home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть седьмая

Разлад, 1945–1973 годы

С поражением рейха и задержкой в развитии азиатского, африканского и, возможно, южноамериканского национализмов в мире останутся всего две великие державы, способные противостоять друг другу, – США и Советская Россия. Законы истории и географии вынудят эти две силы прощупывать друг друга, военными средствами или на арене экономики и идеологии. Те же законы с неизбежностью превращают обе державы во врагов Европы. И не менее неизбежно то, что эти державы рано или поздно сочтут желательным для себя поддержку единственной выжившей великой нации Европы, а именно немецкого народа.

Адольф Гитлер, апрель 1945 г.

Если не будет никакой реальной европейской федерации и если Германия восстановится как сильная и независимая страна, следует ожидать новой попытки установить немецкое господство. Если же не будет никакой реальной европейской федерации и если Германия не восстановится как независимая страна, нас ожидает русское владычество… В данном случае совершенно очевидно, что отношения Германии с другими странами Западной Европы должны строиться таким образом, чтобы обеспечить механические и автоматические гарантии против любых недобросовестных устремлений воспользоваться перевесом Германии в численности населения и в военно-промышленном потенциале.

Джордж Кеннан, 1948 г.[1111]

Германия и Берлин затмили все прочее; Германия, конечно же, исторически обеспечивала баланс в центре Европы и была нашим противником и причиной двух мировых войн, а теперь стала главным полем боя холодной войны, причем Берлин в буквальном смысле очутился на линии фронта.

Анатолий Добрынин, посол СССР в Вашингтоне, 1962–1986 гг..[1112]

Разлад и разделение стали главной приметой мира после 1945 года. Земной шар разделился идеологически на демократический Запад и коммунистический Восток. Ключевые регионы, такие как Корея, Палестина и Вьетнам, были поделены. Сама Европа разделилась на Организацию стран Североатлантического договора (НАТО) и Организацию стран Варшавского договора. В основе конфликта, как обычно, оказалась Германия, разделенная страна в центре разделенного континента в центре разделенного мира. Борьба за это пространство определяла международную политику. Оба блока стремились завоевать симпатии немцев – или, по крайней мере, не допустить, чтобы те переметнулись на другую сторону. Также оба блока были полны решимости помешать восстановлению немецкого могущества. Параллельные проекты НАТО и европейской интеграции разрабатывались с учетом последней цели; постоянное военное присутствие США в Европе сделало Вашингтон гарантом европейского урегулирования. «Немецкий вопрос», кроме того, сказывался на внутренней политике Франции, Великобритании, Советского Союза и, конечно, самой Германии, которая пыталась вернуть суверенитет и возродить себя как самостоятельную страну.


Третий рейх умирал тяжело. Армия Гитлера отчаянно сопротивлялась, отступая из Нормандии, Италии и Польши, Прибалтики и Западной Украины. После стремительного отступления из Северной Франции в августе 1944 года линия фронта стабилизировалась в Эльзас-Лотарингии и странах Бенилюкса. В сентябре попытки британских, американских и польских парашютистов захватить мосты через Маас, Ваал и нижнее течение Рейна в Арнеме были отбиты с большими потерями среди десантников. На востоке наступление Красной Армии временно остановилось на Висле. Но вскоре союзники возобновили свои удары. Один за другим восточные сателлиты Германии бежали с тонущего корабля: Румыния перешла на сторону союзников в конце августа, в начале сентября ее примеру последовала Болгария, а неделю спустя даже финнам пришлось принять условия перемирия. В Венгрии активное вмешательство немцев предотвратило отпадение от Оси в декабре 1944 года; адмирала Хорти в Будапеште заменили более «разумным» политиком. К концу года, однако, союзники вступили на территорию Германии: русские вторглись в Восточную Пруссию, а британцы и американцы закрепились на плацдарме близ Ахена. Было понятно, что очень скоро «Великий союз» подчинит себе остальную часть рейха и покончит с правлением Гитлера.

Вопрос о послевоенном порядке сделался весьма насущным. Несмотря на два десятилетия взаимных подозрений, Сталин и Черчилль договорились разделить Юго-Восточную Европу на сферы влияния. По «процентному соглашению» в октябре 1944 года Румыния и Болгария достались Советскому Союзу; напротив, Грецию отдали англосаксам, а Югославию и Венгрию стороны решили контролировать совместно на паритетных началах. Вывод немецких войск из Югославии спровоцировал гражданские беспорядки – партизаны Тито сражались с правыми и центристами; то же самое случилось в Греции, где британские войска оказались втянуты в схватку с коммунистами в декабре 1944 года. Сталин, впрочем, сдержал данное Черчиллю слово и бросил греческих левых на произвол судьбы. Союзники также вроде бы договорились по поводу Восточной Европы. Но здесь Сталин был полон решимости не допустить повторного появления межвоенного «санитарного кордона» у западных границ СССР. В особенности он наотрез отказывался признавать любое потенциально враждебное правительство в Варшаве. На Ялтинской конференции 1945 года великие державы договорились передвинуть восточную польскую границу ближе к Варшаве, провести ее по старой «линии Керзона», которая более или менее соответствовала лингвистическому рубежу между поляками, украинцами и белорусами; взамен Польше пообещали «существенное приращение территорий на севере и западе».[1113]

Разумеется, важнее всего было решить, как поступить с Германией.[1114] Рузвельт считал, что Германию следует наказать, разделить и обложить репарациями. По мнению министерства финансов США, это был не только наиболее справедливый, но и самый дешевый способ управления оккупированной зоной. «План Моргентау», названный в честь министра финансов Генри Моргентау и принятый американцами и британцами в конце 1944 года, предусматривал деиндустриализацию Германии, чтобы лишить ее возможности когда-либо снова вести войну. Примерно в то же время американское военное командование распорядилось, чтобы с немцами обращались как с побежденными, а не как с освобожденными, и призвало подвергнуть немецкую элиту принудительной и полной «денацификации». Также военные рекомендовали разделить Германию «в качестве меры предотвращения возможного перевооружения и возобновления агрессии». Такова была четко сформулированная официальная политика западных держав на исходе войны с Германией.

Государственный департамент, с другой стороны, выступал за восстановление Германии. Госсекретарь Корделл Халл предлагал опираться на опыт гражданской войны – после которой «потребовалось 75 лет, чтобы снова объединиться» – в качестве модели для «искоренения плевел нацизма в немецком народе».[1115] Наилучшим способом предотвратить новый виток агрессии, уверяли сторонники Халла, будет создание сильных демократических структур в обществе. Карательный мир в духе Версаля – или еще хуже – лишь усложнит возвращение к норме. Более того, Госдеп, как и Кейнс в 1919 году, был убежден, что здоровье европейской экономики в целом зависит от успешного развития Германии. «Пасторализация», которую подразумевал план Моргентау, и грандиозные репарации, которых требовали почти все победители, поставят не только Германию, но весь континент в долгосрочную зависимость от американской экономической помощи. Также подобные меры сократят потенциальный рынок для американских товаров. Эксперты предупреждали, что раздел Германии будет «катастрофой», которая замедлит восстановление экономики, зато будет способствовать росту экстремизма и заставит победителей ссориться между собой относительно справедливости распределения доходов от репараций.[1116] Великобритания придерживалась приблизительно такой же точки зрения. Британцы видели в «прусском милитаризме» основную угрозу европейской стабильности. Кроме того, Черчилль неоднократно предупреждал об опасности «обречь Германию на тяготы, ведь она уже разорена и почти уничтожена… Для русских в очень скором времени, если они решат пересечь воды Северного моря и Атлантического океана, откроется путь на запад». Надежнее всего предотвратить это возможно только за счет сильной Германии.

Сталин просчитывал свои варианты. Он считал, что гитлеры приходят и уходят, но немецкий народ остается. «Мы сейчас бьем немцев, и многие проникаются убеждением, что немцы никогда впредь не смогут нам угрожать, – заметил он в марте 1945 года. – Что ж, это не соответствует действительности. Я ненавижу немцев!.. Невозможно уничтожить немцев раз и навсегда, они вечно будут рядом. Но мы не должны забывать, что наши союзники попытаются спасти немцев и сговорятся с ними… Именно поэтому мы, славяне, должны быть готовы к тому, что немцы смогут встать с коленей и предпринять новое нападение».[1117] Подобные соображения заставляли Сталина опасаться возникновения нового веймарского реваншизма. Поэтому он изначально надеялся на долговременное американское присутствие в Европе (или хотя бы на взаимодействие США с Европой). Чтобы обезопасить свою страну, он, тем не менее, заключил ряд союзов, призванных не допустить появления этой угрозы: договор с чешским правительством в изгнании в конце 1943 года, франко-советский договор, подписанный лидером Свободной Франции генералом Шарлем де Голлем в декабре 1944 года, а также договоры с Польшей и Югославией в апреле следующего года. С другой стороны, Сталин достаточно быстро осознал, какую власть принесет ему обладание Германией. В 1943 году он одобрил учреждение Nationalkomitee Freies Deutschland[1118] из пленных старших офицеров вермахта, в том числе командующего немецкими силами под Сталинградом Фридриха фон Паулюса. Эта и последующие инициативы были призваны возродить традиционное русско-прусское сотрудничество и использовать силу германского национализма на благо СССР. Сталин также сохранил лучшие кадры могучей немецкой компартии – во всяком случае, те, кому удалось пережить чистки Гитлера и НКВД – и полагал, что они помогут ему осуществить коммунистическую трансформацию Германии, когда та потребуется. Наконец, Сталин намеренно оставлял открытым вопрос, следует ли подтвердить польские приобретения на западе или вернуть эти земли Германии на условиях, приемлемых для Советского Союза.[1119]

Ялтинская конференция попыталась примирить эти противоположные взгляды на участь Германии.[1120] Страну разделили на четыре зоны оккупации – советскую, американскую, британскую и французскую. Германию обязали выплатить значительные репарации – преимущественно в материальной форме – «оборудованием, станками, судами, подвижным составом… Эти выплаты производятся в первую очередь с целью ликвидации военного потенциала Германии». Британцы, американцы и русские обещали «принять такие меры, в том числе полное разоружение, демилитаризацию и разделение Германии, каковые будут сочтены необходимыми для будущего мира и безопасности».[1121] Общий союзный совет по управлению Германией получал власть в стране после окончания войны. Кроме того, предусматривалось создание глобальной международной организации, которая сплотит мир воедино в сдерживании Германии. Коммюнике по итогам конференции декларировало созыв «конференции Объединенных Наций» в составе участников коалиции держав-победителей и «тех ассоциированных стран, которые объявили войну общему врагу к 1 марта 1945 года».[1122] Целью ставилось создание «общей международной организации для поддержания мира и безопасности во всем мире». Если коротко, Организация Объединенных Наций – даже больше, чем Лига Наций, – своим появлением обязана военному союзу против Германии.

Все это предстояло реализовать посредством радикальных идеологических преобразований на континенте. Такой подход отражал убежденность США в том, что единственный способ предотвратить новую войну состоит в обеспечении справедливого распределения экономических ресурсов и свободы «всех народов самостоятельно избирать форму правления, при которой они будут жить». В декларации излагалось, как именно это должно быть достигнуто. После установления «внутреннего мира» и осуществления «чрезвычайных мер помощи нуждающимся народам» от государств ожидали «формирования временных правительств с широким представительством всех демократических слоев населения», за чем последует «появление посредством свободных выборов правительств, ответственных перед народами».[1123] Иными словами, вовсе не передавая в открытую Восточную Европу в руки Сталина, новый порядок, который согласовали в Ялте, подразумевал панконтинентальную демократическую революцию.

Несмотря на эту внушительную демонстрацию единства союзников, Гитлер верил, что сможет повторить подвиг Фридриха Великого и сражаться до тех пор, пока окружившая его коалиция не распадется. Когда президент Рузвельт внезапно скончался в апреле 1945 года, фюрер не сомневался: как Петр III заключил мир с Пруссией после смерти императрицы Елизаветы в 1762 году, так и новый президент Соединенных Штатов выйдет из коалиции. Эти надежды рухнули, когда Гарри Трумэн пообещал продолжить борьбу. Финальная драматическая схватка за Берлин поставила вермахт, фольксштурм, французов, фламандцев, скандинавов, русских и многих других бойцов вспомогательных немецких частей против Красной Армии.[1124] Но ее исход не вызывал сомнений. 30 апреля Гитлер покончил с собой, завещав руководство рейхом адмиралу Деницу. 8 мая новое немецкое правительство капитулировало. Понадобилось почти шесть лет объединенных усилий США, Советского Союза, Британской империи и других членов Организации Объединенных Наций, чтобы покончить с Третьим рейхом и его европейскими сателлитами. Война показала, как заметил заместитель госсекретаря США Дин Ачесон в 1945 году, что «немцы могут сражаться против всего мира».[1125] Полученный опыт определил европейскую геополитику на многие десятилетия вперед.

Через два месяца после капитуляции Германии победители собрались на конференцию в Потсдаме, чтобы согласовать «необходимые меры для того, чтобы Германия никогда больше не угрожала своим соседям и миру во всем мире».[1126] Четыре зоны оккупации получили окончательные границы: советская охватывала Мекленбург, Тюрингию, центральные провинции Пруссии вокруг Бранденбурга и в Саксонии; американская зона располагалась в Юго-Западной Германии; британская охватывала северо-запад; французская зона, «вырезанная» из британской и американской, распространялась на юг Рейнской области, Пфальц, Баден и южный Вюртемберг. Берлин, который находился в глубине советской зоны, также разделили на четыре сектора, по одному для каждой из держав-победительниц. Австрию тоже поделили на четыре зоны оккупации: советскую в Нижней Австрии, американскую вокруг Зальцбурга и Линца, британскую на юге, включая Штирию и Каринтию, и французскую на западе с центром в Инсбруке. Столица Австрии Вена, которая относилась к советской зоне, была разделена на четыре сектора. Эйпен-Мальмеди вернули Бельгии, Эльзас-Лотарингию возвратили Франции, а северный Шлезвиг – Дании. Эти решения фактически повторяли решения 1919 года, но на востоке изменения оказались куда более радикальными. Померанию и Силезию передали Польше – пусть «окончательная демаркация западной границы этой страны подлежала фиксации в мирном договоре», – а Восточную Пруссию поделили между Польшей и Советским Союзом. Все три региона находились под властью немецких принцев и князей на протяжении многих столетий и, за исключением Верхней Силезии, где немцы составляли исконное подавляющее большинство, заселялись почти исключительно немцами на протяжении сотен лет. В общей сложности Германия потеряла около трети своей довоенной территории.

Существенно изменились и границы других стран Европы. Сталин сохранил плоды своих завоеваний 1939–1940 годов – финскую Карелию, румынскую Бессарабию, прибалтийские страны и, конечно, Восточную Польшу. Как он разъяснил на Ялтинской конференции, аннексия части территории Польши диктовалась не только стремлением помешать ее западному соседу. «Проблема гораздо глубже, – подчеркнул он. – На протяжении всей истории Польша была коридором, по которому приходил враг, желавший напасть на Россию… Немцы дважды проходили через Польшу, чтобы напасть на нашу страну».[1127] Иными словами, именно «немецкий вопрос» определял новое территориальное урегулирование на востоке Европы. С точки зрения этнографии масштабы преобразований были поистине грандиозными.[1128] Еврейское население земель между Доном и Бискайским заливом было истреблено в годы войны практически полностью. Немцы Померании, Силезии и Восточной Пруссии – в совокупности 7,5 миллиона человек – были переселены в массовом порядке на запад, в зоны оккупации, как и 3 миллиона судетских немцев. Немцы, утверждал чешский президент Эдуард Бенеш, снова занявший свой пост, «перестали быть людьми в ходе войны, для нас они все – одно громадное и страшное чудовище в человеческом облике. Мы решили, что должны ликвидировать немецкую проблему в нашей республике раз и навсегда».[1129] Польское население Пинска, Львова и Брест-Литовска также депортировали на запад, в области, освобожденные от немцев. Разумеется, сохранились несколько крупных национальных меньшинств компактного проживания – венгры и немцы в румынской Трансильвании и венгры на юге Словакии, – но в целом этническое многообразие, свойственное Центральной и Восточной Европе на протяжении столетий, исчезло.

Геополитические последствия этих перемен были катастрофическими. Европейский центр оказался разрушен. Германия перестала существовать как независимое государство. Возникший вакуум заполнили французская, британская, американская и советская оккупационные армии. Если опираться на территориальные размеры, Россия фактически достигла своих западных границ, установленных царем Александром к 1815 году; но на практике «владения» Сталина простирались гораздо шире. Многочисленные части Красной Армии стояли в Польше, Центральной Германии и восточной Австрии. Гарнизоны были разбросаны по всей Чехословакии, Венгрии и Румынии, и эти три страны прочно вошли в сталинскую «орбиту». Не менее значимым, в долгосрочной перспективе, оказались этнографические сдвиги. Территория проживания этнических немцев теперь в значительной степени ограничивалась зоной между Одером-Нейсе и Рейном, а «искоренение» традиционной правящей элиты с восточной Эльбы радикально изменило состав и политику немецкого общества, а потому сулило потенциальное изменение стратегических приоритетов. Холокост тоже имел важные геополитические последствия. Европейское еврейство было почти полностью уничтожено, но европейский антисемитизм по-прежнему процветал. Уцелевшие евреи подвергались дискриминации, а порой доходило до изгнания и убийств (например, в ходе погрома в польском Кельце вскоре после войны). Все это означало одно для жертв преследований: евреям больше нет места в Европе. Они обретут безопасность только в собственном государстве, защищать которое будут сами. Поток еврейских беженцев, увлеченных лозунгами сионистов, устремился на «землю обетованную». В самом британском мандате партизаны-сионисты из «Иргуна», «Хаганы» и «банды Штерна» нападали все отчаяннее, пытаясь прогнать британцев.

После усмирения Германии международная архитектура, проект которой наметили в последний год войны, начала обретать зримое воплощение. На конференции в Сан-Франциско в мае – июне 1945 года была официально учреждена Организация Объединенных Наций (ООН). В составе ООН имелись Генеральная Ассамблея и Совет Безопасности, который включал представителей победившей коалиции – Великобританию, Францию, США, СССР и Китай. Помимо новой всемирной организации появился целый ряд международных институтов, призванных оказывать содействие глобальному экономическому процветанию и тем самым, как верили в Вашингтоне, сохранять мир во всем мире. «Нации, враждующие между собой на рынках, – помощник госсекретаря США заметил в 1945 году, – не смогут долго быть друзьями за столом переговоров». Считалось, что экономическая взаимозависимость не допустит, чтобы споры впредь выносились на поле брани. По настоянию Сталина постоянным членам Совета Безопасности ООН предоставили право вето. По словам британского государственного служащего и историка Чарльза Уэбстера, который принимал участие в составлении Хартии ООН, это превращало ООН в «союз великих держав внутри всеобщей организации».[1130] Но большинство из тех, кто собрался в Сан-Франциско, лелеяли собственные идеологические чаяния.

Исходная концепция Организации Объединенных Наций как «демократического клуба» нашла свое выражение в отношениях с франкистской Испанией, которую равно не терпели в Вашингтоне и в Москве. Именно поэтому Испании категорически отказывали во вступлении в ООН до тех пор, пока в стране существует диктатура. Вопрос обострился в августе 1945 года, когда обсуждалось будущее Танжера. Этот порт был захвачен Франко пять лет назад; теперь испанскому диктатору велели возвратить Танжер и прямо сообщили, что участие Испании в новом международном порядке зависит от «восстановления демократического правления» в Мадриде.[1131] Сталин также попытался побудить ООН выступить против Франко единым фронтом. В частности, Франко обвиняли в предоставлении убежища нацистам и разрешении немецким ученым работать в Испании над проектом атомной бомбы. Специальная комиссия сообщила Совету Безопасности, что испанская диктатура является «несомненно фашистским режимом», помогала Гитлеру и Муссолини и остается «источником международной напряженности», однако не найдено никаких доказательств того, что она «готовится к агрессивным действиям». Тем не менее комиссия рекомендовала Генеральной Ассамблее предъявить Франко ультиматум – либо он отказывается от власти в течение пятнадцати месяцев от даты ультиматума, либо с ним разрывают дипломатические отношения все члены ООН. Ультиматум так и не предъявили, но стало очевидно что Организация Объединенных Наций представляет собой весьма «интервенционистский» орган. Фетишизация государственного суверенитета, которой она славилась позднее, являлась последующим «повторным изобретением» диктаторов третьего мира и беспринципных политических юристов.

Союзники сильно расходились во мнениях относительно установления демократии в Восточной Европе и в мире за пределами Европы. Несмотря на обещания, данные в Ялте, Сталин дал понять в Потсдаме, что не намерен допускать, чтобы Центральная и Восточная Европа самостоятельно решали свою судьбу. «Свободно избранное правительство в любой из этих стран будет антисоветским, – заявил он, – и мы не можем этого позволить».[1132] Впрочем, пока Сталина интересовали только стратегически важные Польша и Германия. Он согласился на свободные выборы в Чехословакии, Венгрии и Румынии. Европейские империалистические державы по тем же причинам не торопились организовывать выборы в заморских колониях, уверяя, что население колоний «еще не готово» сделать осознанный выбор, желает ли оно остаться в составе империи. Кроме того, были широко распространены опасения по поводу того, что расширение политического участия спровоцирует новый виток традиционной общинной вражды в религиозно и этнически мультикультурных районах Африки, Ближнего Востока, Азии и Индийского субконтинента.

Осенью 1945 года фокус военных и дипломатических усилий сместился на Дальний Восток, где японцы до сих пор оказывали ожесточенное сопротивление Америке, которая «прыгала с острова на остров» в Тихом океане. Великобритания направила значительные силы для защиты интересов империи, отчасти ради того, чтобы произвести впечатление на все более скептичных австралийцев и новозеландцев, но в первую очередь для обеспечения «доброй воли» Вашингтона, который хотели уговорить на постоянное участие в системе послевоенной европейской безопасности. В начале августа США сбросили атомные бомбы на японские города Хиросима и Нагасаки, мгновенно убив около 200 000 японцев, преимущественно гражданских.[1133] Применение этого нового разрушительного оружия коренным образом изменило характер международной политики – по крайней мере, в краткосрочной перспективе. «Хиросима потрясла весь мир, – сказал Сталин вскоре после взрывов. – Баланс сил нарушен».[1134] Соединенные Штаты были исполнены решимости сохранить свою ядерную монополию: в августе 1946 года Конгресс принял закон об атомной энергетике, который запрещает администрации США делиться этой технологией с другими державами, в том числе с союзниками. При этом имелись серьезные этические, политические и «операционные» препятствия для использования атомной бомбы в стратегических целях. Американцы лишь единожды прибегли к данной угрозе за четыре года своей ядерной монополии – чтобы ускорить вывод советских войск из Ирана. Главным, как неоднократно повторял Сталин, было сохранять здравомыслие. Коммунистический лидер поручил своим ученым создать как можно скорее советскую атомную бомбу. Не только СССР, но и союзники Америки ощутили собственную уязвимость в мире ядерной геополитики. Британские военачальники были твердо уверены, что им нужны «все дубинки, какие есть в мешке», и начали модифицировать свои бомбардировщики для несения атомного оружия даже прежде, чем у страны появилась желанная технология. Если коротко, применение атомной бомбы просто привело к крайним формам «дредноутной» гонки вооружений, хорошо знакомой миру. Как мы увидим, ядерное оружие безусловно учитывалось в традиционных раскладах европейской геополитики – особенно в «немецком вопросе», – но коренным образом их не изменило.


