в 2009 году, и на сей раз – на фоне тяжелого экономического положения и возросшей явки избирателей – договор был одобрен. Лиссабонский договор надлежащим образом вступил в силу, стали официальными посты президента Европейского совета и верховного представителя ЕС по иностранным делам и политике безопасности. Это не привело, однако, к существенному увеличению власти и авторитета Союза – скорее, наоборот. Вместо того чтобы выбрать известного политика наподобие Тони Блэра – его поддерживали, но он слишком сильно подмочил свою репутацию в Ираке – или Йошки Фишера, президентом ЕС избрали малоизвестного премьер-министра Бельгии Хермана Ван Ромпея, а верховным представителем по иностранным делам стала практически «чужая» для широкой публики Кэтрин Эштон, британский торговый комиссар. Более того, европейские выборы 2009 года характеризовались ни триумфом евроскептицизма – партии, враждебные ЕС, выступили одинаково плохо, – ни массовым вниманием населения Европы к крупным экономическим и стратегическим угрозам континенту, но повсеместной апатией. Интеграционистская элита нисколько не постаралась увлечь «демос», а сами европейские народы не сумели – даже в кризис – настоять на своем праве участвовать в защите общего процветания и безопасности. Так или иначе, «демократический дефицит» продолжал отравлять самую суть европейского проекта. Союз оставался «сочетанием демократий»,[1517] ассоциацией представительных систем, но не являлся демократией сам по себе. Он был сконструирован не для мобилизации, а для «распыления» власти.

Поэтому ЕС оказался плохо подготовлен к новым кризисам, которые разразились в 2010–2011 годах.[1518] Весной 2010 года «кумулятивный эффект» финансового кризиса, некомпетентности правительств, снижения налоговой базы, систематического уклонения от уплаты налогов, а также колоссальных долгов, номинированных в евро, был усугублен низкими процентными ставками, которые ввел валютный союз, и это подвергло финансовые системы Португалии, Ирландии, Италии, Греции и Испании – стран «PIIGS»[1519] – непереносимому давлению. Весной в Афинах вспыхнули гражданские волнения, когда правительство попыталось оздоровить бюджет за счет сокращения социальных расходов. Через год греки снова вышли на улицы в знак протеста против нового раунда мер жесткой экономии. В Ирландии огромные долги государства угрожали уничтожить всю фискальную систему, и дефолт виделся реальной возможностью. Здесь население оказалось более терпеливым и согласилось на сокращение бюджета в надежде и ожидании того, что «Европа» придет к ним на помощь. Государственные финансы Португалии, Италии и Испании также балансировали на грани краха, и даже появились признаки грядущего катаклизма в «ядерных» странах наподобие Бельгии. Международные инвесторы, многие из которых сильно пострадали от вложений в гособлигации Ирландии и стран Средиземноморья, подумывали «сбросить» свои активы в пользу более стабильных ценных бумаг – скажем, немецких. К началу 2011 года Европа находилась на грани финансового коллапса.

Между тем Ближний Восток охватило внезапное восстание. В январе 2011 года тунисский диктатор, президент Зин аль-Абидин бен Али был свергнут демонстрантами, которые требовали положить конец коррупции и единовластию. Через месяц много лет управлявший Египтом диктатор Хосни Мубарак был низложен в ходе аналогичного народного возмущения. Вскоре после этого восточная Ливия восстала с оружием в руках против не менее долго занимавшего свой пост диктатора Муамара аль-Каддафи; верные ему силы безопасности быстро подавили попытку мятежа на западе и двинулись на оплот повстанцев Триполи. С марта 2011 года протесты также начались в Сирии. Эта «арабская весна» не затронула всего несколько стран Ближнего Востока и распространилась вплоть до Персидского залива, где шиитское большинство Бахрейна принялось требовать дополнительных прав и свобод от суннитской королевской семьи. В основе «арабской весны» лежали многочисленные локальные культурные, политические и сектантские традиции; среди ее участников оказались и борцы за женское равноправие, и радикальные исламисты; но все мятежи и протесты объединяли лозунги политического участия масс по западному образцу и демократического представительства. Что удивительно (и полностью в отличие от событий, которые привели к падению шаха в Иране), внешняя политика почти не играла роли в этих революциях. Да, повсюду критиковали США и европейцев за поддержку ближневосточных диктаторов, но в целом демонстранты не выказывали стремления конфликтовать с Израилем и Западом как таковым. Можно сказать, что «арабская весна» напоминала народно-демократические протесты 1989 года в Центральной и Восточной Европе, а не иранскую исламскую революцию 1979-го; впрочем, к середине 2011 года прошло слишком мало времени, чтобы утверждать наверняка.