Жуткий опыт войны и неопределенность ее итогов способствовали популяризации идеи о коллективном утверждении Европой своих различных культурных, духовных, экономических и политических идентичностей. В ходе войны два итальянских антифашиста, Алтьеро Спинелли и Эрнесто Росси, составили манифест «За свободную и единую Европу». Они осуждали стремление «капиталистического империализма» и «тоталитарного государства» развязывать разрушительные войны. Единственный способ разорвать этот порочный круг, по мнению Спинелли и Росси, состоял в отказе от классической концепции баланса сил и создании в Европе совершенно новой системы сосуществования посредством «полной ликвидации разделения Европы на национальные суверенные государства» и учреждения «Европейской федерации». Эти «Соединенные Штаты Европы», как предполагалось, будут «опираться на республиканскую конституцию федеративных стран». Спинелли и Росси сознавали, что наилучшим моментом для реализации этого плана будут бурные месяцы после поражения Германии, «когда государства утратят былую силу, когда народные массы будут с нетерпением ожидать нового видения; так расплавленному металлу, пышущему жаром, легко придать новую форму, и этот металл ныне занимает умы истинных интернационалистов».[1135] Континент станет этакой tabula rasa[1136] и потому не составит труда внедрить новую систему, которая предназначена не для борьбы с внешним врагом, но чтобы предотвратить распад Европы.

Почти всеобщий, почти универсальный опыт войны и оккупации определял внутреннюю политику после окончания военных действий. Однако это не привело ни к появлению движений за политические союзы, ни к реальной интеграции. Наоборот, первые послевоенные выборы проходили под знаком осмысления причин и хода войны, вопросов сдерживания Германии и насущных проблем восстановления и демилитаризации экономики. В Великобритании Черчилль потерпел неожиданное поражение на выборах в июле 1945 года; это не было следствием неприязни лично к нему или всплеска народного радикализма – нет, сказалось разочарование в консервативной политике умиротворения, которая обернулась падением Франции. «Не Черчилль проиграл выборы 1945 года, – позже заметил Гарольд Макмиллан, – а призрак Невилла Чемберлена».[1137] Точно так же на французских выборах в парламент в октябре 1945-го активно «сводились счеты» с поражением 1940 года и режимом Виши, а еще озвучивались тревоги по поводу возможного возрождения немецкого могущества. Эти вопросы были гораздо важнее, чем страх перед Сталиным или объединение Европы. Результаты были убедительны: правых фактически обвинили в коллаборационизме (из-за маршала Петена) и в национальном унижении. Коммунисты набрали немногим более четверти голосов и стали крупнейшей партией; социалисты и христианские демократы (Народно-республиканское движение Мориса Шумана) получили почти столько же голосов. Шарль де Голль был переизбран президентом как независимый кандидат, факт личного участия в Сопротивлении, лидером которого он был, перевесил подозрения в симпатиях консерваторам. В Великобритании мир привел к немедленному прекращению американской программы ленд-лиза, что спровоцировало финансовый кризис. Отныне расходы по восстановлению экономики и поддержанию боеспособности империи предстояло нести в одиночку.[1138] Было совершенно непонятно, где новое лейбористское правительство отыщет ресурсы для финансирования строительства «внутреннего Нового Иерусалима», который оно предрекало, и для сохранения грандиозных стратегических обязательств и амбиций Великобритании.[1139]

Опыт войны, утверждение претензий на международный статус и послевоенная скудость финансов имели фатальные последствия для европейских колониальных империй.[1140] Для британцев и французов сохранение заморских владений и восстановление имперского контроля над территориями, оккупированными странами Оси, было принципиально важным – не только ради ресурсов, которых недоставало метрополиям, но и ради усиления влияния на европейской и мировой арене. Крайне важно, заявил де Голль на следующий день после капитуляции Германии, вернуть «наш Индокитай» и «возродить» тем самым величие Франции. «Именно в союзе с заморскими территориями, – утверждал генерал, – Франция стала и останется великой державой. Без этих территорий она больше не будет великой».[1141] Аналогично британский министр иностранных дел лейборист Бевин говорил о потребности «мобилизовать ресурсы Африки для поддержки Западноевропейского союза… сформировать блок, способный обеспечить паритет в численности населения и промышленном потенциале с Западным полушарием и советским блоком»; задача виделась тем более значимой после завершения программы ленд-лиза.[1142]

Соединенные Штаты первоначально восприняли попытки европейских держав вернуть себе утраченные колониальные империи с недоумением. Не в последнюю очередь благодаря «революционным истокам» собственной страны большинство американских политиков и государственных деятелей симпатизировало стремлениям вьетнамских, индонезийских и прочих националистов к независимости. При поддержке британцев – и к ярости де Голля – США вытеснили французов из Сирии и Ливана в 1945 году. Американцы также оказывали давление на Лондон, требуя уйти из Палестины после достижения компромисса между евреями и арабами. Еще Вашингтон воспрепятствовал желанию Нидерландов отобрать Индонезию у Сукарно, который отвергал колониальное господство. США предупредили, что не готовы поддерживать западноевропейские державы экономически, если те и впредь намерены расходовать свои скудные ресурсы на реализацию имперских амбиций. В более общем плане Соединенные Штаты не хотели, чтобы в них усмотрели оплот колониализма, поскольку общественное мнение в стране было против колоний и поскольку у них имелось горячее желание остаться на «правой» стороне в Организации Объединенных Наций.

Между тем отношения Сталина с Западом резко ухудшились – как в Европе, так и на Ближнем Востоке. Сталин безжалостно подавлял всякие политические свободы в Польше – нарушая тем самым Ялтинское соглашение – и в советской зоне оккупации Германии.[1143] В Венгрии, Румынии и Чехословакии, с другой стороны, советский диктатор демонстрировал стремление даровать хотя бы видимость демократических свобод (пока эти страны остаются стратегическими союзниками СССР).[1144] Финляндии разрешили самостоятельно определять внутреннюю политическую ориентацию при условии, что она сохранит строгий нейтралитет во внешней политике; фактически ее превратили в буферное государство на северо-западе Советского Союза. Сталин также был весьма доволен новым территориальным устройством Европы, которое обеспечило «славянскую солидарность», необходимую для защиты от возрождения немецкого могущества. Но взгляд на Кавказ заставил Сталина заявить: «Мне не нравится наша граница в этом регионе».[1145] Поэтому, прислушиваясь к азербайджанским и курдским националистам, Советский Союз медлил с выполнением заключенного в годы войны соглашения о выводе своих войск из Ирана по окончании военных действий и требовал от Турции разрешить совместное управление черноморскими проливами. Тем временем в начале 1946 года в Греции вспыхнула полномасштабная гражданская война между коммунистами и опиравшимся на Великобританию правительством роялистов. Лондон и Вашингтон были убеждены – ошибочно, – что именно Сталин организовал это коммунистическое восстание. На самом деле греческие партизаны получали большую часть снаряжения от Югославии Тито, который надеялся привлечь к себе «славянофилов»-македонцев.

Недоверие между Советским Союзом и западными союзниками все чаще отражалось в публичных заявлениях и тайных меморандумах. В конце февраля 1946 года молодой дипломат в посольстве США в Москве Джордж Кеннан откликнулся на просьбу Госдепартамента проанализировать советскую политику жестким конфиденциальным меморандумом, который позже стал известен как «Длинная телеграмма». Оценивая недавние шаги Сталина и коммунистическую идеологию, Кеннан предупреждал, что «мы имеем здесь политическую силу, совершенно фанатично убежденную в том, что с Соединенными Штатами невозможен никакой постоянный modus vivendi,[1146] что желательно и необходимо подрывать внутреннюю гармонию нашего общества, что наш традиционный образ жизни подлежит уничтожению, международный авторитет нашего государства должен быть ослаблен ради безопасности советской власти». Советский Союз, другими словами, олицетворял не просто стратегическую, а идеологическую угрозу; на самом деле он являлся стратегической угрозой именно потому, что бросал США идеологический вызов.[1147] В начале следующего месяца Уинстон Черчилль, ныне отставной политик, суммировал новые реалии в своей знаменитой речи под названием «Сухожилия мира»,[1148] произнесенной в Фултоне, штат Миссури. Черчилль заявил, что права на «свободные и беспрепятственные выборы» и на остальные свободы, которыми пользуются американцы и британцы, должны быть доступны всем и «осуществляться в каждом сельском доме». На практике же «от Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес». Защита европейских свобод для Черчилля была тождественна недопущению очередной общеевропейской войны.

Нарастание идеологической и стратегической конфронтации ощущали и в Москве. В сентябре 1946 года советскому дипломату Николаю Новикову поручили составить меморандум о политике США; запрос исходил от министра иностранных дел Молотова. Новиков писал, что «внешняя политика Соединенных Штатов, которая отражает империалистические тенденции американского монополистического капитала, характеризуется в послевоенный период стремлением к мировому господству». На фоне «общих планов расширения» создание «системы военно-морских и военно-воздушных баз далеко за пределами Соединенных Штатов», не говоря уже о «разработке все новых и новых видов оружия», выглядит, по Новикову, зловещим и тревожным. Цель Соединенных Штатов виделась в желании «ограничить» и «ослабить влияние Советского Союза на соседние страны», а также «навязать свою волю» Москве.

Все это отражало разлад отношений союзников, в особенности утрату согласия по поводу Центральной Европы. В идеале обе стороны предпочли бы покорить Германию целиком, но поскольку это не представлялось возможным, то СССР и западные союзники намеревались «присвоить» столько ее огромного экономического и военного потенциала, сколько получится (и помешать сделать то же самое сопернику). У Сталина был хороший гандикап. В самом конце войны он обозначил свою готовность заключить сделку с немецкими националистами и затянуть процедуру передачи Штеттина полякам на максимально долгий срок. Он также игнорировал требования Запада официально покинуть Пруссию и поддерживал немецких коммунистов в их длительном противостоянии французским амбициям. В конце апреля 1946 года он объединил старые партии немецких коммунистов и социал-демократов в своей зоне оккупации, рассчитывая использовать новую партию «Социалистическое единство» для распространения всего советского влияния на западные зоны оккупации.[1149] Три месяца спустя Молотов обратился с речью напрямую к немецкому народу, предлагая создать единую и независимую Германию. Сталин добился меньшего, нежели надеялся, – отчасти из-за поведения советских солдат (которые практиковали убийства и массовые изнасилования[1150] и систематически вывозили в СССР немецкую промышленность; это поведение отталкивало местное население), отчасти же потому, что коммунизм по своей сути вызывал антипатию большинства немцев, даже пролетариата.[1151] И дело вовсе не в том, что правая рука Сталина в Германии не ведала, что творит левая; советский диктатор сам как будто не мог решить, нужна ли ему единая страна под советским владычеством, ослабленное в военном отношении нейтральное государство или же какая-либо комбинация того и другого.[1152]

Западные союзники, в свою очередь, коренным образом пересмотрели свою политику в отношении Германии в свете предпринятых СССР действий. Вашингтон стремился обратить себе на пользу немецкий национализм. В мае 1946 года американцы отменили в одностороннем порядке выплату репараций в своей зоне оккупации. В широко обсуждавшейся «осенней речи» в Штутгарте госсекретарь Джеймс Ф. Бирнс заявил, что США остаются приверженными безопасности Европы – и одобряют самоопределение немецкого народа и даже пересмотр границ по линии Одер – Нейсе. Вашингтон настаивал, однако, что новая Германия (или та ее часть, что находилась под контролем Запада) должна быть демократической. Под руководством генерала Люциуса Д. Клея, военного губернатора США, началась кардинальная трансформация американской зоны оккупации, причем она все сильнее затрагивала и две прочие «западные» зоны. Тесно сотрудничая с западногерманскими элитами, Клей курировал восстановление представительных политических структур, и к этому процессу также присоединились британцы. В июне 1946 года англо-американские оккупационные власти провели выборы в региональные законодательные собрания, где, в частности, очень хорошо выступил бывший мэр Кельна Конрад Аденауэр. Кроме того, особое внимание уделялось «перевоспитанию» немцев, искоренению нацизма и повторному приобщению к западным ценностям.[1153] Позднее в том же году британцы и американцы объявили, что намерены объединить свои зоны оккупации и создать общую «Бизонию». Клей был убежден, что навсегда разделенная Германия будет «катастрофой», но Германия под советским владычеством представляет собой «еще большую угрозу для безопасности западной цивилизации и мира во всем мире».[1154]

Великобритания и Франция, напротив, скептически относились к перспективам установления демократии в Германии и были категорически против немецкого единства. «Воссоединенная Германия примкнет к той или иной стороне, – предостерегал Бевин, – и почти наверняка спровоцирует серьезные неприятности».[1155] Поэтому Лондон поддерживал американские планы по демократизации Германии и объединению западных зон оккупации, но лишь как инструмент «фиксации» раздела Германии, а не как средство преодоления этого раздела. Франция, конечно, категорически возражала против потенциального воссоединения Германии и стремилась удержать своего соседа в ослабленном состоянии, контролируя и эксплуатируя его ресурсы.[1156] При этом французы опасались, что Германия способна сменить свою политическую ориентацию на восточную. Посему в марте 1946 года они неохотно отозвали свое требование об отделении от Германии Рейнской области и Рура. Французы также стали изыскивать новые способы сдерживания Германии – за счет некоей условной европейской интеграции. Генерал де Голль, тогда пребывавший в одной из своих периодических «отставок», даже писал, что Франция «обречена своим географическим положением на реализацию идеи Европейского Союза», в котором видел в первую очередь решение «немецкой проблемы».

На этом фоне выполнение британских обязательств в Восточном Средиземноморье уже казалось неоправданной роскошью. В феврале 1947 года Лондон объявил, что готов передать дорогостоящие заботы по «опеке» Греции американцам. Заодно с «дубинкой» из Лондона к Вашингтону перешли ответственность за Восточное Средиземноморье и необходимость поддержания европейского баланса сил в целом. Джордж Кеннан приукрасил новую политику США в известной статье в журнале «Форин офферс» в июне 1947 года. Эта статья воспроизводила доводы из его конфиденциальной «Длинной телеграммы» и снова подчеркивала важность идеологии коммунизма для советской внешней политики. Кеннан утверждал, что идеология учит «людей в Кремле» следующему: «внешний мир враждебен, и долг коммунистов состоит в том, чтобы рано или поздно свергнуть политические режимы за пределами границ СССР». Тем самым «постоянное мирное сосуществование» не представлялось возможным. В то же время Кеннан указывал, что идеология «является сдерживающей силой, поскольку раз победа коммунизма над капитализмом неизбежна, ее можно дождаться, и не нужно прилагать дополнительных усилий». Кремль потому будет избегать «авантюр» и «ни в коем случае не постесняется временно отступить перед лицом превосходящих сил». Правильнее всего, следовательно, не демонстрировать «жесткость», а прибегнуть к «долгосрочному, терпеливому и бдительному сдерживанию русского экспансионизма».[1157]

Основным фронтом «сдерживания» Сталина являлась Европа. В докладе Объединенного комитета начальников штабов в апреле 1947 года перечислялись союзники США и театры действий в порядке убывания важности: первыми значились Великобритания, Франция и Германия. Япония, Китай, Корея и Филиппины фигурировали в конце, после Бельгии. Опасность заключалась в том, что Советский Союз, который уже подчинил себе значительную часть Европы, мог покорить все важные области Центральной и Западной Европы.[1158] Вашингтон поэтому желал сплотить континент – по крайней мере его западную половину – против Сталина в военном, политическом, экономическом, культурном и идеологическом отношении. Это была трудная задача, поскольку европейские экономики восстанавливались гораздо медленнее, чем ожидалось, и к началу 1947 года ситуация оставалась плачевной по всему континенту;[1159] уровень безработицы не снижался, нормирование продовольствия сохранялось. Мало кто верил в капитализм и даже в демократию. Американцы опасались, что этот социально-экономический вакуум будет заполнен коммунизмом, особенно во Франции и Италии, где имелись сильные местные компартии, а также в Германии, где отмечалась наибольшая нищета населения.

Поэтому в июне 1947 года госсекретарь США Джордж Маршалл предложил план экономического возрождения Европы. Соединенные Штаты обещали выделить грандиозные объемы средств для преодоления «долларового дефицита» не только во Франции, Великобритании и Германии (главных бенефициарах плана), но также в Италии и других странах к западу от «железного занавеса», равно как и в восточноевропейских странах, включая, собственно, Советский Союз. Германия виделась ключевым участником процесса. «Восстановление Европы, – сообщил Маршалл Конгрессу, – подразумевает восстановление Германии. Без возрождения немецкой промышленности никакое возрождение экономики Европы невозможно». Основным мотивом здесь была не коммерция – экспорт составлял едва ли 5 процентов ВВП США, – а стратегические соображения. Соединенные Штаты были чрезвычайно заинтересованы в нейтрализации угрозы немецкого реваншизма и в недопущении советского влияния в Центральной Европе. Даже приверженность свободному рынку прежде всего определялась верой в то, что свободная торговля уменьшает риск войны.[1160]

Начало открытого противостояния с Советским Союзом стимулировало шаги к сплочению Западной Европы.[1161] В марте 1948 года Брюссельский пакт свел Великобританию, Францию, Бельгию, Нидерланды и Люксембург в Западноевропейский союз; отчасти эти страны таким образом страховались от возрождения немецкого могущества, но в первую очередь они защищали себя от СССР. Участники пакта обязывались вести коллективную оборону в случае внешней агрессии; в сентябре 1948 года стороны приступили к военному планированию отражения атак Красной Армии: были объединены средства противовоздушной обороны и учреждено совместное верховное командование. Для многих европейцев, впрочем, этой новой системы коллективных обязательств было недостаточно. Вторая мировая убедила их, что та или иная форма федерализма или общего суверенитета имеет важное значение для предотвращения очередного «скатывания в варварство», и исходившая от Сталина угроза лишь укрепляла это мнение. Вашингтон, желая и далее сдерживать Германию и мобилизовать континент против Советского Союза, оказывал всемерную поддержку: Трумэн сообщил, что «выступает за Соединенные Штаты Европы».[1162] В начале мая 1948 года сотни европейских политиков, профсоюзных деятелей, интеллектуалов и других представителей гражданского общества собрались в Гааге на конференцию под председательством Черчилля по приглашению Международного комитета движений за европейское единство. На конференцию прибыли, в том числе, заслуженные консерваторы – Гарольд Макмиллан, Франсуа Миттеран (тогда министр французского правительства), бывший премьер-министр Франции Эдуард Даладье, будущий канцлер Западной Германии Конрад Аденауэр, итальянский государственный деятель Алтьеро Спинелли и многие другие. Гаагский конгресс поэтому обладал потенциалом сделаться европейским эквивалентом Филадельфийского конгресса 1787 года, когда Соединенные Штаты получили центральное правительство и конституцию, позволившие преодолеть внутренние неурядицы и обеспечить надежную защиту от агрессии извне.

В отличие от отцов-основателей, впрочем, мужчинам и женщинам, которые собрались в Гааге, не удалось согласовать условия образования политического, экономического и валютного европейского союза. Они не смогли договориться о принципах единства Европы – должна ли та стать наднациональной структурой или просто получить общее правительство. Французы и многие другие политики Западной Европы поддерживали идею европейской федерации. Великобритания тоже сочувствовала стремлению к более плотному европейскому сотрудничеству, рассчитывая, что это придаст стране международный «вес» для глобального паритета с Соединенными Штатами и Советским Союзом.[1163] Но Лондон сопротивлялся любым попыткам покуситься на национальный суверенитет, отчасти из-за собственного Содружества наций, но главным образом потому, что, не пережив поражения и оккупации, британская общественность воспринимала европейское политическое объединение как желание «починить» то, что никогда не ломалось. Министр иностранных дел Эрнест Бевин ясно дал понять: сотрудничество и даже «духовную конфедерацию» британцы одобрят; полный политический союз их нисколько не прельщает.[1164] Надежды Вашингтона на то, что «план Маршалла» с его распределением помощи приведет к рождению федеральных европейских структур, не оправдались.

Переход к политике «сдерживания» имел далеко идущие последствия для стратегических интересов США и проистекавшей из этих интересов заботы об укреплении демократии. С одной стороны, теперь оказывалось гораздо меньше давления на диктаторов правого толка в Южной Европе и Латинской Америке, и через несколько лет Соединенные Штаты заключили сделку с Франко относительно использования американцами военно-морских и военно-воздушных баз в Испании.[1165] С другой стороны, решение противостоять СССР обернулось важнейшими последствиями для будущего западных зон оккупации Германии. «Не будет преувеличением сказать – заявил второй секретарь Форин Офис сэр Орм Сарджент, – что если Германия побеждена, это определит участь либерализма во всем мире».[1166] Именно поэтому считалось крайне важным создать такой политический порядок, который будет способен противодействовать советской «инфильтрации», достаточно сильный для того, чтобы внести вклад в оборону Запада в целом, и все же не заинтересованный в доминировании на остальной части Европы. По сути, это означало внедрение федеральной демократии в той или иной форме. Первым шагом в этом направлении стала официальная ликвидация государства Пруссия в 1947 году; державы-победительницы совместно заявили, что Пруссия «всегда олицетворяла элементы милитаризма и реакции в Германии». По Лондонскому соглашению (апрель – июнь 1948 года) французы неохотно одобрили создание независимой, пусть федерализованной, Германии.

Демократия и самоопределение были полезным оружием против Сталина в Европе, но в заморских колониях это оружие обратили против самих западных держав. В Индии политика ненасильственного сопротивления Махатмы Ганди заставила власти пойти на уступки, которые в 1947 году привели к распаду страны и обретению независимости ее «половинками». Населенные мусульманами территории на западе и в Бенгалии стали Пакистаном; остальные земли объединились в свободную Индию. Стратегические последствия индийской независимости были огромными: Великобритания лишилась «узловой точки», из которой оборона империи к востоку от Суэца финансировалась и пополнялась живой силой на протяжении жизни нескольких поколений. Лондон надеялся компенсировать эту потерю за счет эксплуатации, как выразился Бевин в начале 1948 года, «материальных ресурсов в остатках колониальной империи», а также за счет укрепления сотрудничества с доминионами и их белым населением. Австралия, например, согласилась поддержать усилия метрополии на Ближнем Востоке. Канада сообщила, что по-прежнему готова защищать европейский баланс сил. При этом доминионы все больше и больше искали собственный путь реализации большой стратегии. В частности, отражением этого стало учреждение блока АНЗЮС, союза «антиподов»[1167] и США, в котором не нашлось места Британской империи.

В сентябре 1947 года, под давлением еврейских террористов и арабских националистов, британцы объявили о своем намерении отказаться от мандата в Палестине и передать улаживание ближневосточных проблем Организации Объединенных Наций. Когда ООН в конце ноября 1947 года провозгласила разделение спорной территории на арабские государства и государство Израиль, еврейские переселенцы согласились выполнить эту резолюцию. Однако местное арабское население и соседние арабские государства выступили категорически против. В 1948 году развернулась полномасштабная война между сионистами и арабами; через несколько месяцев она завершилась сокрушительным поражением арабов. В результате на Израиль в мае 1948 года напали Ирак, Сирия, Ливан, Египет и Иордания. Опять-таки, Израиль победил, несмотря на международное эмбарго на поставку вооружений, поддержанное США и всеми западными державами. Сотни тысяч палестинских арабов бежали из страны или были высланы сионистами; этот горький опыт вошел в арабскую культуру как «Накба», то есть «катастрофа»;[1168] Западный берег реки Иордан был аннексирован Королевством Иордания. Новое государство было «европейским трансплантатом» в самом сердце Ближнего Востока. Его руководство составляли в основном евреи немецкого или восточноевропейского происхождения. Хотя местное население значительно превосходило их числом, еврейские поселенцы приняли европейские формы организации, воинского призыва и мобилизации, вследствие чего сумели собрать армию чуть многочисленнее палестинцев, располагая притом едва ли половиной численности населения. Израиль военизировался, не будучи милитаристским государством.[1169] «Не секрет, – заметил министр труда Мордехай Бентов вскоре после окончания военных действий, – что успех на войне зависит не только от побед на фронте, но и от свершений в тылу, а мобилизация в современных условиях боевых действий почти неизбежно должна быть тотальной».[1170]


Столкнувшись с объединенными усилиями Запада по сдерживанию СССР в Европе, Сталин отреагировал ужесточением политики в Центральной и Восточной Европе.[1171] Когда правительства восточноевропейских стран выказали большой интерес к «плану Маршалла» летом 1947 года, Сталин счел, что тем самым эти страны могут быть втянуты в орбиту западного влияния, и заставил их отказаться от американского предложения. В сентябре 1947 года он учредил Коминформ – организацию-преемника старого Коминтерна, – чтобы держать под контролем партии Восточной Европы и гарантировать соответствие деятельности международного коммунизма в целом интересам Москвы. Штаб-квартира новой организации находилась в югославской столице Белград. Однопартийная коммунистическая система была навязана всем странам Восточной и Центральной Европы к концу 1948 года. При этом Сталин не пытался устроить коммунистическую революцию во Франции или в Италии,[1172] поскольку, как он считал, это было бы преждевременно и подарило бы капиталистам предлог для уничтожения тамошних партий. Советский диктатор особое внимание уделял тому, чтобы избегать ненужных провокаций в регионах, которые считал периферийными. Он ясно дал понять, что намерен соблюдать свое «процентное соглашение» с Черчиллем и воздержаться от поддержки греческих коммунистов. Данное обстоятельство вызвало недовольство югославского лидера, маршала Тито. В июне 1948 года терпение Сталина лопнуло, не в последнюю очередь потому, что он не желал ввязываться в балканские распри в тот момент, когда все его помыслы привлекал Берлин. Тито объявили предателем, Югославию исключили из Коминформа, и два диктатора отныне сделались заклятыми врагами. Когда Тито сблизился с Западом ради сдерживания Сталина, он сам отказал в поддержке греческим коммунистам, сопротивление которых вскоре было сломлено.

По-настоящему важной оставалась, конечно же, Германия. В марте – апреле 1947 года на встрече Совета министров иностранных дел в Москве согласия достичь не удалось. Американцы, в частности, уже не демонстрировали готовности удовлетворять требования СССР о выплате репарации западными зонами оккупации; как утверждал видный республиканец Джон Фостер Даллес, эти выплаты «фактически превратят СССР в хозяина всей Германии, включая Рур, а за Германией последует вся Европа».[1173] Сталин справедливо воспринял создание «Бизонии», денежную реформу и внедрение «плана Маршалла» как шаги по подготовке к учреждению западногерманского государства и последующему воссоединению Германии под контролем Запада. Решительно настроенный помешать возникновению этой смертельной угрозы своим европейским амбициям, Сталин отозвал представителя СССР в Консультативном совете союзников в конце марта 1948 г. В конце июня, сразу же после денежной реформы, была установлена блокада: прекращена подача воды и электричества и закрыты все въезды в город – в контролируемые западными союзниками зоны Берлина. Этот шаг был направлен не столько на то, чтобы прогнать союзников из бывшей немецкой столицы, сколько на то, чтобы побудить их не принимать мер по привлечению Германии на свою сторону. Борьба за влияние в Центральной Европе вступила в новую, более интенсивную фазу.

Запад ответил ужесточением политики сдерживания, особенно в Центральной Европе. Транспортные самолеты союзников снабжали Берлин по воздуху всю зиму 1948/49 года и вынудили Сталина снять блокаду.[1174] В начале апреля 1949 года Соединенные Штаты, Канада, Великобритания, Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Норвегия, Дания, Исландия, Португалия и Италия совместно сформировали Организацию Североатлантического договора. Участники соглашения объявили, что «вооруженное нападение на одного или нескольких членов организации в Европе или Северной Америке будет рассматриваться как нападение на всех» и повлечет за собой «коллективную самооборону» всех участников НАТО. Иными словами, в Европе мирного времени произошла очередная геополитическая революция: теперь Соединенные Штаты (и Канада) выступали гарантом послевоенного территориального урегулирования, а давно признанная «общность судеб» Европы и Северной Америки получила международное правовое выражение. Договор был направлен в первую очередь против Советского Союза, но многие его участники также рассчитывали обезопасить себя от возрождения немецкого могущества. Британский генерал «Паг» Исмей, первый генеральный секретарь НАТО, саркастически заметил, что НАТО придумали, чтобы впустить американцев, отогнать русских и растоптать немцев.

Вскоре после этого западные союзники решили рискнуть и демократизировать Германию в качестве наилучшей стратегии недопущения сюда Сталина, а также «встроить» страну в общий фронт против коммунизма. В конце мая 1949 года американскую, британскую и французскую зоны оккупации объединили в Федеративную Республику Германии (или просто Западная Германия, это название быстро прижилось). Немецкую конституцию составили, по выражению одного из американских участников контактной группы, «с прицелом на международные задачи».[1175] Она предусматривала федерацию регионов со значительной автономией, гораздо более напоминавшую былые Германский Союз и Второй рейх, чем централизованные Веймарскую республику и Третий рейх. Это свидетельствовало отчасти о сохранении в Германии крепких традиций федерализма, а отчасти отражало стремление оккупационных властей, прежде всего французов, помешать появлению сильного немецкого государства. По той же причине новая республика должна была пока оставаться демилитаризованной. Чтобы не допустить «инфильтрации» Советского Союза в новое государство, немецкая конституция закрепляла право частной собственности, каковое эффективно исключало любое движение в направлении плановой экономики, и содержала статьи о гарантиях основных прав личности. Аналогично, приглашение присоединиться к новому Генеральному соглашению о тарифах и торговле (ГАТТ) избавляло Западную Германию от соблазна прибегнуть к экономическому протекционизму; она должна была интегрироваться в мировую экономическую систему. Внутренняя структура Германии и европейский баланс сил были, как всегда, тесно связаны.

Вопреки едва ли не всеобщему скептицизму, демократия в Западной Германии расцвела.[1176] Канцлер Конрад Аденауэр и его министр экономики Людвиг Эрхард принесли стране экономический бум, партийная система стабилизировалась, а в рамках «социальной рыночной экономики» трудовые отношения и перераспределение доходов регулировались настолько хорошо, что вызванные экономическими проблемами социальные беспорядки, которые погубили Веймарскую республику и призрак которых вновь возник после войны, остались в прошлом. Левые и правые объединились против тоталитаризма и коммунизма, а также (по крайней мере ретроспективно) против нацизма.[1177] Важнейшими для новой демократии вопросами были советская угроза и примирение с европейскими соседями. Поэтому Аденауэр принялся искать сближения с Францией; эта дипломатическая революция в итоге оказалась краеугольным камнем послевоенной европейской геополитики.[1178]

Противостояние между Сталиным и Западом, равно как и сохранявшиеся опасения по поводу немецкого реваншизма, являлись доминирующими факторами европейской и американской внутренней политики. Американские президентские выборы 1948 года сопровождались широкой дискуссией о месте Америки в мире и о последствиях сделанного выбора для общества и экономики. С точки зрения Гарри Трумэна выборы превратились, по сути, в референдум о доверии его тактике сдерживания. Напротив, лидер партии «прогрессистов» Генри Уоллес ратовал за компромиссную политику в отношении Советского Союза. Республиканцы переживали серьезный раскол между изоляционистами наподобие Роберта Тафта, именовавшего план Маршалла дорогостоящей глупостью, и интернационалистами наподобие будущего кандидата в президенты Томаса Дьюи, который одобрял тактику сдерживания. В ходе избирательной кампании республиканцы не смогли нанести сколько-нибудь ощутимых ударов по Трумэну или по его, как выразился Дьюи, «капитулянтской политике, которая швырнула 200 миллионов человек в Европе в объятия Советской России».[1179] К всеобщему удивлению, Трумэн выиграл выборы, одержав победу в том числе вследствие своего внешнеполитического курса и «решимости», продемонстрированной во время Берлинского кризиса.

Во Франции, с другой стороны, главное внимание уделялось возрождению немецкого могущества. В июле 1948 года массовые протесты против «соглашения Жоржа Бидо[1180]» и создания западногерманского государства привели к падению правительства; премьер-министром стал Робер Шуман. Итальянские выборы 1948 года ослабили позиции коммунистов, отчасти из-за их связей со Сталиным, отчасти же вследствие прямой поддержки американцами христианских демократов. В Великобритании правительство лейбористов и консервативная оппозиция были озабочены сохранением былой имперской власти; в одном из лейбористских документов утверждалось, что «сохранение статуса мировой державы для Великобритании… является предпосылкой проведения антисоциалистической внешней политики».[1181] Большую стратегию критиковали не только на межпартийных прениях, но и внутри обеих партий. Правящая Лейбористская партия, в частности, раскололась на тех, кто желал сближения с Москвой, и на сторонников сдерживания – впрочем, вторых становилось все больше. В 1947 году секретарь партии по международным делам Денис Хили опубликовал статью «Карты на стол», пламенный призыв «выглянуть за забор» и оказать реальное противодействие советскому «вторжению» в Восточную и Центральную Европу. А Бевин утверждал, что коммунизм следует не просто «отвергнуть по материальным соображениям», но и «отмести… как опровержение позитивной идеологии… гражданских прав и свобод».[1182] Британские социалисты могли поддерживать идеологическую равноудаленность от капитализма и коммунизма, однако не могли сохранять нейтралитет между свободой и диктатурой.

Развернувшаяся холодная война также определяла формирование европейских правительственных структур. В 1945 году англичане создали Объединенный комитет разведки для координации поступления стратегически важной информации на стол премьер-министра. Это был первый шаг в создании «тайного государства», призванного противодействовать советской подрывной деятельности и готовить Великобританию к худшему.[1183] Аналогичные структуры появились (или были воссозданы) во Франции. В обеих странах воинская повинность сохранилась и после окончания войны. Все эти события меркли, однако, по сравнению с теми, что происходили на противоположной стороне Атлантики. Политику сдерживания отчасти нивелировала программа внутренней мобилизации, которая предусматривала максимизацию американского могущества ради битв, ожидавших впереди. Федеральным законом о безопасности 1947 года был учрежден Совет национальной безопасности, в задачу которого входило консультировать президента по вопросам международных отношений и ситуации в мире в целом; вместе с Центральным разведывательным управлением, Объединенным комитетом начальников штабов и многими другими органами, которые работали независимо друг от друга, эту административную систему нередко уничижительно называли «государством национальной безопасности». Был одобрен проект закона о всеобщей воинской службе для молодых американских мужчин. Впервые в своей истории Соединенные Штаты переживали «милитаризацию мирного времени». Большое правительство,[1184] которое возникло в ходе реализации «Нового курса» и значительно расширилось в годы войны, продолжало действовать. Соединенные Штаты неуклонно превращались в европейское государство – не только с точки зрения геополитической ориентации, но и с позиций внутренней структуры и образа мышления власти.

Многие политики разочаровались в способности западных демократий эффективно сдерживать централизованные структуры Советского Союза. Денис Хили, например, предупреждал о «неоценимых преимуществах», которыми обладала Москва, игнорировавшая общественное мнение. Это обеспечивало Советскому Союзу «свободу проводить политику, основанную на научных расчетах и строго соответствующую меняющимся национальным интересам».[1185] Закон о национальной безопасности и создание Объединенного комитета разведки представляли собой попытки Вашингтона и Лондона так или иначе «компенсировать» это преимущество Москвы, но отсюда вовсе не следовало, что Соединенные Штаты или Великобритания намерены уподобиться противнику, с которым они сражались. В Америке, например, оставалась традиционно сильной неприязнь общественности и парламента к государству как таковому. Комитеты Конгресса строго контролировали государственные расходы, которые угрожали сильно урезать свободу исполнительной власти и сказаться на национальной безопасности в краткосрочной перспективе, но обещали сделать Соединенные Штаты надежным и могучим защитником своих ценностей и интересов общества в перспективе долгосрочной.[1186]

В предыдущие эпохи серьезные внешние вызовы стимулировали глубокие социальные перемены, необходимые для укрепления национальной стабильности. В начале холодной войны этого не происходило. Большинство западноевропейских государств было слишком озабочено проблемами восстановления экономики, чтобы задумываться о подготовке общества к следующей войне. В Соединенных Штатах, впрочем, нашлись те, кто утверждал, что вызов, брошенный Советским Союзом, требует свежего взгляда на положение афроамериканцев, особенно на юге, где они до сих пор подвергались унизительной дискриминации. Отчасти теми, кто выдвигал подобные идеи, руководил страх перед компартией, которая сможет использовать в своих целях «обиды» афроамериканцев; отчасти же ими двигало стремление сплотить все слои общества во имя предстоящей борьбы. Чернокожий американец Рой Уилкинс, исполнительный директор Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, заявил, что «выживание американской демократической системы в нынешнем глобальном конфликте идеологий зависит от силы, каковую она может обрести в умах, сердцах и душах всего народа». Уилкинс пояснял, что «негры жаждут перемен… не только ради того, чтобы сохранить и расширить свои права у себя дома, но и чтобы гарантировать свое участие в мировой борьбе против диктатур».[1187] Советы обычно использовали расовую дискриминацию для нападок на Соединенные Штаты, и это часто ставило американцев в неудобное положение в Германии, где чернокожие составляли свыше 10 процентов американских военнослужащих и где, как предполагалось, они должны были служить «послами демократии» против коммунизма и нацистской расовой ненависти.[1188] Сегрегированная армия, заметил сенатор Джейкоб Явитц, член Европейской комиссии при комитете по международным делам, изрядно мешает усилиям США в Германии «на этом главном фронте холодной войны».[1189] Освобождение американских негров, таким образом, оказывалось неразрывно связанным с борьбой за господство в Центральной Европе.

В мировом масштабе права человека тоже обсуждались чрезвычайно широко. В начале декабря 1948 года, едва ли через месяц после выборов в США, Организация Объединенных Наций опубликовала Всеобщую декларацию прав человека. В преамбуле утверждалось, что признание «достоинства, присущего всем членам человеческой семьи, и равных и неотъемлемых прав» является «основой свободы, справедливости и всеобщего мира». Это вытекало из того факта, что «пренебрежение и презрение к правам человека привели к варварским актам, которые возмущают совесть человечества» – явная отсылка к побежденному нацизму, – и иначе возможно «восстание против тирании и угнетения». Так или иначе, соблюдение прав человека рассматривалось не только как благо само по себе, но и как стратегия недопущения гражданских войн и войн между государствами. Возглавляло перечень свобод право на свободу от дискриминации, «без какого бы то ни было различия, как то: в отношении расы, цвета кожи, пола, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного, сословного или иного положения». Рабство, работорговля, полицейский произвол, задержания и депортации подлежали полному запрету. Международные последствия принятия этой декларации были противоречивыми. С одной стороны, декларация укрепляла позиции Запада в противостоянии со Сталиным в Европе. Европейская конвенция по защите прав человека, которую согласовали два года спустя, безусловно вдохновлялась императивами холодной войны.[1190] Более того, как указала вдова Рузвельта Элеонора, Советский Союз – который фактически подверг тюремному заключению собственное население и население своих сателлитов – оказывался особенно уязвимым перед признанием права на свободу передвижения – фундаментальным правом человека.[1191] С другой стороны, эта всеобщая декларация, в частности, заявлявшая о «самоопределении», могла быть использована колонизированными народами для того, чтобы бросить вызов европейским империям.

Международная ситуация 1947–1948 годов оказала немалое влияние на советскую внутреннюю политику. Многие послабления, сделанные в годы войны, теперь были отменены, поскольку режим чувствовал, что подвергается нападению со стороны Запада, и столкнулся вдобавок с «домашним» инакомыслием. Отступничество Тито привело к новому раунду внутрипартийных чисток, поскольку Сталин стремился избавить ряды партии от потенциальных «уклонистов». К концу десятилетия в ГУЛАГа насчитывалось больше заключенных, чем когда-либо до этого. Наиболее показательным внутриполитическим событием стала реакция режима на победу сионистов в Палестине в 1948 году, Сталин поддержал создание Израиля в пику Великобритании, но восторженный прием, который советские евреи оказали Голде Меир, первому послу Израиля в Москве, и собственная паранойя заставили советского диктатора заподозрить наличие «сионистко-американского» заговора. Сталин уверял, что «всякий еврей является националистом и агентом американской разведки».[1192] За следующие четыре года Советский Союз охватила волна антисемитизма: без малейших доказательств евреев-врачей обвинили в том, что они замыслили отравить Сталина; евреев-коммунистов убивали или сажали в тюрьму.[1193] Аналогичные события происходили в Восточной Европе, особенно в Чехословакии, где лидера еврейской партии Рудольфа Сланского обвинили в «троцкистском сионизме» и других преступлениях, более или менее явным образом связанных с его происхождением.[1194] Антисемитизм уверенно вернулся в международную повестку дня. Такова была еврейская «дилемма безопасности»: создание Израиля возродило тот самый антисемитизм, от которого евреи хотели защититься.


Сталин ответил на создание Западной Германии основанием Германской Демократической Республики в конце 1949 года. Продолжая свою текущую политику, советский диктатор не пытался разделить Германию навсегда – совсем наоборот. Создание ГДР призвано было обозначить альтернативный путь развития для всей страны. «Создается не восточногерманское государство и не правительство Восточной Германии, – говорилось в правоустанавливающем документе, – но правительство всей Германии». На данный момент, однако, ГДР должна была оставаться демилитаризованной, во всяком случае, для стороннего взгляда. Главная ценность Восточной Германии для Сталина заключалась в возможности тем самым воспрепятствовать ремилитаризации ФРГ. Таким образом, Западная и Восточная Германия оказались своего рода экспериментом: какая модель общественного развития и управления лучше всего в состоянии удовлетворить материальные, духовные и национальные потребности немецкого народа. Сталин также требовал ускорить разработку ядерной программы. В августе 1949 года Советский Союз обрел свою первую атомную бомбу, и, пусть его арсенал заметно уступает арсеналу Соединенных Штатов на протяжении многих лет, о призраке шантажа американской ядерной монополией можно было забыть.

Одновременно русские – которые довольно долго рассматривали остальной мир как нежелательное отвлечение от европейских дел – попытались оказывать давление на Соединенные Штаты в глобальном масштабе, чтобы заставить американцев ослабить «хватку» в Европе, прежде всего в Германии. В марте 1949 года, когда поражение в ходе Берлинского кризиса уже выглядело неизбежным, Сталин наконец согласился предоставить коммунистическому лидеру Северной Кореи Ким Ир Сену большое количество современных вооружений.[1195] В том же году Мао все-таки одержал победу в длительной гражданской войне в Китае и вынудил своего соперника Чан Кайши искать убежища на острове Формоза (Тайвань). Стремление восстановить позиции Китая на мировой арене – и тем самым отомстить западным державам за столетие «унижения» – являлось ключевым мотивом китайских коммунистов. Но не менее важной считалась миссия по распространению и экспорту марксизма. Мао намечал революционное преобразование китайского общества и желал «оделить» марксизмом соседние страны – как ради самого марксизма, так и потому, что не видел иного способа обезопасить собственное положение. По этой причине Мао, который нисколько не собирался «прощать» иностранцев, все же признавал Сталина идеологическим лидером мирового коммунизма.[1196] В своей риторике и политике он воспроизводил привычные европейцам коммунистические теории окружения и внешнего врага.[1197] Китайско-советский договор о дружбе был заключен в 1950 году, и Мао заявил, что «выбрал правильную сторону» в противостоянии Советского Союза и Запада. Новая Китайская Народная Республика, иными словами, руководствовалась локальными запросами и революционной повесткой, впервые озвученной в Германии почти сто лет назад. Центральная Европа пришла с местью на Дальний Восток.

В совокупности атомная бомба Сталина, «немецкая» политика СССР и утверждение воинствующего коммунизма в Восточной Азии потребовали от западных обществ новых усилий по мобилизации и милитаризации. В январе 1950 года Трумэн одобрил разработку еще более смертоносного ядерного оружия – водородной бомбы. Несколько месяцев спустя правительство Соединенных Штатов приняло директиву национальной безопасности (NSC 68), которая призывала – используя сугубо апокалиптическую терминологию – к существенному увеличению расходов на вооружение для надежного противодействий глобальному коммунистическому вызову. Косвенно ссылаясь на опыт политики «умиротворения», эта директива предостерегала от «неуклонного отступления под давлением», вследствие которого Советский Союз обретет господство над «евразийскими просторами».[1198] В документе ощущалось явное влияние воззрений Макиндера.

Главным полем битвы оставалась Европа. «Скоординированное» наступление Кремля, которого опасались в Азии, рассматривалось сквозь европейские линзы. В Северной и Восточной Азии эти опасения вынуждали поддерживать режимы наподобие Гоминьдана Чан Кайши на Тайване и диктатуры Ли Сын Мана в Южной Корее, чтобы помешать распространению «коммунистической агрессии» изнутри и извне. Вашингтон, безусловно, охотно поддержал бы аналогичные силы и в европейских колониях Индокитая, в Индонезии и Малайе, при условии, что те получат легитимность, которую утратили имперские власти. Несмотря на это, Соединенные Штаты одобряли попытки Великобритании, Франции и Голландии сохранить свои колониальные империи, поскольку США требовалось европейское сотрудничество на «центральном фронте» против Сталина. Государственный департамент разъяснял, что «Нидерланды являются проводником американской политики в Европе… Нынешнее голландское правительство окажется серьезно ослабленным, если Нидерланды не сумеют сохранить свои обширные владения [в Индонезии], а политические последствия краха нынешнего голландского правительства, по всей вероятности, будут фатальными для позиций США в Западной Европе».[1199] Словом, Европа, особенно Германия, затмевала все остальное.

Ситуация обострилась в конце июня 1950 года, когда Ким Ир Сен внезапно напал на Южную Корею, с одобрения Сталина, хотя и не по наущению последнего. Вашингтон и в особенности западноевропейские столицы это нападение потрясло, поскольку все сочли, что данное событие предвосхищает глобальную акцию, которая ставит под угрозу западную демократию, прежде всего в Европе. Канцлер Западной Германии Конрад Аденауэр был, например, в этом абсолютно убежден. Именно вследствие этого Соединенные Штаты немедленно направили свои войска на защиту терпевшей поражение Южной Кореи. Министр иностранных дел Франции Робер Шуман, ревностный сторонник европейской интеграции, отреагировал на новость об американской интервенции с видимым облегчением: «Слава богу, повторения прошлого не произойдет»[1200] (он имел в виду 1930-е годы). Вскоре Соединенные Штаты убедили Организацию Объединенных Наций поддержать войну против кимирсеновской Демократической Народной Республики Корея; такова была первая военная операция новой международной организации. Великобритания и Австралия отправили в Корею значительные силы; Франция, Бельгия, Нидерланды, Греция и Турция также присоединились к операции. Западная же Германия попросту не располагала собственной армией. Западные страны вовсе не защищали южнокорейского диктатора Ли Сын Мана, а поднялись на «всемирную борьбу» с коммунизмом, который, как уверяли, быстро поглотит Европу, если его не остановить на Дальнем Востоке.

Поскольку существенная часть американских сил теперь находилась в Азии, понадобились новые войска, чтобы обеспечить сдерживание Советского Союза вдоль Рейна и Эльбы. Иными словами, требовалась некая форма постоянного европейского сотрудничества в сфере обороны, подразумевавшая использование ресурсов Великобритании, Франции, Бельгии, Голландии и Италии – либо вооружение Западной Германии (либо комбинацию того и другого). Следующие пять лет европейскую геополитику и внутреннюю политику европейских стран преимущественно определяли эти взаимосвязанные факторы. Нужна ли для сдерживания Советского Союза сильная Германия, при всех потенциальных опасностях ее усиления для соседей? Или же следует «разбавить» немецкую силу посредством той или иной наднациональной европейской интеграции, в результате которой немцы, подобно прочим европейцам, будут вынуждены пожертвовать своим суверенитетом? Немецкая экономика стремительно восстанавливалась в начале 1950-х годов (знаменитое Wirttschaftswunder[1201]) и к концу 1951 года уже опередила британскую, а потому было очевидно, что рано или поздно эта финансовая мощь будет конвертирована в политическое и военное могущество; оставалось лишь понять, когда именно это случится и возможно ли контролировать Германию ради общеевропейского блага.