Европа и Соединенные Штаты оказались застигнуты врасплох. Они привыкли воспринимать ближневосточных диктаторов, в частности Мубарака, как фигуры, необходимые для обеспечения стабильности в регионе, и как ценных партнеров в «глобальной войне с терроризмом». Каддафи буквально только что перешел в западный лагерь стараниями Тони Блэра, а в некоторых столицах даже поглядывали с интересом на Башара аль-Асада. Таким образом, «арабская весна» лишила Запад старых и новых друзей в Египте, Тунисе и Ливии и угрожала лидерам Йемена, Бахрейна и Саудовской Аравии. Сущий кошмар, словом. Западные политики опасались, что массовое политическое участие обернется торжеством исламизма, особенно «Братьев-мусульман», и более агрессивными действиями в отношении Израиля, а также приведет к тому, что поток экономических мигрантов и экстремистов хлынет на север через Средиземное море. По этой причине Вашингтон и европейские столицы не торопились с реакцией на революции в Тунисе и Египте. Но когда трансформации были признаны не только состоявшимися, но и устойчивыми, Запад пришел к общему мнению, что демократические преобразования в регионе будут способствовать укреплению европейской и американской безопасности. То, чего президент Буш так упорно добивался, теперь фактически «упало в руки» президенту Обаме.

Реально изменила динамику событий Ливия, где в марте 2011 года повстанцы очутились на краю гибели; Каддафи поклялся «изловить их, как крыс». Первоначально президент Обама отказывался вмешиваться, предоставив французам и британцам вдвоем настаивать на воздушной операции в защиту Бенгази. Но под давлением изнутри истеблишмента национальной безопасности США Вашингтон все же поддержал эту инициативу, а его примеру последовала Лига арабских государств. Германия, с другой стороны, неожиданно воздержалась при голосовании в ООН на том основании, что военное вмешательство противоречит международному праву и может поставить под угрозу демократические преобразования в Тунисе, Египте и других странах, сплотив общественное мнение против Запада. Многие европейцы соглашались с такой точкой зрения, хотя мало кто позаботился заявить об этом публично. Воздушная кампания вскоре остановила наступление ливийских правительственных сил и в конце концов уничтожила режим «полковника» Каддафи. Эту интервенцию оправдывали «гуманитарной» терминологией, однако она явно была обусловлена также страхом перед возможной победой Каддафи, которая вселила бы уныние в сердца демократов всего региона, и вдобавок опасением, что иначе может возникнуть кризис, подобный боснийскому, на южной периферии ЕС. Связь между «гуманитарной интервенцией» в защиту демократии за рубежом и Realpolitik была тем самым восстановлена.

Наибольшую озабоченность западных лидеров вызывал финансовый кризис в еврозоне. Если бы Греция или Ирландия и вправду объявили о дефолте, это поставило бы под сомнение ценность прежде считавшихся всецело гарантированными государственных облигаций и могло бы привести к совместному коллапсу Испании, Португалии и Италии, поскольку инвесторы побежали с рынка государственных обязательств. Более того, это могло бы уничтожить еврозону как таковую и обрушить континент, а то и весь мир, в продолжительную рецессию. По этой причине ЕС и МВФ пытались спасти ирландскую и греческую финансовые системы за счет «взносов», в основном немецких, в рамках которых денежные средства – часто по высоким процентным ставкам – выделялись для покрытия бюджетного дефицита при условии введения мер жесткой экономии ради упорядочивания национальных финансов. Главным действующим лицом здесь была Германия, где неожиданно возник конфликт между истеблишментом, который опасался, что греческий или ирландский дефолт погубит и немецкую банковскую систему (та активно скупала облигации этих стран), и общественностью, которая все громче высказывала недовольство очередным «взносом» в поддержку разваливающихся периферийных экономик (это недовольство отразилось и на результатах региональных выборов). К середине 2011 года канцлер Меркель, не желая и далее терять свой электорат, отказалась от первоначально согласованной с Парижем поддержки «проблемных стран» и признала, что международные инвесторы вполне в состоянии выдержать некоторые финансовые «ущемления». Эта позиция, безусловно, здравая сама по себе, не только возмутила французов, чьи банки еще сильнее немецких «увязли» в греческом долге, но и увеличила вероятность суверенного дефолта для значительной части членов ЕС.