Точка зрения Вашингтона была ясна.[1202] Только политически и стратегически объединенная Европа – по крайней мере Западная Европа – способна согласованными усилиями мобилизовать экономические, военные и моральные силы, чтобы остановить Сталина и облегчить «бремя» США. Центральным условием военной части этой программы являлась ремилитаризация Германии, в одностороннем порядке или в рамках более широкого процесса политической интеграции. «Невозможно обеспечить безопасность Западной Европы, – утверждал госсекретарь США Дин Ачесон, – без использования потенциала Германии». Но следовало решить, будет ли Германия «интегрирована в западноевропейскую систему или заново обретет могущество самостоятельно».[1203] В сентябре 1950 года США поэтому направили в Европу пополнения, а Великобритания и Франция согласились на создание достаточно многочисленного западногерманского воинского контингента в подчинении НАТО. Одновременно Вашингтон принимал меры по реализации «европейского проекта» как способа контролировать Германию. В апреле 1950 года Джон Макклой, бывший верховный комиссар США в Германии, предупредил, что «не существует никакого решения немецкого вопроса без реального объединения Европы».[1204] Если коротко, европейская интеграция была призвана послужить «двойному сдерживанию», то есть рассматривала своими «целями» Германию и Советский Союз.

Соединенные Штаты оказывали «европейскому проекту» не только крепкую дипломатическую поддержку, но и обширное тайное финансовое содействие. Новообразованное Центральное разведывательное управление и, в меньшей степени, британская Секретная служба финансировали широкий фронт политических и культурных мер во имя европейской интеграции – или, по крайней мере, более тесного сотрудничества.[1205] Среди этих мер – поддержка «антимосковских» профсоюзов, антикоммунистических либералов и левых, Конгресса культурной свободы (1950) для интеллектуалов, радио «Свободная Европа» в Мюнхене (основано в 1951 году),[1206] тайного «Бильдербергского клуба» (основан в 1952 году) и СМИ наподобие «Дер Монат» Мелвина Ласки (с 1948 года), которая издавалась в знаковом для европейского противостояния городе Берлин, а также весьма популярного журнала «Энкаунтер» (основан в 1953 году). Неофициально отдел информационных исследований британского министерства иностранных дел субсидировал издание «Фермы животных», этой сокрушительной критики Джорджем Оруэллом советского коммунизма.[1207] Консерваторы, левые и либералы объединились, чтобы защищать не столько капитализм – многие из них до сих пор цеплялись за идею «третьего пути» между американской и советской экономическими «крайностями» – сколько «европейские ценности», такие как демократия, свобода слова и гражданские права. Европейская конвенция о защите прав человека, которую европейские консерваторы отстаивали столь же рьяно, как и либералы и левые антикоммунисты, была подписана в 1950 году конкретно для укрепления «духа» Запада в период холодной войны.[1208] Развернулась война за «душу» Европы, в первую очередь за душу Германии.

В мае 1950 года министр иностранных дел Франции Робер Шуман предложил ввести совместное франко-немецкое управление угольными и стальными ресурсами. Очевидно представляя собой форму экономической рационализации, эта схема на самом деле предусматривала переход военного потенциала Германии под многосторонний контроль. «Объединенную Европу не удалось создать ранее [до 1939 года], – заявил Шуман, – и в итоге мы получили войну». Фактически Париж хотел «европеизировать» Германию прежде, чем та «германизирует» Европу. Великобритания, как и ожидалось, отнеслась к этой идее скептически, отчасти потому, что не была готова жертвовать своим суверенитетом, а отчасти потому, что британская экономика по-прежнему в значительной степени ориентировалась на Содружество и империю, которые обеспечивали более половины британского экспорта в 1951 году, причем баланс распределялся между Западной Европой и Соединенными Штатами.[1209] Правительство ФРГ, которое возглавлял Конрад Аденауэр, поддержало план Шумана, поскольку усмотрело в нем способ возвращения своей стране былого международного статуса, а также искренне веруя в «общую судьбу» европейских государств. Вашингтон поначалу испытывал определенные сомнения, потому что предложенный «европейский картель» мог оказаться опасным конкурентом американской промышленности, но политические и стратегические преимущества тесного европейского сотрудничества были столь привлекательны, что США одобрили этот вариант; более того, американские специалисты помогали Шуману проработать детали общей схемы.[1210] Так, в 1951 году родилось Европейское объединение угля и стали (ЕОУС); это был первый важный шаг на пути к политическому объединению.

Сутью проекта ЕОУС являлась, вопреки названию, совместная оборона. Соблюдения национальных экономических интересов и заботы о единой «европейской цивилизации» было недостаточно. Лишь страх перед советским вторжением и – в меньшей, но все же ощутимой степени – перед немецким реваншизмом мог побудить хорошо «отлаженные» государства наподобие Франции, Бельгии, Нидерландов, Италии и, возможно, даже Великобритании отказаться от суверенитета или пожертвовать им частично. В конце октября 1950 года премьер-министр Франции Рене Плевен отреагировал на давление со стороны США, которые настаивали на ремилитаризации Германии, предложением об учреждении Европейского оборонительного сообщества (ЕОС). Это предложение подразумевало «полное объединение армий и вооружения под началом единой европейской политической и военной инстанции», причем малочисленный немецкий контингент рекомендовалось использовать на центральном участке фронта. В конце мая 1952 года, с одобрения и при поддержке США, Франция, Италия, Западная Германия, Нидерланды, Бельгия и Люксембург подписали договор о совместной обороне.[1211] Поначалу возражала только Великобритания, которая отвергала это соглашение как неприемлемое покушение на национальный суверенитет. В марте 1953 года страны – участницы ЕОС составили черновик договора об учреждении общеевропейского наднационального органа – Европейского политического сообщества (ЕПС), – которому передавалось бы руководство совместной обороной и ЕОУС. Структура ЕПС включала Исполнительный совет в составе премьер-министров стран-участниц, суд, Экономический и Социальный советы, а также двухпалатный европейский парламент, первую палату которого составляли депутаты, избираемые прямым национальным голосованием, а вторую – сенаторы, представляющие все «народы» государств-участников. По сути, ЕОС и последующая политическая интеграция Европы означали появление «теневого» правительства.[1212] За очень короткий период времени парламенты Бонна и стран Бенилюкса ратифицировали это соглашение; итальянский парламент не спешил, но ожидалось, что он последует примеру коллег. Словом, «континентальные» западноевропейцы вплотную приблизились к созданию союза, который позволит им преодолеть былую рознь и образует общий фронт против советского коммунизма.

Москва наблюдала за этими событиями с нарастающей тревогой. Со времен «крестовых походов» Наполеона и Гитлера против России она воспринимала политическое и военное объединение континента как потенциальную угрозу для себя, а перспектива ремилитаризации Германии виделась смертельной опасностью.[1213] «Американцы вовлекут Западную Германию в Атлантический пакт, – предупреждал Сталин восточногерманских коммунистов в начале апреля 1952 года. – Они создадут западногерманскую армию. Аденауэр у американцев в кармане, как и все бывшие фашистские генералы. На самом деле в Западной Германии формируется независимое государство».[1214] Советы поэтому предпринимали всевозможные шаги для недопущения реализации планов по совместной европейской обороне. Они пытались играть на страхах Великобритании и Франции в отношении ремилитаризации Германии. Они требовали от европейских коммунистов, прежде всего от французов и итальянцев, заблокировать принятие национальными парламентами соответствующих законов. На дипломатическом фронте Москва развернула «мирное наступление», призванное показать, что в современных условиях в ЕОС нет необходимости. Наконец, когда французы потерпели очевидную военную неудачу в Индокитае, Советский Союз недвусмысленно увязал свою поддержку для «спасения лица» Франции на мирных переговорах в Женеве с отказом Европы от ЕОС.

Основной целью советской пропаганды являлась ФРГ. СССР исходил из убеждения, что, если удастся «оторвать» ФРГ от остального Запада, самой идее ЕОС будет нанесен фатальный удар. Действовать при этом следовало оперативно, поскольку уже становилось понятно, что попытка использовать ГДР в качестве «магнита» для привлечения немецких националистов провалилась. Режим Ульбрихта в Восточном Берлине явно не вдохновлял немцев, чьи материалистические аппетиты вполне утоляло «экономическое чудо» в Западной Германии. Кроме того, режим не прельщал их и духовно, ибо олицетворял диктаторское коммунистическое правление, подкрепленное советскими танками. Миллионы немцев стремились в западном направлении, и лишь тонкая струйка двигалась на восток. «Пористая» граница, которую собирались эксплуатировать для проникновения в западные зоны оккупации, превратилась, образно говоря, в незаживающую рану, через которую ГДР обескровливалась демографически. Чтобы лишить Аденауэра и американцев предлога для ремилитаризации Западной Германии, Ульбрихту разрешили создать лишь малочисленные полицейские военизированные формирования. Эти силы целиком сосредоточились на внутренних репрессиях и были слишком слабыми, чтобы иметь какую-либо ценность для Красной Армии. Ульбрихт, если коротко, сделался обузой, тем паче что сам он все чаще открыто рассуждал о намерении управлять ГДР без потенциального слияния двух Германий в единое нейтральное и демократическое государство.[1215] «Базис», который формировал «немецкую политику» Сталина на заключительном этапе Второй мировой войны, стремительно разрушался.

В начале марта 1952 года советский диктатор предпринял последнюю попытку вырваться из тупика. В последовательности дипломатических нот – которые вошли в историю как «сталинские ноты» – он предложил Западу сделку. В обмен на демилитаризацию и нейтралитет Германии СССР соглашался вывести собственные оккупационные силы и допустить объединение двух Германий. Это было далеко от «оптимального решения», к которому Сталин стремился после 1945 года, но сулило очевидную выгоду – освобождение от обузы в лице режима Ульбрихта – и вынуждало союзников пожертвовать преуспевающей Западной Германией. Ноты демонстративно рассылались всем трем державам с зонами оккупации, но истинным их адресатом были правительство в Бонне и широкая общественность ФРГ; Сталин по-прежнему пытался сыграть на «националистических инстинктах». Однако Аденауэр отказался играть в эту игру.[1216] Вместо этого он ускорил темпы перевооружения и стал далее укреплять связи Федеративной Республики с Западом (процесс получил название Westbindung[1217]). Канцлер убеждал союзников в том, что немецкий милитаризм умер вместе с Гитлером и сословием юнкеров, но немецкие военные традиции могут послужить «делу Запада».[1218] В апреле 1951 года, например, Аденауэр заявил, что вермахт прошел войну с «незапятнанной честью», и в каждом выступлении подчеркивал значимость немецкого сопротивления. С его точки зрения, он, возможно, искажал историю, зато делал хорошую политику. Одновременно он старался обелить репутацию Германии во всем мире, и особенно среди евреев. Именно поэтому канцлер ФРГ сосредоточился на установлении партнерских отношений с Израилем, а в 1952 году одобрил финансовое возмещение за преступления нацистов против евреев.[1219] С учетом всего этого Аденауэр отверг советские предложения, обозначив тем самым отказ от политики «метаний» между двумя лагерями ради публичной демонстрации приверженности к интеграции с Западом.

Раздосадованный Сталин ударился в другую крайность. Он избавил ГДР от участия в разрушительной программе индустриализации, огосударствления собственности и однопартийности, которой следовали прочие европейские сателлиты СССР, чтобы успокоить западногерманских националистов; но теперь, в июле 1952 года, Ульбрихту приказали приступить к «строительству социализма». Объявленное с большой помпой Социалистической единой партией Германии, это означало возведение большего числа заводов, дальнейшую экспроприацию «буржуйских» предприятий, гонения на церковь, а также официальное создание восточногерманских воинских формирований, пусть и не армии как таковой. Результат оказался полной противоположностью надеждам Сталина. Вместо того чтобы укрепить власть Ульбрихта, меры привели к тому, что исход беженцев из ГДР фактически удвоился, восточные немцы рвались на запад по экономическим и политическим причинам. Дезертирство процветало даже в силах безопасности. Уже не могло идти речи о том, чтобы использовать республику Ульбрихта в качестве витрины достижений социализма. Советская разведка откровенно докладывала, что ГДР больше не имеет «ни малейшей привлекательности для граждан Западной Германии».[1220]

Резкий рост международной напряженности в связи с корейской войной, процесс европейской военной интеграции и события в Германии оказывали серьезное влияние на внутреннюю политику в Европе и Соединенных Штатах.[1221] Все это широко обсуждалось в 1952 году в ходе американской президентской кампании. Решение бывшего командующего союзными силами в Европе и командующего силами НАТО в Европе Дуайта Эйзенхауэра баллотироваться во многом проистекало из убеждения, что республиканский кандидат Роберт Тафт, сторонник «азиатского крена», игнорирует коллективную безопасность и необходимость перевооружения. Эйзенхауэр утверждал, что лишь он сумеет спасти НАТО и что Германией – «призом в нынешней международной игре», как он выразился в марте 1952 года – противники по выборам пренебрегают.[1222] Эйзенхауэр обещал «пойти в Корею» и завершить конфликт, который все больше воспринимался как «неправильная война не в том месте, не в то время и с неправильным врагом», по замечанию председателя Объединенного комитета начальников штабов, генерала Омара Брэдли.[1223] Еще Эйзенхауэр клялся «отпугнуть Советы» из Европы. Он победил на выборах с большим перевесом. В Советском Союзе вопрос о том, как справиться с ухудшающейся ситуацией в Германии, оказался в верхней части политической повестки дня после смерти Сталина в начале марта 1953 года.[1224] Правящая тройка его преемников – Георгий Маленков, Лаврентий Берия и Никита Хрущев – резко изменила курс в отношении ГДР и заставила Ульбрихта ослабить репрессии. Ему было приказано также немедленно прекратить «программу строительства социализма», в том числе отказаться от коллективизации в сельской местности. Этот шаг, инициированный министром внутренних дел Берией, был призван сократить поток беженцев на Запад. Всего несколько месяцев спустя он обернулся непредвиденными последствиями. Новые указания из Москвы раскололи немецких коммунистов на тех, кто, подобно Рудольфу Гернштадту, поддерживал объединение с Западом, и на окружение Ульбрихта, который опасался, что им пожертвуют ради стратегического усиления СССР. 17 июня 1953 года восточногерманские рабочие воспользовались новыми свободами и вышли на демонстрацию, требуя улучшения условий труда и даже объединения Германии. Ульбрихту в итоге пришлось обратиться к СССР с просьбой о вмешательстве, и это привело к многочисленным жертвам и появлению новых пятен на репутации Советского Союза. «Немецкая политика» Москвы в очередной раз провалилась. В конце того же месяца Берию арестовали по сфабрикованным обвинениям и казнили. У его падения имелось множество причин, прежде всего опасения, что он намерен расправиться со своими товарищами по партии, но именно провал «немецкой стратегии» Берии позволил врагам свергнуть прежде могущественного министра. Два года спустя Хрущев избавился от своего главного (после Берии) соперника, Маленкова, который был вынужден уйти в отставку с поста премьер-министра. В ЦК КПСС его обвиняли в сотрудничестве с Берией и одобрении либерализации политики в ГДР. Возвышение Хрущева к власти в Советском Союзе, другими словами, происходило на фоне борьбы за отстаивание жизненно важных интересов СССР, особенно в Германии.

В самой Западной Германии внешняя политика также определяла внутреннюю политическую поляризацию. Партии в составе правящей коалиции – умеренно консервативные Христианско-демократический союз (ХДС) и «Свободные демократы» (СвДП) – поддерживали ремилитаризацию и западную ориентацию Германии. Впрочем, находились и отдельные «диссиденты», например, министр внутренних дел в кабинете Аденауэра Густав Хайнеманн, который ушел в отставку в 1950 году из-за разногласий по поводу ремилитаризации, поскольку опасался новой войны и поскольку считал, что ремилитаризация ФРГ губительно скажется на перспективах немецкого единства. Другая крупная партия – номинально считавшиеся марксистами социал-демократы (СПГ) – категорически возражала против внешней политики Аденауэра, которого они обвиняли в том, что он «закрепляет» раздел Германии. Лидер СПГ, яростный ветеран Первой мировой войны Курт Шумахер, прилюдно назвал Аденауэра «канцлером на содержании у союзников». Немецкая общественность уважала Шумахера; вдобавок было распространено мнение, что предложения Сталина по объединению Германии следует хотя бы рассмотреть. Многие скептически относились к идее ремилитаризации и нередко формулировали свою позицию как «без меня» («ohne Mich»). В конце концов все же большинство одобрило внешнюю политику канцлера и приняло как данность, что Германия должна внести свой военный вклад в собственную безопасность. В начале сентября 1953 года Аденауэр одержал сокрушительную победу на федеральных выборах с громадным перевесом голосов. Разумеется, в первую очередь это было признание успеха его экономических мер, но также свидетельствовало об одобрении его непоколебимой приверженности Западу.

Британская политика тоже в значительной мере формировалась под влиянием нового витка международной напряженности после 1950 года. Резкий рост расходов на оборону (около 12 процентов ВНП) связывался с необходимостью трат на заморские базы, продолжением войны в Корее, разработкой атомной бомбы (та появилась у англичан в 1950 году) и защитой от возможного советского вторжения в Европу. Это вынуждало правительство к болезненным шагам по сокращению других государственных расходов. Когда весной 1951-го канцлер казначейства Хью Гейтскелл предложил ввести налог на стоматологическую и офтальмологическую помощь, чтобы покрыть затраты на перевооружение, министр труда Бевин подал в отставку в знак протеста. Его поддержали левые – Майкл Фут и Гарольд Уилсон. Лейбористская партия оказалась в глубоком кризисе. Правда, меры Гейтскелла не принесли результата, поскольку в сентябре 1951 года Великобритания столкнулась с кризисом платежного баланса, который во многом спровоцировало как раз увеличение расходов на оборону (не в последнюю очередь колоссальная стоимость содержания экспедиционного корпуса на Рейне).[1225] Приблизительно тогда же Великобритании официально уступила Германия с точки зрения экономических показателей.[1226] В октябре 1951-го лейбористы потерпели поражение на всеобщих выборах, на которых главным вопросом была внешняя политика – непопулярная война в Корее, расходы на перевооружение и слабость позиций на британском Ближнем Востоке. Сами лейбористы называли себя «партией мира», которая должна спасти нацию от кровожадных тори; консерваторы в ответ сетовали на падение международного авторитета Великобритании и осуждали политику «умиротворения» врагов. «Чей палец на [ядерном] курке?» – задавалась вопросом пресса. С конца 1951 года это в очередной раз оказался палец консервативного премьер-министра Уинстона Черчилля.

Поляризация британской внутренней политики вследствие международной напряженности и вопросов обороны усилилась в начале 1950-х годов. Полномасштабные бои развернулись из-за Германии.[1227] Доминирующие антикоммунисты, такие как Хили и Гейтскелл, решительно поддерживали НАТО и были готовы согласиться с ремилитаризацией ФРГ при условии введения многостороннего контроля. Они отмечали, что ЕОС учитывает давний социалистический принцип преодоления «узких» национальных предубеждений и предрассудков. Гейтскелл предостерегал группу профсоюзных лидеров в 1952 году, что если демократические государства «разделятся на благо Сталина», они «падут одно за другим, как пали перед Гитлером».[1228] Сторонники взглядов Гейтскелла были заодно с американцами не потому, что их подкупило ЦРУ, но потому, что они были убеждены: Вашингтон по-прежнему предлагает наилучшую защиту для «институтов свободы». Существенное меньшинство членов Лейбористской партии, однако, с подозрением относилось к тому, что они полагали американским разжиганием войны и американским материализмом. Они также были против создания новой немецкой армии под эгидой ЕОС или любым другим прикрытием. Если отношение к Соединенным Штатам, как правило, определялось идеологическими соображениями, то вопрос о том, как воспринимать Германию, вышел за пределы традиционного разделения на правых и левых: двумя наиболее упорными противниками ремилитаризации Германии были «левый» Бевин и Хью Далтон, убежденный выразитель правых взглядов.[1229] В 1954 году съезд Лейбористской партии все-таки одобрил ремилитаризацию Германии, но лишь благодаря «блокирующему голосу» профсоюзов, который позволил одолеть скептиков.

Победа Эйзенхауэра на выборах ознаменовала новый курс американской внешней и оборонной политики. В драматическом телеобращении вскоре после вступления в должность в 1953 году госсекретарь США Джон Фостер Даллес указал на карту, демонстрируя обширное пространство от Германии до Восточной Азии, включая территории СССР и Китая, где «полностью господствуют русские коммунисты».[1230] Он предупредил, что Москва не просто проводит политику «окружения» против Запада; население «коммунистического мира» выросло вчетверо после Второй мировой войны, с 200 миллионов до 800 миллионов человек. Большая часть ресурсов Евразии находится в руках враждебных сил. Словом, налицо воплощение макиндеровской теории «хартленда» в новом обличье. Сдерживания поэтому уже не достаточно: требуется активная политика, чтобы «откатить» Советы обратно и предотвратить медленное удушение свободного мира. Идеология и стратегия тесно увязывались; Совет национальной безопасности заявил, что долговременное советское господство в Восточной Европе «представляет собой серьезную угрозу для безопасности Западной Европы и Соединенных Штатов». По этой причине Вашингтон подтвердил свою традиционную политику «признания права всех народов на независимость и управление по собственному добровольному выбору». Ликвидация советских сателлитов посему трактовалась как насущная задача Соединенных Штатов.[1231] Публичные речи и радиопередачи звучали повсюду, против Восточного блока велась психологическая война. В союзники привлекли даже исламистов, в которых Вашингтон видел рычаг давления на Советский Союз в Центральной Азии и на Кавказе. ЦРУ начало поддерживать мусульманских активистов, таких как Саид Рамадан, фактический министр иностранных дел «Братьев-мусульман», а также спонсировало строительство мечети в Мюнхене, где предполагалось собирать «лишенных страны» мусульман – противников «безбожного коммунизма».[1232]

В странах третьего мира при этом администрацию Эйзенхауэра и правительства Западной Европы ожидало столкновение с резким противоречием между идеологией и Realpolitik. «Полезные инструменты» самоопределения и прав человека, которые оказывались столь эффективными для сплочения своих наций и мобилизации против советского владычества в Восточной Европе, били бумерангом по европейцам и американцам. В Африке и Азии местные националисты прибегали к этим инструментам против «европейских империалистов». Более того, когда администрация США приступила к систематическому «заигрыванию» с авторитарными режимами Латинской Америки, Ближнего Востока и Азии, дабы подавить народные движения, которые будто бы находились под советским или китайским влиянием, она сама стала уязвимой для аналогичных обвинений. Империи, некогда весомый европейский актив, сделались теперь пассивом для Европы, а глобальные военные обязательства Вашингтона ослабляли не только военную силу Америки, но и ее моральный авторитет в Европе.

Другим фактором большой стратегии Эйзенхауэра являлась потребность сократить бюджетный дефицит, чтобы гарантировать долгосрочное экономическое процветание, от которого зависела безопасность США. Подобно многим республиканцам и либертарианцам, президент также опасался, что «машинерия» военно-промышленного комплекса – это выражение первым употребил именно Эйзенхауэр – со временем «проглотит» те свободы, которые президент обязывался защищать. Поэтому новый президент поспешил закончить дорогостоящую войну в Корее, которая наконец завершилась в июле 1953 года. Эйзенхауэр, кроме того, сократил расходы на обычные силы и попытался восполнить недостаток мощи за счет упора на развитие ядерных сил. Эта стратегия – «Новый взгляд», или директива СНБ 162/2, – получила закрепление в директиве НАТО MC 48, которая предусматривала реакцию на нападения СССР в форме «массированного удара возмездия». Различные предложения по разоружению, исходившие от президента, являлись фактически пиар-акциями, рассчитанными на обман Советского Союза. Главным фокусом для этой политики ядерного «возмездия» и сокращения расходов бюджета оставалась Европа, в особенности Германия. Ведь данная политика виделась возможной, только если НАТО или ЕОС укрепят свои позиции с точки зрения как обычных, так и, если это возможно, ядерных вооружений. Поэтому администрация Эйзенхауэра решительно поддерживала европейскую интеграцию, в первую очередь военное сотрудничество; госсекретарь Даллес финансировал деятельность Жана Монне, председателя ЕОУС и одного из ведущих интеграционистов континента со времен Второй мировой войны. Европейское оборонительное сообщество казалось отличным решением как «советской проблемы», так и «вызывавшей постоянную озабоченность президента ремилитаризации Германии, подразумевавшей воссоздание национальной армии и немецкого генерального штаба». Эйзенхауэр сообщил британцам и французам в декабре 1953 года, что ЕОС «не только лучшая, но и единственная надежда на решение немецкого вопроса, ведь без Германии НАТО не устоит».[1233]

Внутренняя политика Франции постоянно вызывала раздражение администрации Эйзенхауэра. В июне 1954 года силы Хо Ши Мина, вьетнамского националиста и коммунистического лидера, победили французов при Дьенбьенфу. Эйзенхауэр отверг просьбы Франции о помощи и отказался от прямого военного вмешательства. Правительство Пьера Мендеса-Франса пришло к власти в стране с «наказом» завершить войну, и Женевские соглашения в конце июля подвели итог данному этапу конфликта. Франция отказывалась от своих владений в Индокитае. Лаос и Камбоджа становились независимыми государствами. Вьетнам поделили на коммунистический Север, который «опекали» Советский Союз и Китай, и на поддерживаемый США режим правого толка на юге (Республика Вьетнам).

Но именно в Европе влияние французской политики ощущалось наиболее остро. Уход из Индокитая значительно уменьшил интерес страны к следованию американской «дудке» в Европе, особенно в отношении ремилитаризации ФРГ и интеграции континента. Более того, смерть Сталина побудила говорить о снижении советской угрозы. В ходе страстных дебатов в Национальном собрании критики обрушились на ЕОС, поскольку это соглашение не давало надежных гарантий относительно возможности возрождения немецкого милитаризма,[1234] не в последнюю очередь из-за того, что Великобритания отказалась войти в число участников. Последующее голосование в конце августа 1954 года отвергло ратификацию соглашения – очевидным, хотя и не подавляющим, большинством голосов. Если коротко, Франция сказал «нет». ЕОС, а вместе с ним военная интеграция Европы умерли, не успев родиться. Так или иначе, «единой Европе» не суждено было сделаться могучим союзом на принципах, которые объединили тринадцать американских колоний в конце 1780-х годов.

Поражение ЕОС определяло европейскую геополитику до конца десятилетия. Великобритания воспользовалась возникшим политическим вакуумом и обрела контроль над «европейским проектом».[1235] В конце октября 1954 года Великобритания, Франция, Германия, Греция, Италия, Люксембург, Нидерланды, Португалия и Испания собрались на конференцию под председательством британского министра иностранных дел Энтони Идена и согласовали «действия по достижению единства и стимулированию постепенной интеграции Европы»; в мае следующего года пакт получил официальное название Западноевропейского союза (ЗЕС). В отличие от наднациональных ЕОС и ЕПС, эта форма межправительственного сотрудничества была приемлемой для Лондона. Германия в очередной раз стала «козырной картой» на европейском столе, и ее таким образом «утешили» за провал ЕОС. Суверенитет Германии при этом оставался весьма спорным вопросом, вследствие постоянных французских требований. Аденауэра вынудили подписать одностороннюю декларацию, отрицавшую всякий интерес Германии к ядерному и химическому оружию, к разработке управляемых ракет, а также к созданию крупных морских и воздушных соединений вне рамок и контроля ЗЕС. Сфера применения немецких войск ограничивалась, союзные контингенты по-прежнему оставались в Германии на постоянной основе – чтобы не только сдерживать Советский Союз, но и не допустить новую «германскую агрессию». Союзники наделили себя правом на интервенцию для защиты демократии в Западной Германии, для воспрепятствования производству химического или ядерного оружия или попыткам Бонна добиться воссоединения Германии силой. Будущее политических свобод в Западной Германии объявлялось неотъемлемым элементом безопасности Западной Европы.

Жан Монне был настолько травмирован отказом французского парламента ратифицировать ЕОС, что пришел к выводу: единство возможно только за счет тайного сотрудничества правительств основных европейских держав в экономике и в других сферах. В 1955 году он основал Комитет Соединенных Штатов Европы, куда вошли ведущие христианские демократы, социалисты, либералы и лейбористы. В том же году страны – участницы ЕОУС встретились в сицилийском городе Мессина в начале июня, чтобы укрепить наднациональные экономические связи. Министры иностранных дел Франции, Германии, Италии и стран Бенилюкса договорились сформировать таможенный союз – более известный как «Общий рынок» – и объединить системы транспорта и гражданской атомной энергетики. Великобритания, которая не была членом ЕОУС, тщетно пыталась пропагандировать куда более «рыхлую» по структуре ассоциацию свободной торговли. Британцы утверждали, что грядущий экономический союз разобщит Западную Европу и вовсе не поможет сдерживать Бонн – напротив, как выразился один чиновник, он обеспечит «средства восстановления гегемонии Германии».[1236] Этот шаг ознаменовал начало распада организаций, которые сводили воедино все предыдущие союзы – уния Англии и Шотландии, американская конституция и хартия Второго рейха: экономический союз сам по себе, военная интеграция – отдельно.

Вашингтон продолжал содействовать ремилитаризации Западной Германии в рамках НАТО. В начале мая 1955 года конституцию ФРГ нарушили, чтобы объявить о создании вооруженных сил страны. Вскоре после этого Даллес изрядно польстил немецким националистам (и сделал язвительный выпад в адрес Франции), когда подтвердил американскую приверженность объединению Германии «на условиях, которые ни «нейтрализуют», ни «демилитаризируют» единую страну и не отторгнут ее от НАТО».[1237] Была разработана комплексная система финансовых инвестиций и «вкладов», чтобы разделить бремя военного присутствия США в Германии между Бонном и Вашингтоном. Приблизительно тогда же появился Евратом – организация по управлению ядерным потенциалом европейского континента, призванная отчасти помешать Бонну разработать ядерное оружие самостоятельно. Так или иначе, основным гарантом военной безопасности было именно НАТО, а не какая-либо другая европейская организация. Этот блок освободил западных европейцев от потребности в дальнейшей военно-политической интеграции.[1238]


Споры вокруг ЕОС утихли, однако неразрешенные «подспудные» противоречия привели к европейскому «двойному кризису» в середине десятилетия. Накладывавшиеся друг на друга события в Москве, Лондоне, Париже, Каире и Тель-Авиве поставили континент на грань общей войны. Все началось в Москве: ремилитаризация Западной Германии потрясла советских политиков до глубины души. В середине мая 1955 года, всего через неделю после сообщения из Бонна, Хрущев заявил о создании Организации Варшавского договора, которая объединила весь Восточный блок, включая ГДР, в военный союз с СССР. На следующий день советский лидер подписал государственный договор с Австрией. Этот документ, подводивший итог присутствию четырех держав-победительниц в стране в «награду» за ее нейтралитет, был продиктован вовсе не заботой об Австрии. Нет, это был ясный сигнал всем немцам – для них подобное тоже возможно. Аденауэр, впрочем, вновь не клюнул на наживку; Западная Германия продолжала перевооружаться. Более того, ФРГ, что называется, продемонстрировала норов: в декабре 1955 года Вальтер Халльштайн, госсекретарь ФРГ, заявил, что Западная Германия не признает никакое государство, которое дипломатически признало ГДР, за исключением Советского Союза (так называемая «доктрина Халльштайна»).[1239]

Москва была сильно обеспокоена происходящим. «Западные немцы – единственные, кто способен развязать новую войну в Европе», – сказал Хрущев своему сыну.[1240] Это обстоятельство определяло внутреннюю политику стран – участниц Варшавского договора: все государства имели однопартийную политическую систему, везде была государственная собственность на основные средства производства, велась сознательная милитаризация на всех уровнях общества, появилась номенклатура, то есть новая партийная аристократия, которую вознаграждали за службу коммунизму и конкретно Москве экономическими привилегиями. Подобно Североатлантическому альянсу, ОВД в качестве «стратегического горизонта» рассматривала Германию и Рейн. В отличие от НАТО, во главе которого стояли Соединенные Штаты, но который представлял собой подлинный союз, Организация Варшавского договора полностью подчинялась Москве. В самом конце мая 1955 года Хрущев и маршал Булганин посетили Белград, чтобы наладить отношения с Тито. Два месяца спустя Хрущев пытался найти взаимопонимание с Эйзенхауэром на саммите в Женеве, где главным вопросом являлось будущее Германии. США не были готовы к решениям, которые не предусматривали проведения свободных выборов, а это привело бы к незамедлительному коллапсу ГДР; также США не собирались допустить объединения Германии как нейтрального государства. Эйзенхауэр предупредил, что «нет ни малейшей возможности превратить 80 миллионов трудолюбивых людей в центре Европы в нейтралов».[1241]

Это неуклонное сокращение советского влияния в Германии вынудило Хрущева отказаться от традиционного для СССР до сих пор сдержанного отношения к сотрудничеству со странами третьего мира. В известной речи в начале 1956 года советский лидер провозгласил наступление «нового периода в мировой истории, предсказанного Лениным, когда народы Востока будут играть важную роль в решении судеб мира и станут новым и значимым фактором международной политики».[1242] Эта трансформация требовала идеологической перекалибровки и «антиимпериалистического» сотрудничества с разнообразными антизападными режимами вместо былой панмарксистской солидарности. Например, Москва начала укреплять налаженные связи с египетским лидером, полковником Гамалем Насером, чтобы попугать Париж и Лондон и позлить Вашингтон, который пытался замкнуть кольцо «окружения» Советского Союза с юга. Местных коммунистов оставили на «попечение» египетской тайной полиции.

Одновременно Хрущев стремился укрепить саму советскую систему, сделать европейских сателлитов СССР более жизнеспособными и высвободить ту национальную энергию, которая накопилась «под спудом» за годы сталинского террора. В своей знаменитой «тайной» речи на XX съезде КПСС в Москве в конце февраля 1956 года Хрущев объявил политику десталинизации. Миллионы заключенных были освобождены из ГУЛАГа; предпринимались попытки отнять власть у бюрократии и вернуть ее партии. Тело Сталина вынесли из Мавзолея на Красную площадь. Несколько месяцев спустя советский лидер одобрил отстранение бескомпромиссного главы венгерских коммунистов Матьяша Ракоши, которого планировалось заменить более умеренной фигурой. Вскоре после этого Хрущев разрешил вернуться из внутренней ссылки польскому борцу за независимость Владиславу Гомулке. Как часто бывает, однако, эти реформы побудили массы желать больших свобод. К концу октября 1956 года полномасштабный кризис разразился в обеих странах. В Польше демонстранты в основном выражали недовольство дефицитом, но нередко выступали под русофобскими лозунгами. В Венгрии же события очень быстро вышли из-под контроля местной компартии и советского военного контингента. Вскоре стало понятно, что реформатор Имре Надь, ободренный «австрийским прецедентом», собирается избавить свою страну от прямого подчинения Москве и, возможно, выйти из Организации Варшавского договора. Венгерские рабочие и студенты – в том числе наслушавшиеся по радио американской пропаганды – готовились к столкновениям с Красной Армией. Всего через год после начала ремилитаризации ФРГ положение СССР в Центральной и Восточной Европе значительно ухудшилось.

Между тем британцы и французы уделяли пристальное внимание Египту, где полковник Насер открыто принимал поставки чехословацкого – фактически советского – оружия, а также национализировал Суэцкий канал. Лондон и Париж верили, что на карту поставлены не только Египет и Ближний Восток в целом, но и собственно «Европа». Париж потрясло националистическое восстание в Алжире в 1954 году, грозившее, среди прочего, лишить Францию полигонов для реализации ее ядерной программы. Великобританию напугал бунт греков-киприотов, который угрожал оставить страну без важнейшей военно-морской базы на востоке Средиземноморья. Более того, «устранение трений» с Египтом было принципиально важно для успеха «евроафриканского» проекта коллективной мобилизации Черного континента в поддержку западноевропейских держав.[1243] По этой причине канцлер ФРГ Конрад Аденауэр решительно поддержал военное вмешательство «во имя европейского raison d''etat».[1244] В начале сентября премьер-министр Франции Ги Молле тайно предложил заключить франко-британский союз – вспомнив о плане Черчилля 1940 года, – чтобы выступать на мировой арене единым фронтом. Лондон отказался, поскольку не желал поступаться национальным суверенитетом, но все же согласился на обращение к Тель-Авиву ради совместных действий против Насера. Израильтяне, которым не удалось договориться с американцами о поставках оружия для сдерживания арабов, откликнулись мгновенно. Французское оружие хлынуло на Ближний Восток. В конце октября британцы, французы и израильтяне согласовали в парижском пригороде Севре секретный протокол, по которому Израиль обязывался напасть на Египет, после чего две европейские державы должны были вмешаться, чтобы «развести» комбатантов и восстановить международный контроль над Суэцким каналом.

Все происходило очень быстро, восточноевропейский и ближневосточный кризисы развивались одновременно.[1245] В конце октября израильтяне напали на Египет. Через день, опасаясь, что новое венгерское правительство примет решение о выходе из Варшавского договора (так, впрочем, вскоре и случилось), Хрущев приказал ввести в Будапешт советские танки. В отличие от венгров, поляков, которые были готовы остаться в сфере прямого советского влияния, удалось успокоить расплывчатыми обещаниями о предоставлении внутренней автономии. В тот же день британцы и французы приступили к операции «Мушкетер», то есть к военной интервенции согласно Севрскому протоколу.[1246] Страны ЗЕС – Бельгия, Нидерланды, ФРГ и Италия (скрестив, так сказать, пальцы за спиной) – заявили о своей безоговорочной поддержке операции. Египетское сопротивление оказалось недолгим; венгры сдались после отчаянной схватки за свою столицу. В ООН и в мировом общественном мнении Лондон и Париж беспощадно и безжалостно критиковали за их «колонизаторские амбиции». На венгров почти не обратили внимания. «Холодная» (и «горячая») война за европейское объединение, которую Вашингтон рассчитывал вести против Советского Союза, развернулась именно в Египте.

Эйзенхауэр был в бешенстве, отчасти из-за того, что этот кризис лишал США возможности сотрудничать с арабскими националистами, а отчасти потому, что президент разделял всеобщее неодобрение британо-французского «империализма»; вдобавок ему предстояли перевыборы в следующем месяце – а еще египетский кризис отвлек мир от событий в Венгрии и позволил Хрущеву восстановить советский контроль над Восточной Европой. Венгры потерпели поражение; Соединенные Штаты «отодвинули». Эйзенхауэр поэтому всецело поддержал резолюцию ООН, которая требовала немедленного прекращения войны в Египте. Когда резолюцию отвергли вследствие британо-французского вето в Совете Безопасности, Эйзенхауэр принял более суровые меры. Используя широкое экономическое давление – через Международный валютный фонд и «обвальную» продажу облигаций, номинированных в фунтах стерлингов, – США попытались заставить европейские державы отступить. Французы, лучше подготовившиеся к интервенции в финансовом отношении, почти не пострадали, зато Лондон, на который «свалилась» девальвация фунта, испытал шок.[1247] В итоге Великобритания и Франция согласились полностью вывести свои войска из района Суэцкого канала к концу года. Это был сокрушительный удар по их позициям на Ближнем Востоке, который к тому же сказался на перспективах «кондоминиума» в Европе.

Во Франции вмешательство США в поддержку Насера было воспринято как сигнал о том, что Вашингтону нельзя доверять. Французы удвоили усилия по разработке собственной атомной бомбы и, как говорится, вцепились зубами в свои гарнизоны и полигоны в Алжире. Британцы, с другой стороны, покинули зону Суэцкого канала с ощущением, что им никогда впредь не следует оказываться в разных с Америкой лагерях. Кроме того, в Лондоне ширилось понимание очевидного: империя, некогда важнейший оплот британской власти в Европе, ныне превратилась в обузу, осложняет попытки сплотить мир против коммунизма.[1248] Великобритания больше не имела возможности отстаивать демократию в Европе и империализм на заморских территориях, пусть даже первая фактически требовала второго. В 1957 году британцы завершили военные действия на Кипре и освободили лидера киприотов, греческого архиепископа Макариоса. Три года спустя, договорившись о дальнейшем использовании военных баз, Лондон предоставил свободу острову, хотя межнациональная напряженность между турками и греческим большинством так и не была снята. Великобритания также отказалась от большей части своих африканских и азиатских владений, которые теперь рассматривались как «отвлечение от европейского жребия» и вызывали ненужные подозрения в дружественных столицах по обе стороны Атлантики. Колониальная империя создавалась преимущественно в стратегических целях, и по той же причине британцы отказались от нее – ради укрепления отношений с США, ради того, чтобы с «чистой совестью» обвинять СССР в нарушении прав человека, и ради возвращения Великобритании обратно в «Европу».

Суэцкий кризис изменил соотношение сил между европейскими державами Запада. Британский канцлер казначейства заявил в начале января 1957 года, что ахиллесовой пятой Великобритании в Суэце была «слабость [ее] послевоенной экономики».[1249] Тем летом Лондон настиг другой серьезный финансовый кризис: зарплаты были высоки, инфляция росла, спекуляции против фунта стерлингов возобновились. Государственные расходы оказались чрезмерно высокими. В чем-то предстояло уступить: фигурально выражаясь, либо пушки, либо хлеб с маслом. Великобритания выбрала масло. Население успокоили принятием «социального» бюджета: Макмиллан сообщил в 1957 году, что «так хорошо мы еще никогда не жили». Ценой за это стало европейское положение Великобритании. В конце 1950-х годов финансовое бремя сделалось настолько тяжким, что правительству пришлось сократить расходы на содержание Королевских ВВС и «Рейнской армии». Национальную армию распустили из-за недостатка средств; кроме того, упор отныне делался на внеблоковое ядерное сдерживание. При этом по мере ослабления Великобритании происходило возвышение Германии с ее бурно развивающейся экономикой, и ФРГ начала притязать на военное равенство, особенно в отношении ядерного оружия.

Самое важное состоит в том, что события 1956 года дали новый, решающий стимул к реализации «европейского проекта». «Европа будет вашей местью», – сказал Аденауэр премьер-министру Франции Ги Молле, когда новость об ультиматуме США по Суэцу достигла европейских столиц. Лондон – и прежде всего министр иностранных дел Селвин Ллойд – разделял ту точку зрения, что Европа должна объединиться экономически, чтобы «уравновесить» СССР и США. Впрочем, британцы по-прежнему отказывались идти на компромиссы в отношении национального суверенитета, в том числе из опасения развалить свое Содружество наций участием в таком экономическом союзе. Более того, Лондон считал, что Германия наверняка воспользуется соглашением о союзе как инструментом для возвращения к статусу великой державы. Макмиллан предупреждал, что это приведет к «Западной Европе, где будет доминировать Германия, которая станет средством возрождения немецкого могущества через экономические связи. Фактически это поднесет немцам на блюде все то, за что мы сражались в двух мировых войнах».[1250] Париж разделял эти тревоги, но пришел к мнению, что политическая и экономическая – однако не военная – интеграция с Бонном является наилучшей защитой.

В конце марта 1957 года при активной поддержке США страны – участницы Мессинского соглашения заключили «Договор о функционировании Европейского союза», более известный как Римский договор. Франция, Германия, Италия и страны Бенилюкса – если коротко, «шестерка» – договорились о создании общего экономического пространства (договор вступал в силу в начале следующего года). На конференции в Стрезе в июле 1958-го «шестерка» также согласовала общую сельскохозяйственную политику, призванную обеспечить управление излишками и помешать бегству аграриев с земли. Это Европейское экономическое сообщество (ЕЭС) представляло собой таможенный и экономический союз, явно основанный на модели Zollverein девятнадцатого столетия, и ставило целью «добиться более тесного» европейского политического сотрудничества. Великобритания осталась в стороне; Лондон взаимодействовал с ЕЭС через Западноевропейский Союз. «Европейский проект», реализованный в рамках Римского договора, отличался от первоначальных ЕОС и ЕПС в двух важных отношениях. Новый договор не подразумевал военных контактов – те целиком передавались НАТО – и едва ли затрагивал вопрос демократического представительства. Более того, в отличие от англо-шотландской унии и американского союза, европейскую интеграцию предлагалось вводить постепенно – это отнюдь не одномоментный акт, а процесс. «Европу не объединить одним махом и не сконструировать совместными усилиями, – заметил Робер Шуман. – Она возникнет из конкретных шагов, которые прежде всего обеспечат подлинную солидарность».

Венгерский и Суэцкий кризисы фундаментально изменили отношения Москвы с независимым коммунистическим миром. Операция в Венгрии и последующая казнь Имре Надя, который нашел убежище в югославском посольстве, поставили крест на начавшемся было сближении с Тито. Отношения с Мао также ухудшились. Отчасти это было связано с местными факторами: китайцы обижались на «несправедливые» для них договоры, на отказ поделиться ядерными технологиями и на прочие, реальные или мнимые, свидетельства «пренебрежения». Истинные противоречия лежали в области идеологии – как лучше организовать мировую революцию и под чьим руководством? Мао вполне довольствовался следованием Сталину – чья революционная карьера началась задолго до 1917 года, – но считал себя «главнее» Хрущева в делах международного коммунизма. После «тайного» разрыва КПСС со сталинизмом Пекин стал критиковать Советский Союз за «ревизионизм», то есть за «уклонение» от основной партийной линии. Центральное место в этой аргументации занимала участь коммунистических режимов в Центральной и Восточной Европе. Мао все настойчивее вмешивался в европейские дела, порой критикуя Советский Союз за его «тяжеловесность» или нападая на его слабости и неизменно стараясь доставить Москве как можно больше неприятностей. Он возложил вину за волнения в Польше и за фиаско в Венгрии – прямые результаты десталинизации – непосредственно на Хрущева. Сначала Мао заявил, что советские меры против поляков отражают «традиционный русский шовинизм»; затем он потребовал подавить венгерскую революцию «без жалости и без дальнейших проволочек». Он обвинил советского лидера в трусости, лишь слегка завуалировав свои слова, и пообещал поднять факел мирового революционного коммунизма, выпавший из рук Москвы. Восточноевропейские лидеры быстро оценили намеки Пекина и поспешили обрести некоторую независимость от Москвы. В ноябре 1955 года, например, СДПГ в Германии нарочито выбрала китайский, а не советский способ захвата немногих оставшихся крупных частных предприятий.[1251] Наибольшее впечатление произвело заявление старейшины китайских коммунистов Чжоу Эньлая о том, что Китай не боится ядерной войны; в том же месяце Мао привлекал всеобщее внимание на международном коммунистическом форуме в Москве. В итоге эта активность китайских коммунистов существенно ограничила Хрущеву пространство для маневров в Центральной и Восточной Европе.


Ближе к концу десятилетия возникла свежая проблема, которая впоследствии привела к очередному обострению европейской и общемировой напряженности. Президент Франции Шарль де Голль намеревался восстановить «величие» страны за счет отказа от дорогостоящих колониальных обязательств, развития собственного ядерного потенциала и занятия независимого положения в Европе. В 1958 году де Голль потребовал создания франко-британо-американского «Трехстороннего протектората» в рамках НАТО – отчасти с целью контроля за Германией, отчасти же для того, чтобы гарантировать полное равенство в военных вопросах. Когда это требование отклонили в Вашингтоне, генерал выразил свое недовольство, выведя Францию из средиземноморского командования НАТО. В том же 1959 году кубинский революционер Фидель Кастро пришел к власти в Гаване, свергнув проамериканского диктатора. Год спустя была испытана французская атомная бомба, что намного увеличило стратегическую самоуверенность Франции. В 1961 году – на фоне алжирских беспорядков в Париже и яростного сопротивления военачальников и франкоалжирских колонистов – де Голль вывел французские войска из Алжира. Это позволило ему более полно переориентировать французскую политику в отношении Европы.[1252]

Хрущев, со своей стороны, продолжал бороться с неумолимым возвышением Западной Германии. Весной 1957 года боннское правительство официально уведомило Москву о начале реализации военной ядерной программы. Советские аналитики прогнозировали, что через несколько лет бундесвер не только будет насчитывать около полумиллиона человек, но и получит на вооружение атомную бомбу. Неудивительно поэтому, что дипломаты и журналисты сообщали из Москвы о прогрессирующей «паранойе» Хрущева, о его постоянных упоминаниях вероломного нападения 1941 года, упреках в адрес немецкого «реваншизма» и лично Конрада Аденауэра, которого советский лидер считал фигурой наподобие Гинденбурга, «пригревающей» возрождение нацизма.[1253] До полного отчаяния Хрущева, по-видимому, довел очевидный для всех крах Восточной Германии. С 1949 года более 2 миллионов немцев бежали из страны, и этот поток только нарастал. Но Хрущев не смел ни выгнать Ульбрихта, ни даже слишком сурово того критиковать, поскольку следовало помнить о Мао и его требованиях защищать социализм от империалистической агрессии. Лидер Восточной Германии сделался тем самым хвостом, который виляет собакой, и в 1959–1960 годах – подстрекаемый Китаем – он затеял массовую коллективизацию сельского хозяйства. Исход был предсказуемым – дальнейшее сокращение поставок продовольствия, хотя Мао, чтобы выразить свою поддержку немецким коммунистам «на передовой», посылал ГДР еду, в которой остро нуждалось само китайское крестьянство. Если коротко, к концу десятилетия СССР столкнулся с перспективой полного демографического и экономического коллапса ГДР, за которым наверняка последовало бы объединение на условиях Бонна, что привело бы к присоединению «новой» Германии, обладающей ядерным оружием, к НАТО.