Все вместе это сулило немало трудностей и бросало, возможно, судьбоносный вызов европейскому проекту. На момент написания этой книги Европа по-прежнему пребывала в кризисе, глубочайшем со времен Второй мировой войны. Европейские разногласия по поводу Ливии выставили на посмешище хваленую общую политику в сфере иностранных дел и безопасности, заодно с тем фактом, что интервенцию не удалось бы организовать и осуществить без обширной материально-технической поддержки со стороны США. Эту зависимость Европы четко обозначил в своей «прощальной» речи уходящий в отставку министр обороны Соединенных Штатов. Если Европа столкнулась с такими трудностями в борьбе против сравнительно малосильного врага, задавались вопросом многие, как она может надеяться на успех в противостоянии, например, возрождающейся России? Помимо всего прочего, европейские государства до сих пор не преодолели долговой кризис в еврозоне. Якобы всемогущий и всеведущий ЕЦБ оказался полностью зависимым от поддержки национальных правительств, в первую очередь правительства Германии, а также продемонстрировал «дряблость» своих финансовых мышц на международных рынках. Стало очевидно, что Европе недостает сплоченности, средств и способностей. Так или иначе, годы 2010–2011 обозначили очередной «финальный рубеж», когда история Европы решительно свернула с дороги к политическому единству. Внешние вызовы перед ЕС продолжали разъединять европейцев вместо того, чтобы сближать их друг с другом.

Важнее всего была «трещина» в «ядре» европейского проекта. Германия, давний поборник европейской интеграции и ее казначей «последней инстанции», постепенно поворачивалась к ЕС спиной. В 2009 году уважаемый Конституционный суд определил, что Германия не должна далее участвовать в интеграции без одобрения своего народа. А немецкий народ категорически возражал против «трансфертного союза», в рамках которого Германии предполагалось субсидировать хроническую недееспособность правительств других государств. В более общем плане немцы становились более «нормальной» и, следовательно, более «напористой» нацией, оставляя прошлое позади. В отличие от начала двадцатого столетия, однако, этот процесс не привел к усилению немецкого присутствия на европейской и мировой аренах – совсем наоборот. Именно военная сдержанность Германии, а не ее амбиции, ослабила ЕС стратегически. Благополучно окружив себя буфером демократических рыночных экономик со всех сторон, Германия начала «абстрагироваться» от мира, все более сосредотачиваясь на собственном процветании и тем самым непреднамеренно обретая колоссальную экономическую мощь, что дестабилизировало остальной континент. Политические лидеры Германии выказывали все меньше готовности рисковать и вызывать недовольство общественности вследствие поддержки военной интервенции на Ближнем Востоке или раздражение России вследствие расширения ЕС и НАТО на восток (это раздражение было чревато энергетическими «репрессиями»); немецкие региональные выборы делались для Европы в целом столь же важны, как вопросы наследования в мелких княжествах Священной Римской империи в прошлые века. «Отделение центра» ЕС, когда Германия фактически умывала бы руки в Европе и заново вводила в обращение собственную валюту, виделось вполне вероятным. Все это изрядно напугало правительства стран Союза и спровоцировало волну антинемецких настроений, невиданных с конца 1980-х годов. Если коротко, в начале второй декады второго тысячелетия европейцы были озабочены тем, как надлежит обустроить жизненное пространство в центре континента, ничуть не меньше, нежели в былые времена. «Немецкий вопрос», было позабытый за десять с лишним лет после объединения двух Германий, вновь встал ребром.


Часть седьмая Разлад, 1945–1973 годы | Европа. Борьба за господство | Заключение



Loading...