У Хрущева оставался единственный козырь – Берлин. Этот город, по его знаменитому выражению, был «тестикулами Запада. Каждый раз, когда я хочу, чтобы Запад кричал, я тискаю Берлин».[1254] В ноябре 1958 года советский лидер выступил с ультиматумом. Либо Вашингтон, Лондон и Париж договариваются с СССР о взаимоприемлемом окончательном соглашении по Германии, либо Советский Союз заключает отдельный мирный договор с ГДР и передает эту территорию под полный контроль Ульбрихта. Подразумевалось, что ГДР закроет все въезды в Берлин и тем самым подвергнет город новой блокаде. Именно в таком контексте советский лидер шантажировал западные державы на протяжении двух следующих лет. В январе 1959 года он обратился напрямую к Вашингтону, минуя Бонн, а когда это обращение не принесло мгновенных результатов, попытался «соблазнить» Аденауэра. Канцлер ФРГ, однако, отверг все предложения о конфедерации немецких государств – и возможность проведения конференции, на которой объявили бы о потенциальном воссоединении, – в обмен на признание ГДР и границы по Одеру и Нейсе с Польшей. Тогда Хрущев переключился на де Голля, но к моменту их встречи в Париже в марте – апреле 1960 года уже стало ясно, что французский президент желает видеть Германию разделенной и советская идея нейтральной конфедерации ему не интересна. Одновременно Хрущев стремился развивать советский ядерный потенциал и обеспечить как можно скорее паритет с Соединенными Штатами. Он был убежден, что только это обстоятельство заставит Вашингтон вести дела с СССР как с равным. Если разгорится новый вооруженный конфликт из-за Берлина, Советский Союз будет подготовлен лучше, чем при Сталине в 1948 году, когда США обладали монополией на атомную бомбу. Ресурсы армии, флота и военно-воздушных сил направлялись на войска стратегического назначения, которые были сформированы как отдельная войсковая структура в 1959 году.

Лондон на ранней стадии Второго берлинского кризиса наблюдал со стороны и не выказывал ни малейшего стремления к конфронтации с Москвой. Пусть Даллес был готов «переступить грань», Макмиллан предостерегал Эйзенхауэра в ноябре 1958 года, что Великобритания «не готова рисковать уничтожением ради 2 миллионов немцев в Берлине, наших бывших врагов».[1255] Вдобавок Великобритания переживала «родовые муки» переосмысления своей стратегии. В конце 1950-х стало совершенно очевидно, до какой степени страна отстала в технологическом и экономическом отношениях. Двустороннее соглашение о сотрудничестве в сфере разработки ядерного оружия с Соединенными Штатами, заключенное на острове Бермуда в 1957 году, лишь подчеркнуло это отставание. Снова последнее проявилось в 1960 году, когда технические проблемы форсировали ликвидацию проекта по созданию «независимой» ракетной системы «Блю стрик». Кроме того, стоимость поддержания «имперского» присутствия уже угрожала способности Великобритании выполнять свои обязательства в Европе – на «главном фронте». Только вступление в Европейское экономическое сообщество, по мнению Макмиллана, могло вернуть нации ту силу, которой она лишилась на международной арене. В июле 1961 года Великобритания подала официальный запрос о членстве в ЕЭС. При этом декларируемый «фокус» на Европе привел к нарастанию отчужденности в отношениях с Австралией и Новой Зеландией.[1256]

Международная напряженность рубежа десятилетий также оставила свой след на внутренней политике. В Соединенных Штатах осознание советской угрозы в космосе – СССР вывел первый спутник на земную орбиту в октябре 1957 года – и в сфере атомной энергетики породило широко распространившееся неверие в собственные способности к технологическому новаторству. Создание Национального управления по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА) в конце июля 1958 года и принятие закона о национальной обороне и военном образовании в том же году были призваны отчасти решить эту проблему. Среди элиты также было популярно убеждение, что администрация мало чем помогает правительству Сайгона в противостоянии коммунистической агрессии извне и изнутри. На все эти факторы – «спутниковый» кризис, Вьетнам и в особенности «ракетное отставание» – Джон Фицджеральд Кеннеди, кандидат от Демократической партии на пост президента, неустанно ссылался в ходе избирательной кампании. В ноябре 1960 года Кеннеди был избран – с некоторой помощью друзей своего покойного отца в Чикаго – с одобрением «ястребиного» курса во внешней политике.

Вскоре выяснилось, что «ракетного отставания», которое Кеннеди ставил в упрек республиканскому кандидату Ричарду Никсону, на самом деле не существует. Тем не менее национальная безопасность лежала в основе политики «Нового фронтира», которую стала проводить администрация Кеннеди. Утверждалось, что ключевым условием надежной обороны Соединенных Штатов является социально-экономическая модернизация мира по западному образцу. Новый советник по национальной безопасности Уолт Ростоу, экономист-теоретик, страстно верил, что американская помощь, особенно разумные государственные инфраструктурные инвестиции, способна стимулировать «взлет капитализма» в развивающихся странах и за счет сокращения бедности привести их постепенно в западный «рай». Кеннеди проявлял гораздо меньше интереса к Германии – которую его предшественник называл «центральным бастионом Европы» – и стремился обойтись без Бонна в поисках «оттепели» в разгар холодной войны. Команда президента изначально рассматривала Германию, по воспоминаниям влиятельного заместителя государственного секретаря Джорджа Болла, как «раздражающую помеху» в рамках глобальной конфронтации.[1257] Это восприятие пришлось быстро забыть.

Социально-экономическая «модернизация» была лишь одним элементом новой большой стратегии Кеннеди; вторым являлся отказ от решимости Эйзенхауэра незамедлительно применить ядерное оружие в кризисной ситуации. Новая администрация отвергала «массированный ответный удар» как чрезмерно ограничивающую тактику, которая вынуждает использовать атомную «кувалду» против обычных сил и как все менее реалистичную, поскольку ядерный потенциал СССР вот-вот достигнет паритета с потенциалом Соединенных Штатов. Вместо этого США следует прибегнуть к тактике «гибкого ответа», которая, по описанию военного советника Кеннеди, генерала Максвелла Тейлора, предусматривала «возможность реагировать на весь спектр возможных вызовов и способность справиться с чем угодно, от глобальной ядерной войны до инфильтраций и актов агрессии». Применительно к Европе это означало увеличение численности вооруженных сил НАТО для сдерживания Советского Союза, пока не станет неизбежным атомный конфликт. В остальном мире тактика «гибкого ответа» подразумевала не только готовность развернуть многочисленные регулярные сухопутные части, но и разработку новых средств разведки и «противодействия инфильтрации». Полигоном для испытания новой доктрины очевидно становился Индокитай, куда США направляли все больше гражданских и военных советников и где в конечном счете развернули свои воинские подразделения. Вашингтон опасался, что победа коммунистов над Сайгоном вызовет «эффект домино» и вдохновленная Советами революция прокатится по Таиланду и Малайзии, а затем объединится с радикальным режимом Сукарно в Индонезии.

Вскоре администрация Кеннеди столкнулась с трудностями. Масштабные экономические программы не действовали на южновьетнамское население и не сказывались на широкой популярности Вьетконга. Более того, несмотря на усилия военной миссии, общественное мнение полагало, что армия Южного Вьетнама никогда не сможет одолеть революционных повстанцев. Вашингтон получал все больше сигналов о необходимости избавиться от режима Нго Динь Дьема и отправить во Вьетнам крупный экспедиционный корпус.[1258] Впрочем, президент пока был против дальнейшей эскалации ситуации во Вьетнаме и отклонил требования о вторжении в Лаос.[1259] Прежде всего, он поступил так потому, что, в отличие от Джорджа Болла, воспринимал Индокитай как «отвлечение» от главного фронта – Германии.[1260]

К тому времени второй Берлинский кризис достиг «точки кипения»; город, как сказал его жителям чернокожий лидер движения за гражданские права Мартин Лютер Кинг, превратился «во втулку, вокруг которой вращается колесо истории».[1261] Советское руководство ожидало немедленного краха ГДР и быстрого поглощения «второй Германии» Западом. После чего, как опасался Хрущев, «бундесвер выдвинется к границам Польши и Чехословакии, следовательно, подойдет вплотную к нашим рубежам».[1262] В июне 1961 года Хрущев сообщил Политбюро, что Германия остается «ключевым вопросом».[1263] Его требование признать границы государств-сателлитов – в первую очередь границы ГДР – США отклонили. Хуже того, Кеннеди пообещал защищать Берлин даже ценой войны. Мао за спиной Хрущева подстрекал к более решительным действиям. Нужно было принимать радикальные меры. В середине августа 1961 года Москва наконец разрешила Ульбрихту построить высокую стену вдоль линии соприкосновения оккупационных зон в Берлине, чтобы остановить поток беженцев. Тех, кто пытался перелезть через стену, убивали на месте без предупреждения. Как выразился один историк, восточнонемецкий лидер «затащил Советы на стену».[1264] Восточногерманская армия уже не защищала страну от капиталистической агрессии, а карала и истребляла собственное население. Последнюю прореху в «железном занавесе» залатали, но ценой оказалась уязвимость коммунистической системы на центральном ТВД, в стратегическом и идеологическом противостоянии.

Унижение в Берлине побудило Хрущева искать новые способы, как он сообщил своему министру обороны в апреле 1962 года, «кинут ежа в штаны дяде Сэму».[1265] Поэтому он одобрил переброску ядерных ракет средней дальности на Кубу месяц спустя. Хрущев хотел надавить на южный фланг Вашингтона и тем самым ослабить американское присутствие в Германии; во всяком случае, он надеялся, что заставит США убрать ракеты, развернутые на южной границе СССР с Турцией. В середине октября 1962 года, однако, американский самолет-разведчик заметил развертывание советских ракет на боевых позициях. Президент Кеннеди потребовал незамедлительного вывода этих ракет, которые могли долететь до американских городов за считаные минуты и представляли собой явное нарушение доктрины Монро, и ввел морскую блокаду Кубы. Связь с Германией он увидел сразу. «Мне не нужно указывать вам, – сказал президент британскому премьер-министру в разгар кризиса, – на очевидную связь этого тайного и рискованного шага Хрущева с Берлином».[1266] Мир очутился на грани открытого ядерного противостояния. Более того, без ведома Вашингтона советским «советникам» на Кубе дали разрешение использовать тактические ракеты, уже развернутые на острове, по своему усмотрению. Американское нападение – даже с применением обычных сил – могло спровоцировать мгновенный обмен ядерными ударами. Кастро и Че Гевара, харизматичный латиноамериканский революционер, требовали войны, которая выставит американцев бумажными тиграми и приведет к широкой борьбе за освобождение всей Латинской Америки. Но Хрущев отверг их требования по нанесению упреждающего удара. Он сообщил Кастро, что если Москва «первой нанесет ядерный удар по территории противника, [это] будет началом мировой термоядерной войны». Советский лидер напомнил кубинскому команданте, что «мы воюем с империализмом не для того, чтобы погибнуть».[1267] Через несколько дней Хрущев отступил, ракеты были выведены в обмен на обещание убрать американские «юпитеры» из Турции; войну удалось предотвратить.

Второй Берлинский и Кубинский кризисы определяли мировую геополитику в течение трех следующих лет. Мао окончательно усомнился в дееспособности и полезности Хрущева. Он обвинил СССР в «блефе» по поводу Германии, где русские отказались от собственных требований,[1268] и, прежде всего, в Карибском бассейне. К счастью для Москвы, последствия разрыва с Китаем были не слишком значимы с точки зрения ситуации в Европе. «Дезертирство» Албании, примкнувшей к Китаю в конце 1961 года, осталось отдельным инцидентом, хотя и стоило Москве потери ряда ценных портовых сооружений на Адриатике. На Дальнем Востоке последствия были серьезнее. Враждебность Мао заставляла беспокоиться. Все военные советники СССР покинули Китай, Москва продолжала отказываться от сотрудничества в сфере ядерных технологий, и Мао вдобавок обвинил СССР в нежелании поддержать Хо Ши Мина делом. В октябре—ноябре 1962 года, воспользовавшись тем, что Хрущев был поглощен Кубой, Мао внезапно напал на Индию, которую Советский Союз поддерживал в ее пограничных спорах с Китаем. А когда Хрущеву пришлось уйти с Кубы, Мао отпустил немало язвительных комментариев. Разрыв СССР и Китая, о котором американские политики грезили с 1949 года, стал очевиден для всех. Мао больше не хотел «склоняться на чью-то сторону». Два года спустя Китай испытал свою атомную бомбу в Лобноре в пустыне Гоби. Советский Союз снова оказался в окружении враждебных (теперь ядерных) держав с запада и востока. Биполярная система, которая доминировала в геополитике с конца 1940-х годов, сделалась триполярной.

В Западной Европе, особенно в Германии, Берлинский и Кубинский кризисы также обернулись долгосрочными последствиями. С одной стороны, твердая позиция Кеннеди вдохновила государственных деятелей и западную общественность, в первую очередь жителей Берлина, которые расценили шаги Хрущева как попытку возобновить давление на их город; «речь о нас», говорили они,[1269] пускай события происходили на противоположной стороне Атлантики. С другой стороны, многие немцы, в том числе канцлер Аденауэр, были сильно разочарованы тем, что американский президент не занял столь же непримиримой позиции в отношении строительства Берлинской стены. Они заподозрили американцев – и британцев – в желании разделить город и страну навсегда. Немцев также расстроили потенциальные военные последствия тактики «гибкого ответа», лишавшие Германию «автоматического» американского ядерного «зонтика», зато подвергавшие страну риску гибели в ходе столкновения обычных сил НАТО и Варшавского договора. Хуже того, Вашингтон не потрудился проконсультироваться с союзниками по поводу Кубы: возмутился не только Бонн, но и Лондон с Парижем – тем, насколько близко мир подошел к ядерному уничтожению из-за крохотного отдаленного острова в Карибском море.

Настала пора интенсивных дипломатических переговоров, поскольку немцы пытались восполнить свою военную неполноценность, тогда как западные державы стремились привлечь Германию в собственный лагерь – или хотя бы помешать Бонну налаживать сотрудничество с лагерем идеологического противника.[1270] В конце 1961-го и в начале 1962 года французский дипломат Кристиан Фуше предложил план создания Европейского политического союза (EPU). Этот план был нацелен на то, чтобы компенсировать Франции потерю Алжира и восстановить эффективность ядерного сдерживания США в Европе, которая неуклонно уменьшалась, посредством широкого дипломатического сотрудничества в рамках «Большой Западной Европы» под руководством Франции. Этот план был забракован в апреле 1962 года, потому что некоторые государства, например, Италия и Нидерланды, были против предложенного французами «союза правительств» и высказывались в поддержку наднациональной структуры, а большинство других членов ЕЭС опасались неприязни де Голля к США и его стремления «уязвить» британцев. Все это вызывало сильную озабоченность Вашингтона, который тревожился о западном альянсе в целом и о будущем Германии в частности. Президент Кеннеди представил свой «Большой атлантический проект», который позволял обновить НАТО, еще плотнее связать Германию с Западом, удовлетворить ее притязания на консультации и мобилизовать европейское сообщество на общую борьбу с СССР.[1271] Также Кеннеди предложил создать многосторонние ядерные силы (МЯС), о которых Эйзенхауэр задумывался в последние месяцы своего президентства. Предполагалось совместное ядерное сдерживание за счет ракет корабельного базирования – под командованием НАТО, а не высших офицеров армии США – и предусматривалось полноценное участие Западной Германии. Кеннеди надеялся, что все это будет сопровождаться новой волной политической интеграции, предпочтительно наднациональной, а не межправительственной. Ожидалось, что Великобритания сыграет важную роль в реализации данного проекта, поэтому Вашингтон горячо одобрил вторую заявку Лондона на членство в ЕЭС в конце 1962 года. Кеннеди, в свою очередь, пообещал Макмиллану на саммите в Нассау на исходе года разместить в Великобритании ракеты «Поларис» с условием, что они в конечном счете перейдут под управление МЯС. В середине января 1963 года, однако, де Голль в одностороннем порядке наложил вето на прием Великобритании в ЕЭС. «Если принять Великобританию, – объяснил он, – Европа в итоге будет поглощена безразмерным атлантическим сообществом, зависимым от Америки и находящимся под американским контролем; такого я не могу позволить в интересах Франции».

План МЯС и сопутствующая программа политической интеграции формировали европейскую геополитику в течение двух следующих лет. Во Франции перспектива появления у Германии ядерного оружия (при любых ограничениях) вызывала глубокую тревогу.[1272] Де Голль на той же пресс-конференции, на которой он отверг заявку Великобритании на вступление в ЕЭС, однозначно исключил участие Франции в подобных соглашениях. В конце января 1963 года, через неделю после отклонения заявки Великобритании, усилия де Голля ознаменовались подписанием франко-германского «Елисейского» договора. Документ вбивал клин между Бонном и Вашингтоном, отрицал совместную европейскую оборону и политическую интеграцию под эгидой США и провозглашал Европейский альянс под руководством Франции. Де Голль, кажется, планировал расширить рамки этого соглашения и заключить более тесный союз двух стран – с общими институтами, общей внешней политикой и, возможно, даже с общим гражданством. За очень короткий период времени, впрочем, давление США и «бунт» внутри администрации Аденауэра вынудили Бундестаг добавить к тексту договора преамбулу. В ней говорилось о приверженности Западной Германии трансатлантическим контактам и программе МЯС, упоминалось о намерении обеспечить членство Великобритании в ЕЭС, а также излагалось видение наднациональной европейской интеграции; фактически преамбула лишала «Елисейский» договор всякого конкретного содержания за пределами символического закрепления франко-германской дружбы. Соединенные Штаты стали воспринимать европейскую интеграцию – которая потенциально могла повернуться против них, как и против Москвы, – двойственно,[1273] а де Голль вернулся туда, откуда начинал.

Кеннеди по-прежнему был озабочен «немецким вопросом» в целом и Берлином в частности; именно потребность крупномасштабного привлечения обычных сил для защиты города лежала в основе концепции «гибкого ответа».[1274] В конце июня 1963 года Кеннеди сделал в бывшей немецкой столице громкое заявление, назвал себя «берлинцем» – в буквальном переводе слово «berliner» означает «крендель» – и призвал горожан «смотреть шире и стремиться к свободе во всем мире». Он также пригласил всех, кто сомневается, что конкретно поставлено на карту, «приехать в Берлин» и своими глазами увидеть противостояние двух систем: свобода и процветание на западе, отсталость и угнетение на востоке. Подобно Эйзенхауэру, он делал все возможное, чтобы подстегнуть западноевропейцев, особенно западных немцев, к активизации военных усилий на «главном фронте». При этом, тоже подобно своему предшественнику, президент опасался чрезмерного возрождения немецкого могущества. Летом 1963 года администрация США вынудила Бонн подписать Договор о частичном запрещении испытаний ядерного оружия (ДНЯО), который эффективно устранял перспективу излишней немецкой «самостоятельности». В Бонне считали, что этот договор обрекает страну на постоянное отставание в ядерной гонке; Франц-Йозеф Штраус, консервативный политик и бывший министр обороны, упомянул даже о «ядерном Версале». По этой причине ДНЯО был дополнен соглашением между США и Западной Германией, где утверждалось, что «пока немецкое правительство и немецкий народ уверены в поддержке и защите со стороны Соединенных Штатов, Германии не нужно ядерное оружие».[1275] Если коротко, ДНЯО, как и многие другие формы международной организации и управления, «вырос» из необходимости сдерживания Германии.

Все это сделало внедрение программы МЯС еще более актуальным. Президент Линдон Джонсон – преемник Кеннеди после убийства последнего в ноябре 1963 года – не стал отказываться от этой программы: во-первых, рост расходов на войну во Вьетнаме побуждал искать способы более равномерного распределения финансового бремени по защите Европы; во-вторых, новый президент понимал важность Германии. «Наша цель, – заявил он, – состоит в том, чтобы немцы оставались с нами и убрали руку с курка».[1276] Кроме того, европейские, прежде всего немецкие, проблемы были неразрывно связаны с войной во Вьетнаме в коллективном сознании президентской администрации. Если Соединенным Штатам не удастся спасти Сайгон, рассуждали они, западные немцы могут усомниться в их способности защитить Берлин и примутся налаживать контакты с Москвой. Поэтому помощник госсекретаря по политическим вопросам Юджин Ростоу не преувеличивал, когда сказал, что бомбардировки Северного Вьетнама «должны значительно укрепить нашу систему альянсов». Немецкое правительство охотно приняло этот аргумент. Новый канцлер Людвиг Эрхард пояснил в июне 1965 года, что он просил американцев задержаться во Вьетнаме, потому что иначе «немцы станут спрашивать себя – если американцы не смогли остановить Южный Вьетнам, значит, они вряд ли смогут удержать… Берлин, если возникнет серьезная угроза городу».[1277]

В 1963–1964 годах США стали поддерживать усилия Жана Монне в сфере европейской интеграции. В начале ноября 1964 года немецкое правительство наконец пригласило своих европейских партнеров изучить контуры предложенного Монне тесного политического союза и возможность создания общего центра обороны в рамках программы МЯС и в сотрудничестве с Вашингтоном; Бонн надеялся, что Париж согласится на это, «умиротворенный» договоренностями по сельскому хозяйству. Позднее в том же месяце Европейский парламент призвал государства Европейского экономического сообщества организовать конференцию для согласования общей внешней политики и политики в области обороны, а также для принятия решения о создании федерации и установления «равноправного партнерства равных» с Соединенными Штатами. Континент снова забурлил, демократическое европейское супергосударство вновь оказалось на повестке дня.

Де Голль прилагал максимум усилий к тому, чтобы «осадить» Бонн, помешать появлению у ФРГ ядерного оружия, уменьшить степень американского господства на континенте и помешать всякому политическому сотрудничеству в Европе, если оно не является сугубо межправительственным или не осуществляется под руководством Франции. Генерал раскритиковал боннское правительство в ходе своего катастрофического государственного визита в начале июля 1964 года: немцам открыто и грубо велели выбирать между Парижем и Вашингтоном. Если западные немцы откажутся сотрудничать с Францией по вопросам безопасности на межправительственной основе, как предусмотрено в «Елисейском» договоре, добавил де Голль, тогда Франция полностью завершит экономическое сотрудничество с Германией. То есть французский президент вовсе не поддался на уговоры забыть о своих возражениях по обеспечению безопасности страны в обмен на уступки в сфере сельского хозяйства и использовал экономическое сотрудничество в стратегических целях. Чтобы доказать серьезность своих намерений, де Голль также принялся «делать реверансы» в сторону Москвы с середины 1964 года. Французская Ostpolitik[1278] была направлена в первую очередь на запугивание Германии, а вовсе не на достижение «разрядки» напряженности между Востоком и Западом. Отдельные немецкие политики – в том числе Аденауэр – заговорили о возвращении «окружения».

В Москве программа МЯС возродила те кошмары, которые привели ко второму Берлинскому кризису в конце предыдущего десятилетия. Летом 1964 года Хрущев отправил в ФРГ своего зятя с особой миссией – отговорить западных немцев от участия в этой программе.[1279] Одновременно он санкционировал передачу восточногерманской армии тактического ядерного оружия; ракеты предполагалось вернуть в СССР при достижении соглашения с Бонном. В конце апреля 1965 года французское и советское правительства выступили с совместным коммюнике, где утверждалось, что Германия должна на постоянной основе отказаться от ядерного оружия. Вскоре де Голль осуществил свои угрозы в адрес ЕЭС: с июля 1965 года он фактически парализовал сообщество политикой «пустого стула» – французские представители бойкотировали заседания Совета министров ЕЭС. Это был якобы протест против общей финансовой и сельскохозяйственной политики, однако истинная цель заключалась в «обуздании» Бонна и в блокировке стремления ввести правило большинства голосов при решении экономических вопросов (последнее трактовалось как покушение на французский суверенитет). Британцы также были глубоко обеспокоены ядерным паритетом, который программа МЯС гарантировал немцам.[1280] В конце концов президент Джонсон, утомленный французскими возражениями, решил не провоцировать Советский Союз сильнее необходимого; к тому же его вниманием все больше завладевал Вьетнам. Инициатива МЯС заглохла. Напряженность в отношениях Востока и Запада понемногу ослабевала после пика в 1961–1962 годах, и европейские страны уже меньше задумывались о сотрудничестве в сфере безопасности. Бонн ликвидировал свое министерство атомной энергетики. Заодно с программой МЯС скончались не только ядерные амбиции Германии, но и надежды на наднациональную европейскую военную интеграцию с перспективой полного политического союза.

Внутренняя политика в Европе и по другую сторону Атлантики находилась под сильным влиянием этой международной турбулентности. Вопросы национальной обороны определяли внутреннюю политику Западной Германии – от споров относительно «Старфайтера», дорогого и очевидно ненадежного истребителя, поставки которого в ВВС привели к множеству тяжелых аварий и жертв среди немецких пилотов, до дела «Шпигеля» 1962 года, когда министр обороны Франц-Йозеф Штраус вынес постановление об аресте журналистов, расследовавших боеготовность бундесвера. Первым заплатил за провал внешней политики ветеран немецкой политики Аденауэр. «Атлантизм», преобладавший в умах правящей коалиции (стоит упомянуть в числе «атлантистов» министра иностранных дел Герхарда Шредера, министра экономики Людвига Эрхарда и министра обороны фон Хасселя), заставил негодовать, что канцлер поставил под угрозу отношения Бонна с Вашингтоном и Лондоном, подписав «Елисейский» договор с Парижем. Позиции Аденауэра настолько ослабели, что ему пришлось уйти в отставку, и его преемником стал Людвиг Эрхард, ярый сторонник «атлантизма».

В Советском Союзе провал внешней политики в начале 1960-х фактически уничтожил Хрущева. Список обвинений, которые выдвинули против него на партийном пленуме в середине октября 1964 года, был длинным и включал смехотворные преобразования в области сельского хозяйства, запутанные бюрократические «реформы» и хамское, недостойное лидера поведение. Впрочем, главная вина лежала в сфере национальной безопасности. Одержимость Хрущева применением атомного оружия не спасла Советский Союз от унижения в Берлине и на Кубе. Многие считали, что за Кубу вообще не стоило драться. Советского лидера также обвинили в ухудшении отношений с Мао, который не только нанес урон индийским друзьям Москвы, но и получил собственную атомную бомбу, ныне угрожая восточным границам СССР. Сильнее же всего Хрущеву пеняли за Германию. Когда Алексей Аджубей отправился в Бонн, готовность его тестя пожертвовать Ульбрихтом в сделке по МЯС встревожила Пекин и советский истеблишмент, который воспринимал существование ГДР как наилучшую гарантию против немецкого реваншизма. Особенное возмущение вызвали статьи немецкой прессы, где сообщалось, что Аджубей предложил «договориться с папой насчет… сноса Берлинской стены». Под шквалом критики Хрущев оставил свой пост. «Почему убрали Хрущева? – спрашивал министр иностранных дел СССР Андрей Громыко. И сам отвечал: – Потому что он послал Аджубея в Бонн, конечно».[1281] «Немецкая» политика СССР, которая вознесла Хрущева на вершину власти в Москве, привела и к его падению.

Внешняя политика также сыграла решающую роль в ходе президентских выборов 1964 года в США. Республиканский кандидат Барри Голдуотер отпугнул многих избирателей, в том числе немало умеренных консерваторов, своими заявлениями в поддержку права государств препятствовать принятию законов о гражданских правах. Но на самом деле его шансы минимизировала очевидная агрессивность взглядов кандидата на внешнюю политику. Голдуотер высказывался за применение тактического ядерного оружия во Вьетнаме и шутил насчет «подсовывания» атомного заряда в «мужской туалет Кремля». В телевизионных рекламных роликах демократов неоднократно утверждалось, что его «увлеченность агрессией» может привести к ядерной конфронтации; средства массовой информации регулярно задавались вопросом, насколько Голдуотер вменяем. В противоположность ему демократический кандидат, президент Линдон Бейнс Джонсон, подавался как зрелый политик, искушенный в международных делах.[1282] Джонсон получил подавляющее большинство голосов в ноябре 1964 года; американский народ верил, что выбрал лучшее из возможного: больше масла для тех, кто в этом нуждался, и достаточно пушек, чтобы защитить американские ценности и процветание.

Международная напряженность середины 1960-х годов также формировала социально-экономическое развитие по обе стороны «железного занавеса». В Соединенных Штатах президент Джонсон руководил сотворением «Великого общества», призванного в конечном счете обеспечить «великодержавные» амбиции США за рубежом. Президент не только уделял пристальное внимание развитию здравоохранения, социального обеспечения и образования, но и занялся главной «язвой» американского общества – расовым вопросом. Обращение с неграми на юге давно вызывало негодование либерально настроенного общественного мнения. С началом холодной войны, однако, расовая дискриминация сделалась для США изрядной помехой на мировой арене, она смущала друзей Америки и давала СССР повод для постоянных обвинений.[1283] Современная международная система фактически требовала, чтобы Соединенные Штаты наконец покончили с расовым разделением, привели свои внутренние дела в соответствие с собственной внешнеполитической риторикой, мобилизовали все слои населения во имя глобальной конкуренции с коммунизмом и вознаградили тех, кто находился на «передовой». Поэтому президент добился принятия закона о гражданских правах в июле 1964 года; этот закон закреплял равенство граждан всех рас, запрещал сегрегацию и упразднял принятые регистрационные практики, ущемлявшие гражданские права чернокожих. Администрация Джонсона, если коротко, приступила к радикальной внутренней трансформации страны, не только ради того, чтобы Америка жила в мире, но и для реабилитации в глазах зарубежной общественности.

В Москве новый Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев отменил проведенное Хрущевым сокращение военных расходов. Более того, он инициировал новый виток производства вооружений, целью которого являлось достижение желанного паритета с Соединенными Штатами. Советские внутренние структуры вполне соответствовали предпринимаемым усилиям: как считалось, командная экономика позволяла Москве выделять любые ресурсы на благо национальной безопасности, без присущего Западу «фактора рынка», который предусматривал конкуренцию и спрос на потребительские товары. Огромная доля экономики, таким образом, была нацелена на военные потребности.[1284] Советский Союз в целом не имел ВПК, как Соединенные Штаты, он сам являлся громадным военно-промышленным комплексом.[1285] Разумеется, французы, британцы, немцы и некоторые другие европейские народы были готовы пожертвовать многим, чтобы защитить себя от агрессии; в большинстве стран, несмотря на мирное время, сохранялась всеобщая воинская повинность. Но эти страны по большей части утратили стремление к национальному величию и, следовательно, императив добиваться соответствующих настроений в обществе. Началось надолго растянувшееся во времени «отделение» западноевропейского государства и общества от проектов ведения войны.[1286] Войны прошлых столетий оставили неизгладимый след на сообществе европейских народов, а теперь уже мир формировал внутриевропейские структуры. Традицию приоритета внешней политики поддерживали лишь две уцелевшие европейские великие державы – Советский Союз и Соединенные Штаты Америки.


Не успели утихнуть споры по поводу программы МЯС, как международную обстановку осложнили сразу три отдельных, но взаимосвязанных между собою события. Кризис начался в Европе, где де Голль воспользовался двумя крупными «сдвигами» международного климата, чтобы приступить к реализации еще более независимой «европейской» внешней политики под руководством Франции. С ядерными амбициями ФРГ наконец-то удалось покончить, а непосредственная угроза со стороны СССР тоже перестала быть актуальной. Поэтому в марте 1966 года де Голль вывел Францию из структуры НАТО, штаб-квартира альянса перебралась из Фонтенбло под Парижем в Монс, недалеко от Брюсселя. Три месяца спустя де Голль совершил «вызывающий» официальный визит в Москву, а в последующие годы также побывал в Польше и Румынии. Пусть Франция оставалась участницей НАТО и от нее ожидали «надлежащих» действий в случае нападения СССР, но инициативы де Голля стали настоящим политическим и стратегическим шоком для будто бы сплоченного альянса. Никто не знал, чего теперь ожидать от французских войск, размещенных в Баден-Вюртемберге и Пфальце. В западной линии фронта возникла прореха, и появилась она, конечно, на важнейшем участке – в Германии.[1287]

В обычной ситуации подобные шаги вызвали бы немедленную реакцию США, но европейские события «совпали» по времени с эскалацией войны во Вьетнаме, а это означало, что президент Джонсон не в состоянии уделять Европе должное внимание. Новый режим в Сайгоне оказался еще менее дееспособным, нежели режим Дьема, и не мог остановить наступление коммунистов, которых активно поддерживали Ханой и его китайские и советские покровители. Поэтому президент Джонсон принял решение о военном вмешательстве США.[1288]

В Юго-Восточной Азии полыхало, а тут еще снова «взорвался» Ближний Восток. С середины 1960-х годов израильтяне ощущали нарастание угрозы на своих границах, причем со всех сторон. Организация освобождения Палестины (ООП) была основана в 1964 году, ее возглавил харизматичный Ясир Арафат, и партизанские операции палестинцев стали гораздо активнее. Иордания и особенно Египет импортировали вооружение, готовясь к «окончательному» выяснению отношений с Израилем. В мае 1967 года Насер потребовал вывести миротворческие части ООН с Синая и закрыл снова для судоходства Тиранский пролив. Месяц спустя Израиль нанес неожиданный превентивный удар по Египту, Иордании и Сирии. Арабские армии были разгромлены в молниеносной, занявшей менее недели кампании. Немецко-еврейский финансист Зигмунд Варбург одобрительно сравнил Израиль, с его способностью побеждать превосходящего «весом» противника и упреждать возникновение угроз, с Пруссией восемнадцатого столетия. Израиль оккупировал сектор Газа, Синайский полуостров, Западный берег реки Иордан и ранее принадлежавшие Сирии Голанские высоты. Война не только преобразила Ближний Восток, но и изменила статус региона в мировой геополитике. С одной стороны, Израиль стал региональным гегемоном, в основном за счет собственных усилий, и тем самым превратился в ценного партнера Соединенных Штатов в сдерживании советского влияния. С другой стороны, Израиль теперь оказался оккупантом и в этом качестве вызвал пристальный интерес к себе в Организации Объединенных Наций и в Европе.

Выход Франции из командной структуры НАТО, война во Вьетнаме и – в меньшей, но все же ощутимой степени – Шестидневная война на Ближнем Востоке определяли мировую геополитику и формировали политику внутреннюю до начала следующего десятилетия. Соединенные Штаты стремились заручиться военной поддержкой своих союзников во Вьетнаме, прежде всего, как уточнил государственный секретарь Дин Раск, «вывести на поле боя немцев».[1289] Кампания «больше флагов» обернулась участием австралийцев, Южной Кореи и Тайваня, однако Джонсона ожидал полный провал в Европе, где не сумел ни убедить, ни запугать даже британского премьер-министра Гарольда Уилсона. В 1965 году канцлер Германии Людвиг Эрхард отказался отправить во Вьетнам батальон бундесвера. Тогда Вашингтон принялся изучать возможности по сокращению своих обязательств перед Европой.[1290] В марте 1966 года 30 000 американских солдат покинули Германию без консультаций с Бонном. Некоторые члены Конгресса, например, лидер демократического большинства в Сенате Майк Мэнсфилд, даже призывали к полному выводу американских войск из Германии.

По мере того как Соединенные Штаты все глубже увязали в «азиатском болоте», Великобритания все чаще вспоминала о своей «европейской судьбе», конкретно – о Германии и британской армии на Рейне.[1291] Кризис фунта стерлингов 1966 года[1292] и сокращение расходов на оборону показали, насколько уязвимо положение Великобритании в мире. В мае 1967 года британцы вновь подали заявку на присоединение к ЕЭС, в первую очередь по стратегическим причинам. Лондон надеялся, что на сей раз поддержка США, одобрение со стороны Западной Германии и «изоляция» де Голля в Европе вследствие выхода из НАТО и политики «пустого стула» сыграют в пользу Великобритании. Насущность оздоровления британской экономики была продемонстрирована полгода спустя, когда атака спекулянтов привела к очередному падению стоимости фунта стерлингов. Всего через неделю после этого финансового краха на британскую заявку наложил свое вето де Голль. Французский президент снова заявил, что принятие Великобритании в ЕЭС будет просто-напросто допущением в сообщество «троянского коня» американцев.[1293] Великобритания в ответ удвоила свои усилия. В январе 1968 года она объявила об уходе «с востока от Суэца» и сигнализировала своим белым доминионам о намерении отказаться от льготных пошлин, которыми те наслаждались. Британское Содружество наций к настоящему времени во многом утратило стратегическое и экономическое значение, а военное сотрудничество с Канадой велось через штаб-квартиру НАТО в Брюсселе, а не через Лондон.

Западная Германия также настороженно наблюдала за нестабильной международной обстановкой. Бонн чувствовал себя «брошенным» после недавнего деголлевского «флирта», что заставляло все острее осознавать историческую миссию Mittellage. Кроме того, в Бонне полагали, что ФРГ подвергается дискриминации в рамках ДНЯО – этот договор немцы осуждали как «атомное соучастие» ради закрепления ядерной неполноценности ФРГ – и вследствие провала программы МЯС. Одновременно Бонн беспокоили сокращение численности британского корпуса на Рейне, регулярная переброска американских войск из Германии во Вьетнам и удорожание стоимости пребывания оставшихся частей. Разногласия по поводу того, как оплачивать пребывание американцев – за счет увеличения налогов или посредством сокращения государственных расходов – привели к падению правительства Эрхарда в начале ноября 1966 года. Новая христианско-демократическая «Большая коалиция» канцлера Курта Кизингера объявила, что видит своей главной задачей изучение вопроса о том, преодолим ли в принципе раздел Востока и Запада и достижимо ли вообще воссоединение двух Германий. Новый канцлер заметил в июне 1967 года, что «Германия, объединенная Германия, слишком велика, чтобы не играть никакой роли в балансе сил, и слишком мала, чтобы сплотить другие нации вокруг себя самостоятельно»; поскольку она, если объединится, не сможет просто примкнуть к тому или иному лагерю, «остается лишь наблюдать за процессом развития обеих частей Германии в контексте преодоления конфликта между Востоком и Западом в Европе».[1294] Первым шагом в этом направлении был отказ от «доктрины Халльштайна», по которой ФРГ отказывалась поддерживать дипломатические отношения с любыми странами – за исключением Советского Союза, – признавшими ГДР.

Если коротко, все основные мировые державы, за исключением Китая, по той или иной причине были заинтересованы в уменьшении международной напряженности хотя бы в Европе. В конце июня 1967 года президент Джонсон и председатель Совета Министров СССР Алексей Косыгин встретились в Глассборо, штат Нью-Джерси. Общая доброжелательность встречи и атмосфера взаимной доброй воли широко комментировались политиками и прессой. Полгода спустя страны – участницы НАТО одобрили так называемый «доклад Армеля». Никакого сокращения расходов на безопасность не предусматривалось, но предлагалось направлять все усилия на реализацию политики «разрядки» в отношениях с Советским Союзом, чтобы понизить риски новой войны.[1295] Крах программы МЯС подчеркнул важность переговоров о нераспространении ядерного оружия. Существующие ядерные державы, равно на Востоке и на Западе, были полны решимости не допустить исчезновения их монополии. В частности, они были категорически против того, чтобы Германия продолжала независимые разработки ядерного оружия. С другой стороны, основные неядерные государства – и прежде всего Германия – стремились помешать установлению международного порядка, который зафиксирует их «атомную неполноценность» на все времена. Договор о нераспространении ядерного оружия 1968 года представлял собой компромисс между этими двумя позициями. Участники договора брали на себя обязательство воспрепятствовать появлению в мире новых ядерных держав. Мирное использование атомной энергии, однако, однозначно разрешалось.

Война во Вьетнаме, разрыв китайско-советского сотрудничества и Шестидневная война отозвались «землетрясениями» во внутренней политике Европы и по всему миру. В 1968–1969 годах города Западной Европы и Соединенных Штатов охватили беспорядки, студенты нападали на полицейских, атаковали политический и образовательный истеблишмент и все чаще выступали против «буржуазного» общества в целом. «Питомцы шестьдесят восьмого», как их стали называть впоследствии, представляли собой пеструю смесь феминисток, борцов за гражданские права, студентов-радикалов и маоистов, которыми руководила глубокая антипатия к современному западному образу жизни, подразумевавшему преодоление привычных классовых и расовых различий. Эти «борцы против» создали собственную контркультуру, основанную на жизни в общинах, сексуальной свободе, рок-музыке и наркотическом «блаженстве», противостоящую преобладающим «патриархальным» и «эксплуататорским» социальным нормам западных капиталистических демократий. В основе этой глобальной критики лежало, однако, недовольство американским империализмом и его сторонниками – в Индокитае и по всему миру. Новая «демонология» охватывала не только американский военно-промышленный комплекс, его западноевропейских, азиатских и латиноамериканских «лакеев», но все чаще и чаще включала Израиль, который широко обвиняли в оккупации арабских земель. Все эти факторы привели к обострению в 1967 году, когда ужесточилась война во Вьетнаме, экраны телевизоров заполонила «ночная бойня», ЦРУ организовало и оплатило убийство культового революционера Че Гевары в Боливии, а Израиль, по всеобщему мнению, чрезмерно «распустил хвост» после своей сокрушительной победы над Египтом, Иорданией и Сирией.[1296]

«Штурмовиками» этой революции выступали вовсе не пролетарии Северной Америки или Западной Европы. По мнению радикалов, западные рабочие не только утратили боевой дух, но и приобщились к различным формам ложного сознания, убаюканные «репрессивной толерантностью» системы (если цитировать профессора и представителя «Франкфуртской школы» Герберта Маркузе, который произнес эти слова в 1965 году); эти пролетарии верили, что пользуются плодами реальной демократии. Вместо них в первых рядах революционеров шли образованные и социально сознательные радикальные студенты, которые провоцировали правительства на ответные меры, способствовавшие радикализации населения. Одновременно революционеры стремились сотрудничать с «национально-освободительными движениями» в странах третьего мира, отчасти чтобы отвлечь внимание и ресурсы империалистов, а также чтобы не допустить «повторного импорта» революции фигурами наподобие Че Гевары или тех, кого писатель-революционер Франц Фанон именовал «проклятьем заклейменными». Переворачивая доктрину Маркса, они ожидали, что грандиозная социальная трансформация начнется в трущобах «Нового глобального Юга», а лишь затем распространится на промышленно развитый Запад. Именно по этой причине будто бы заведомые «интернационалисты» шестьдесят восьмого года поддерживали националистов Палестины, Ирландии и, конечно же, Вьетнама.

На протяжении 1968–1969 годов западные правительства были вынуждены справляться с волнами народных выступлений, нередко сопровождавшихся насилием. В Соединенных Штатах полицейские и демонстранты превратили съезд Демократической партии в Чикаго в 1968 году в поле боя. Вдоль реки Гудзон в Нью-Йорке патриотически настроенные мужчины, преимущественно восточноевропейского происхождения, нападали на протестующих студентов, которых обвиняли в том, что продали страну коммунистам. Нация, едва пережившая бурное завершение борьбы за гражданские права, вновь очутилась в состоянии войны сама с собой. В Париже evenements[1297] 1968 года оказались столь жаркими, что президент де Голль то ли укрылся на территории французского гарнизона в Баден-Бадене, то ли нанес туда мимолетный визит, чтобы обсудить военную интервенцию с командиром этого гарнизона (так эмигранты-роялисты некогда искали пристанище в Кобленце). В Северной Ирландии немалая часть католического населения – под лозунгами движения за гражданские права в США и студенческих протестов – восстала и забаррикадировалась в своих общинах. Сепаратистская Ирландская республиканская армия воспользовалась этим поводом для возобновления «вооруженной борьбы» против британского владычества и во имя единой Ирландии. Все это сулило малоприятные стратегические последствия для Запада: США не ведали покоя дома, продолжая сражаться на рисовых полях Вьетнама; Франция стояла на пороге очередного революционного переворота; Великобритании грозила опасность потерять стратегически важные военно-морские базы в Ольстере.

«Узловой точкой», впрочем, оставалась, разумеется, Германия. Многие видные революционеры, по меткому замечанию де Голля, были немцами по происхождению – например, лидер французских студентов Даниэль Кон-Бендит («Красный Данни») и глава немецких студентов Руди Дучке, беженец из ГДР, который упорно не желал смириться с разделом страны. «Именно в Берлине, – признал впоследствии один из французских участников протестов – мы научились правильно устраивать демонстрации».[1298] Дучке воспринимал противостояние в Германии как «второй фронт» против империалистической войны во Вьетнаме и как «важное дело» само по себе; некоторые немецкие протестующие даже называли себя колонизированным народом.[1299] Летом 1967 года Дучке опубликовал под псевдонимом статью с рассуждениями о том, способен ли «вольный город Берлин» – подобно многим европейцам на Востоке и на Западе он считал бывшую столицу Германии этакой архимедовой точкой в центре мира – послужить в качестве «стратегической трансмиссии» для будущего повторного объединения страны. Это мнение формировало «фокус», если цитировать французского революционера Режи Дебрэ, благодаря которому «вооруженный авангард народных масс сможет создать объективные условия для революции через субъективную деятельность». На практике отсюда следовало, что, если движение сумеет «уронить» боннское правительство и настоять на выводе войск НАТО, присутствие которых как бы фиксирует раздел страны – Дучке называл натовские силы «инструментом подавления революций в Европе»,[1300] – тогда капиталистическая система Европы в целом может рухнуть, а потому станет возможен тот или иной вариант сотрудничества с Советским Союзом по объединению Германии и выход из системы военных альянсов. Иными словами, внешняя политика фактически определяла революционную ситуацию в Германии, не говоря уже о других странах. После 1966 года различные выставки, публикации и демонстрации наперебой убеждали студентов, что Вашингтон ведет в Индокитае «колониальную войну», каковая, по комментарию Социалистической студенческой лиги, представляет собой «геноцид, проистекающий из империалистических политических и экономических интересов». Американские базы – которые давно вызывали недовольство общественности – оказались следующими целями европейских радикалов, часто объединявших усилия с чернокожими активистами движения «Черная власть».[1301] Вместе они распевали: «США – СА – СС!», аккуратно ставя Вашингтон на одну доску с нацистами.[1302] Через год, когда боевые действия в Индокитае достигли кульминации, радикализацию немецких студентов усугубил конфликт на Ближнем Востоке. По мнению молодых немцев, сионизм на самом деле являлся «мостом», по которому западный империализм проникал на Ближний Восток.

Международная обстановка также привела к потрясениям внутри Советского блока. Сталина в свое время ошеломил энтузиазм, каким советские евреи встретили создание государства Израиль в 1948 году, а новое руководство в Кремле изумила эйфория, в какую впали те же евреи, приветствуя победу израильтян над арабскими союзниками СССР в 1967 году. Началась новая волна антисемитской пропаганды против «сионистских элементов» дома и за рубежом. На сей раз обошлись без «дела врачей»: просто советские евреи теперь подвергались систематической дискриминации. Одновременно Москва с тревогой наблюдала за развитием событий в Чехословакии, где либеральная часть компартии воспользовалась «разрядкой», чтобы бросить вызов сторонникам жесткой линии. В январе 1968 года надежного Антонина Новотны сменил на посту первого секретаря партии реформатор Александр Дубчек. В следующие месяцы Дубчек предпринял ряд шагов либерализации общества – отменил цензуру и запрет критиковать правительство; эти события вошли в историю как «Пражская весна». Все лето Дубчек – памятуя о печальном венгерском опыте – заверял Москву, что не имеет ни малейшего желания выходить из Организации Варшавского договора, однако в Москве продолжали беспокоиться по поводу того, что – как это случилось на Западе – из одной искры «оппортунизма» может разгореться пламя транснационального восстания, которое будет непросто подавить.

В итоге ни одному из протестных движений не удалось свергнуть правительство. Советский Союз силой расправился с «Пражской весной» в августе 1968 года; после интенсивных «братских консультаций» чешская компартия отказалась от своей программы реформ. Три месяца спустя Советский Союз обнародовал документ, известный как «доктрина Брежнева»: советское руководство декларировало, что впредь не позволит «социалистическим» государствам отречься от строительства социализма. Эта доктрина безусловно преследовала стратегические цели, но также отражала идеологический посыл: поступательное шествие социализма не остановить, потому оно необратимо. Протестующие на Западе тоже ничего не добились. Французские рабочие выражали недовольство evenements, но столь желанного сотрудничества со студентами не состоялось. Де Голль выиграл выборы с уверенным перевесом. Западногерманская система пережила кризис, но устояла. Северная Ирландия очутилась на грани бунта, однако британские войска сумели удержать ситуацию под контролем. На Западе протестующих остановили при помощи урн для голосования; на Востоке их припугнули угрозами и штыками. Малочисленное меньшинство радикалов – в частности, итальянские «Красные бригады» и немецкая «Фракция Красной Армии» – развернуло кампанию вооруженного сопротивления «системе».

При этом международная обстановка все-таки стимулировала ряд внутренних перемен на Западе, а эти перемены, в свою очередь, обернулись важными трансформациями геополитики. Все происходило демократически, путем выборов, а не революционного насилия. В ноябре 1968 года республиканцы победили на президентских выборах в США, не в последнюю очередь из-за того, что война в Индокитае лишила общественность веры в способность демократов проводить разумную внешнюю политику. Новая администрация Ричарда Никсона и его советника по национальной безопасности Генри Киссинджера пришла к власти с четким пониманием того, как США следует изменить свое положение в мире. В конце апреля 1969 года ушел в отставку де Голль, потерпев поражение на референдуме;[1303] возможно, это событие не было связано с внешней политикой, но оно имело существенные стратегические последствия, ибо Франция начала постепенно отказываться от деголлевской политики «восстановления величия». Полгода спустя западные немцы избрали канцлером лидера СДПГ Вилли Брандта, который обещал «пойти на риск и дать больше демократии» и представил наиболее последовательную программу по снижению напряженности холодной войны; пусть он не говорил о воссоединении Германии, но его умеренная позиция делала раздел страны менее болезненным.

Задачи, которые поставила перед собой администрация Никсона в 1969 году, были поистине грандиозными: уйти из Вьетнама «с честью» и укрепить режим в Сайгоне настолько, чтобы он сумел противостоять возобновлению коммунистического натиска; восстановить нарушенные отношения с европейскими партнерами; найти точки соприкосновения с Москвой и Пекином в нестабильном мире, где Соединенные Штаты больше не обладали неоспоримым приоритетом. «Дубинки» – то есть угрозы применения силы – занимали центральное место в этой стратегии, хотя бы для поддержания «авторитета»; но суть проекта сводилась прежде всего к дипломатии. Установлением сотрудничества с СССР по целому ряду вопросов, из которых часть была важнее именно для Советского Союза, чем для Вашингтона, Никсон и Киссинджер стремились закрепить «контакт» ради продвижения собственных интересов, особенно применительно к уходу из Индокитая. Более того, опираясь на сохранявшееся недоверие между СССР и Китаем, Киссинджер рассчитывал «найти лазейку» между Москвой и Пекином. Когда ситуация на советско-китайской границе обострилась весной – летом 1969 года и китайцы всерьез заговорили о возможности советского «упреждающего» ядерного удара, Вашингтон дал четко понять, что воспримет нападение на Мао как неприемлемую угрозу глобальному балансу сил.[1304]

Киссинджер ориентировался на Отто фон Бисмарка, которого он высоко оценил и называл «белым революционером». Действительно, было что-то бисмарковское в действиях, которые он совершал, чтобы гарантировать, что Соединенные Штаты останутся «одними из двух в мире трех сверхдержав», то есть Америки, Советского Союза и Китая. Подобно канцлеру Германии, новый советник президента по национальной безопасности неоднозначно оценивал институты представительства, а его внутренняя политика диктовалась потребностью обеспечить Соединенным Штатам пространство для «авторитарной целеустремленности».[1305] Пожалуй, ближе аналогия с Меттернихом, поскольку Киссинджер пытался отсрочить неумолимый «закат» США, а не создать новую динамичную силу. Так или иначе, освобождая «геополитику» – под которой Киссинджер подразумевал Realpolitik – от идеологической «мишуры» наподобие всемерной приверженности демократии и правам человека, Вашингтон был вправе устанавливать более плодотворные рабочие отношения с региональными, потенциально дружественными гегемонами. В конце июля 1969 года президент обнародовал эту новую доктрину в своей известной речи на Гуаме. Главной отличительной особенностью этой «доктрины Никсона», как президент напомнил Конгрессу год спустя, являлось положение, что «Соединенные Штаты будут защищать и содействовать развитию своих союзников и друзей, но Америка не может и не будет строить планы, принимать программы, реализовывать решения и брать на себя военные обязательства на благо всех свободных народов мира».[1306]

Для нового канцлера ФРГ Вилли Брандта изменение американской политики было одновременно угрозой и возможностью. Поскольку США увязли во Вьетнаме, «трансатлантические» отношения ухудшились, а боеготовность сил НАТО изрядно снизилась, было очевидно, что альянс в нынешнем виде не в состоянии гарантировать безопасность Западной Германии. Поэтому достижение соглашения с Москвой виделось первоочередной задачей. С другой стороны, Брандт надеялся использовать занятость американцев Вьетнамом для проведения независимой политики, направленной на сближение двух Германий, а также Востока и Запада в целом. Долгосрочная цель этой Ostpolitik заключалась, конечно, в воссоединении страны, но на данный момент канцлер вполне довольствовался стремлением сделать жизнь своих сограждан проще – через устранение ограничений на выезд и прочие «малые шаги».[1307] Западногерманские дипломаты рассуждали о «преодолении раздела посредством его осознания». Брандт полагал, что две мировые системы – капитализм и коммунизм – будут все больше становиться похожими друг на друга. Ядро Ostpolitik составляла при этом новая геополитика. Были приняты меры по налаживанию контактов со всеми лидерами Восточной Европы, в первую очередь с Москвой. В то же время Бонн стремился укреплять связи с союзниками по НАТО, особенно с Францией и Соединенными Штатами. С этой целью Западная Германия пошла на значительные уступки ЕЭС в сфере сельского хозяйства, где преимущество отдавалось французским фермерам. Поначалу американцы опасались, что Германия соберется покинуть НАТО и попытается заключить одностороннюю сделку «в стиле Рапалло»[1308] с Москвой.[1309] Но позже Никсон и Киссинджер убедились в том, что Ostpolitik на практике дополняет их усилия по достижению соглашения с СССР.[1310]

В Москве предложенную американцами «разрядку» и немецкие инициативы встретили настороженно, поскольку СССР пребывал в состоянии общей стратегической тревоги. После столкновений советских и китайских сил на реке Уссури, после того, как стало известно, что Мао ускоренными темпами разрабатывает ядерное и обычное оружие, «окружение» Советского Союза НАТО на западе и Китаем на востоке начало приобретать все более отчетливые очертания. Поэтому представлялось крайне важным договориться с американцами и немцами и виделось абсолютно необходимым не допустить сближения Никсона и Мао в ущерб СССР. Москву также тревожила Ostpolitik Брандта, поскольку та грозила ослабить укрепленную немалыми усилиями обороноспособность ГДР и рано или поздно могла привести к воссоединению Германии. В этих условиях наилучший курс действий состоял в том, чтобы попытаться извлечь выгоду из текущей позиции силы и обеспечить признание Бонном территориального урегулирования в Европе (или хотя бы сделать грядущее поглощение ГДР «управляемым», дабы гарантировать, как заявил глава КГБ Юрий Андропов, что окрепшая Западная Германия «с пониманием отнесется» к советским требованиям).[1311]

Тем временем Брандт продолжал реализовывать свою Ostpolitik. В середине августа 1970 года он заключил в Москве договор с Советским Союзом, по которому ФРГ фактически признавала ГДР и отказывалась от пограничных споров из-за линии Одер – Нейсе с Польшей; ФРГ также подтверждала, что не намерена добиваться пересмотра прежних договоренностей силой. Аналогичное соглашение с Польшей было подписано в начале декабря, а несколько дней спустя Брандт встал на колени у мемориала в Варшавском гетто, каясь за преступления нацистов. В начале сентября следующего года четыре державы-победительницы наконец согласовали статус Берлина. Затем, в самом конце 1972 года, когда геополитические основы уже были заложены, ГДР и ФРГ подписали договор базового регулирования отношений между двумя половинами некогда единой страны. Несмотря на интенсивное давление советской и восточногерманской сторон, Бонн, однако, отказался официально признать ГДР и направить туда своего посла. Вместо этого ФРГ вызвалась учредить «постоянное представительство» и создать министерство, в задачу которого будут входить исключительно «внутринемецкие» дела. В свою очередь, правящий режим ГДР обязался разрешить тщательно контролируемые перемещения населения между двумя государствами, особенно между Западным и Восточным Берлином и в пределах пограничной зоны. Через год после этого Бонн заключил договор с Чехословакией, в котором объявлял об отказе поддерживать далее судетских немцев. Обе Германии вошли в состав Организации Объединенных Наций. Не оспаривая ничьих границ, наоборот, подтверждая территориальный статус-кво, Брандт, таким образом, изменил динамику отношений Востока и Запада и тем самым осуществил фундаментальный геополитический сдвиг в самом сердце Европы.

Советский Союз вполне удовлетворился подобным исходом. «Впервые после войны, – сказал Громыко Верховному Совету СССР в июне 1972 года, – крупное капиталистическое государство, официальный преемник гитлеровской Германии, признало по договору западные границы Народной Республики Польши и установленный раздел Германии на ГДР и ФРГ». Это означает, продолжил он, «дальнейшее укрепление западных границ социалистического содружества».[1312] Теперь Москва могла разбираться с Пекином на востоке с большим спокойствием и уверенностью. При этом СССР рассчитывал на западные инвестиции и продажу излишков зерна по рыночным ценам; так Никсон «подсластил пилюлю» для советского руководства (и для аграрного лобби у себя дома). Тем не менее не Мао и не экономические отношения, а именно Германия оставалась главной заботой Москвы. «Киссинджер считает, что Китай сыграл решающую роль в том, чтобы заставить нас ощутить потребность в налаживании контактов с Соединенными Штатами, – говорил советский эксперт по США Георгий Арбатов. – Но на деле Берлин был гораздо важнее, без него ничего бы не произошло. Признание Восточной Германии было для нас наиважнейшим, и мы не хотели этим рисковать».[1313] Если коротко, СССР поддержал «разрядку» потому, что увидел в ней способ решить «немецкий вопрос».

Если международное соперничество полностью определяло внутреннюю политику после войны, ослабление этой напряженности после 1969–1970 годов породило новую, сложную внутреннюю динамику. В ГДР «разрядка» привела к переменам на политическом олимпе: Вальтер Ульбрихт вынужденно уступил свой пост Эриху Хонеккеру, не столько вследствие разногласий по «разрядке», сколько потому, что последний выказал себя готовым «прислушиваться» к пожеланиям Москвы.[1314] В Западной Германии теперь уже все и вся опиралось на Ostpolitik Брандта.[1315] Отказ от территориальных претензий на Силезию, Померанию и Восточную Пруссию и от стремления к воссоединению с судетскими немцами вызвал чрезвычайно противоречивые мнения, особенно среди националистов в целом и среди миллионов беженцев из Польши и Чехословакии. Консервативные партии, ведомые Францем Йозефом Штраусом, безжалостно критиковали «восточные» договоры. Состоялось несколько громких отставок в руководстве СДПГ и ее партнера по коалиции, СвДП, на протяжении 1970–1971 годов. Но в конце концов эти договоры были ратифицированы парламентом, а в ноябре 1972 года Брандт одержал победу на всеобщих выборах, что показало народное одобрение не только его внутренней политики, но и Ostpolitik, которую постоянно атаковали в ходе избирательной кампании. К концу июля следующего года Брандт выдержал жаркую битву за право заключать подобные договоры в Федеральном конституционном суде.

Среди палестинцев поражение 1967 года и последующий отказ арабских государства «поквитаться» с Израилем побудили ООП не только больше полагаться на собственные силы, но и «глобализировать» ближневосточный конфликт посредством терроризма. Эта тенденция наложилась на устойчивый «дрейф» Европы – в частности, немецких радикалов – в сторону вооруженного противостояния властям. Палестина все увереннее вытесняла Вьетнам в качестве «знамени» европейских левых, особенно в Германии. Летом 1969 года немецкая студенческая делегация побывала на учебно-тренировочных сборах ООП в Иордании. 9 ноября того же года, в годовщину «Хрустальной ночи», немецкие радикалы попытались взорвать молельный дом еврейской общины в Западном Берлине; еврейские кладбища осквернялись по всей стране. Последующее заявление о принятии ответственности поясняло, что подобные действия не являются «крайне правым экстремизмом… Скорее, это важная часть международной социалистической солидарности». Авторы заявления подчеркивали «историческую неправомерность появления израильского государства» и провозглашали «свою горячую солидарность с борьбой федаинов».[1316] Иными словами, международный антисемитизм возвратился в Европу.

В Соединенных Штатах противостояние все более перемещалось с улиц и из беспокойных университетских кампусов в Конгресс, уставший от затрат и человеческих жертв в попытках – почти бесплодных – остановить распространение коммунизма в Юго-Восточной Азии. В сентябре 1970 года Никсон отверг попытку сенаторов Джорджа Макговерна и Марка Хэтфилда отозвать все американские войска из Индокитая до конца года. В январе 1971-го, однако, Конгресс отозвал резолюцию по Тонкинскому заливу, которая когда-то предоставила Джонсону предлог для вторжения во Вьетнам. Через шесть месяцев бывший морской пехотинец, военный аналитик и, время от времени, сторонник войны во Вьетнаме Дэниел Эллсберг наконец убедил «Нью-Йорк таймс» опубликовать «документы Пентагона», жестокий и откровенный документальный отчет о проигрыше в войне в Индокитае. Потребность Никсона в поддержании авторитета страны за рубежом вынуждала администрацию ко все более и более суровым, нередко незаконным мерам против оппозиции; среди прочего не гнушались взломом, прослушкой и другими «мелочами». Причем фокусом служила не столько политика партии, сколько национальная безопасность. Чтобы дискредитировать Эллсберга и помешать ему «очернить» правительство в критический момент переговоров с Китаем, Белый дом санкционировал кражу журналистского досье в 1971 году. Когда ту же самую шайку арестовали год спустя за проникновение в офис Национального комитета Демократической партии в вашингтонском комплексе «Уотергейт», Никсону пришлось спешно изобретать мало-мальски правдоподобное прикрытие. Он стремился скрыть вовсе не ограбление штаб-квартиры партии-соперника, о котором не имел ни малейшего понятия, а именно более раннее преступление, совершенное «во благо» внешней политики.

В январе 1972 года несколько лет осторожной «обратной» дипломатии Генри Киссинджера привели к прорыву – Никсон встретился с Мао в Пекине. Китайский лидер, озабоченный тем, что «разрядка» в Европе усиливает советское давление на западные границы Китая, отчаянно хотел нормализовать отношения с Вашингтоном. Четыре месяца спустя президент Никсон провел успешную встречу с Брежневым в Москве. Было подписано первое соглашение об ограничении стратегических вооружений (ОСВ-I). Соглашение по «противоракетной обороне» ограничило использование оборонительных вооружений, тем самым подтверждая, что «гарантированное взаимное уничтожение» по-прежнему гарантируется. Именно благодаря этим блестящим успехам за рубежом, а также откровенно левой программе своего противника Джорджа Макговерна Никсон одержал убедительную победу на президентских выборах в ноябре 1972 года.

Успех «разрядки» побудил Францию, которая отступила на задний план после отставки де Голля в 1969 году, испугаться американо-советского «кондоминиума» в мире, прежде всего в Европе. Париж отреагировал тем, что призвал другие европейские государства, в первую очередь Федеративную Республику, более плотно координировать свои действия с Францией и тем самым «компенсировать» сближение Москвы и Вашингтона. Вопреки французским надеждам, «Европа» не пожелала заполнить вакуум, возникший вследствие ослабления американской «хватки». Казалось, что теперь нет ни немецкой угрозы, которую нужно сдерживать, ни советской, для отражения которой следовало мобилизовываться. Более того, изменилась и политика США. Экономический спад подорвал их уверенность в себе, и они опасались европейской экономической конкуренции. Вдобавок Никсон подозревал, что союзники Америки «столкнутся» между собой в ущерб США, а Киссинджер интеллектуально симпатизировал идее европейского «согласия» или даже «Исполнительного комитета» крупных держав, но не идее союза по американскому образцу.[1317] Вместо этого Вашингтон ныне уделял особое внимание развитию двусторонних отношений с другими странами. «Разрядка», если коротко, затормозила европейскую интеграцию.

Единственным крупным достижением этого периода явилось присоединение Великобритании к ЕЭС.[1318] С уходом де Голля Лондон предпринял третью попытку войти в сообщество в 1969 году. Отчасти это стремление было обусловлено тревогой из-за низких темпов экономического роста Великобритании. Но в основе заявки лежали, конечно же, политические и стратегические цели, прежде всего желание восстановить историческую «стержневую» роль нации в Европе. По всей стране шли ожесточенные споры. На момент начала общественной дискуссии опросы показывали, что примерно 70 процентов населения были против членства в ЕЭС и лишь менее одной пятой поддерживало вступление. Тем не менее лейбористы активно эксплуатировали тему «заблокированной» заявки Великобритании в 1967 году и не преминули воспользоваться ею на выборах 1970 года (Европа на них играла важную, пусть и не решающую роль); по итогам выборов премьер-министром стал убежденный сторонник вступления в ЕЭС консерватор Эдуард Хит.[1319] Более того, благодаря усилиям Европейского движения, департамента информационных исследований Форин Офис, различных депутатов, дикторов и спикеров Би-би-си, а также под давлением неопровержимых аргументов большинство британцев в последующие два года изменили свое первоначальное мнение.[1320] В первый же день 1973 года Великобритания должным образом вступила в ЕЭС; референдума не понадобилось; Ирландия последовала примеру своего географического соседа. Учитывая давние «межправительственные» устремления Лондона, это событие трактовалось как «расширение», а не как «углубление» ЕЭС. Так или иначе, вопрос «поиска роли» продолжал доминировать в британской внутренней и внешней политике.

В начале 1973 года складывалось впечатление, что Никсон и Киссинджер смогут увести Соединенные Штаты из Вьетнама и посвятить внимание восстановлению пошатнувшихся позиций Америки в Европе. В конце января Киссинджер согласовал с Северным Вьетнамом последние детали Парижского договора. США обязались вывести свои войска и содействовать мирному урегулированию во Вьетнаме.

Теперь Никсон и Киссинджер повернулись лицом к давно заброшенной европейской сцене, где Соединенные Штаты все больше и больше начинали играть второстепенную роль после 1966 года. Придуманный Киссинджером «Год Европы» в 1973-м был призван реформировать НАТО и привести через последовательность ритуальных заверений в общей цели к подписанию новой Атлантической хартии.[1321] В начале следующего года прошли переговоры между СССР и НАТО в Вене относительно «взаимного сокращения сил», подразумевавшие прекращение гонки вооружений в Центральной Европе. Увы, надежды на возобновление тесных контактов между Вашингтоном и европейскими столицами не оправдались. У этой неудачи было много причин, и среди них европейское недовольство поведением Киссинджера, которого упрекали в «макиавеллизме» и снисходительности; главным же яблоком раздора стал очередной ближневосточный конфликт, спровоцированный новым президентом Египта Анваром Садатом. Это тем более обескураживало, поскольку Киссинджер предпринял немало попыток заманить Каир в западный лагерь в начале 1970-х; к 1971 году он открыл с Египтом свежий «канал обратной связи». Но Садат не желал прислушиваться к голосу разума. В октябре 1973 года, воспользовавшись еврейским праздником Иом-кипур, египтяне внезапно перешли Суэцкий канал, а сирийцы атаковали оборонительные позиции на северном фланге Израиля.

Этот «заговор» Садата и Хафеза аль-Асада застал еврейское государство врасплох. Но через несколько дней, не в последнюю очередь благодаря быстрому освоению полученного от американцев оружия, израильтяне коренным образом переломили ситуацию, разгромили сирийцев на Голанских высотах и прижали крупные египетские силы к Суэцкому каналу. В итоге региональный кризис превратился в глобальный и затронул Европу. Советский Союз, отчаянно пытаясь избежать полного уничтожения своих союзников, прибегнул к ядерному шантажу.[1322] В ответ Вашингтон объявил атомную тревогу. Организация стран – экспортеров нефти (ОПЕК) приняла меры против поставок оружия США в Израиль, объявила о снижении общего объема добычи нефти и наложении эмбарго на США и европейские государства, тоже поставлявшие оружие. Цены выросли вчетверо; на бензоколонках копились очереди. Европейские правительства впали в панику и попытались «откреститься» от Израиля и Соединенных Штатов. Бельгийцы отказали в использовании своих аэродромов для транспортных перевозок. Великобритания, как утверждалось, временно запретила заход на Кипр, и даже обычно покладистые западные немцы жаловались, что их порты используют для переправки военного снаряжения в Израиль. Американо-европейские отношения резко осложнились. «Меня не волнует, что происходит с НАТО, – сказал Киссинджер, чьи слова широко цитировались. – Меня от них тошнит».[1323] Так или иначе, геополитики Ближнего Востока, Европы и Соединенных Штатов пересеклись, и последствия этого пересечения стали ясны в последующие тридцать лет.


Три десятилетия с 1945 года судьбы мира определяла холодная война между Востоком и Западом. В некоторых регионах этот конфликт привел к прямому военному противостоянию. Соединенные Штаты дважды вступали в войну в Восточной Азии, к примеру, против советских союзников в Корее и во Вьетнаме, и чуть было не втянулись в ядерную конфронтацию из-за Кубы. Реальным «призом», однако, неизменно оставалась Германия. Именно там, особенно в Берлине, готовился и тлел ядерный армагеддон, именно там предстояло развернуться новой общей войне с применением обычных вооружений. Контроль над этой территорией и ее ресурсами наверняка определил бы исход конфликта; поэтому все остальные фронты воспринимались как второстепенные по сравнению с германским. Кто победил, а кто проиграл, пока сказать было сложно. Великобритания и Франция лишились большей части своих заморских владений и утратили во многом то положение в Европе, какое занимали прежде, но они являлись ядерными державами, занимали постоянные места в Совете Безопасности Организации Объединенных Наций и продолжали выступать гарантами выполнения Германией наложенных на нее обязательств. ФРГ добилась многого после окончания войны, а «восточные» договоры ознаменовали ее возвращение в международную систему, но страна по-прежнему пребывала в состоянии «полусуверенитета» и нисколько не приблизилась к воссоединению с Востоком. Соединенные Штаты и Советский Союз, разумеется, доминировали в своих лагерях, пускай по-разному, но вопрос, какая из двух мировых систем, ими олицетворяемых, станет доминировать в Европе, все еще оставался открытым.


Часть шестая Утопии, 1917–1944 годы | Европа. Борьба за господство | Часть восьмая Демократии, 1974–2011 годы



Loading...