home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 16

«Обучить их и привить им добрые обычаи»

Нашей главной целью было донести до них нашу святую католическую веру и позаботиться, чтобы эти люди приняли ее, а также прислать прелатов, монахов, священников и других богобоязненных ученых мужей, дабы обучить их и привить им добрые обычаи.

Кодициль к завещанию королевы Изабеллы, 1504 год

Среди тех, кто видел резню в Харагуа, был Диего Мендес, ходивший с Колумбом в четвертое плавание к Эспаньоле в качестве главного делопроизводителя. Он вернулся в Санто-Доминго на каноэ с Ямайки после весьма необычных приключений. Он сумел передать Овандо, что адмирал не так далеко от Ямайки.

Овандо не был впечатлен. Как и большинство испанских идальго, он относился к «фараону» без почтения и без энтузиазма. Он ничего не делал, чтобы помочь Колумбу, – однако Колумб как раз нуждался в помощи.

Укрывшись от шторма 1502 года в заливе Асуа, в пятидесяти милях на запад вдоль побережья Санто-Доминго, куда его четырем судам не разрешили причаливать{900}, Колумб не только видел ураган и пережил его: будучи в заливе Санто-Доминго, он видел свежие карты, составленные Бастидасом, который потом вернулся домой. Лас Касас говорил, что был свидетелем их встречи{901}. Затем, 14 июля, Колумб двинулся к Якимо, что на западе Эспаньолы. Это место было известно большим количеством бразильского дерева. Однако его цель лежала еще дальше к западу. Очевидно, для начала он намеревался попасть на Ямайку, а затем высадиться неподалеку от того места, где бывал Бастидас. Во время этого плавания его с кораблями пронесло штормом от Кубы через острова, которые он сам назвал Хардинес-де-ла-Рейна, а потом – мимо Кайо-Ларго и острова Пинос к другим островам Центральной Америки, ныне известным как Ислас-де-ла-Баия, неподалеку от Гондураса. Они зашли дальше, чем до сих пор добирались когда бы то ни было европейцы.

Путешествие через Карибское море было ужасным. Сам адмирал вспоминал:

«Дождь, гром и молнии продолжались так долго, что казалось – это конец света… в течение восьмидесяти восьми дней продолжался этот невыносимый шторм, да так, что мы не видели ни солнца, ни звезд, по которым могли бы ориентироваться. [Таких долгих штормов просто быть не могло.] Корабли были беззащитны перед небом, паруса порваны, якоря и ванты потеряны, как и якорные канаты… множество припасов смыло за борт; экипажи чувствовали себя скверно и каялись в своих грехах, обращаясь к Богу. Все клялись совершить паломничество, если они спасутся от смерти, и очень часто люди даже исповедовались друг другу. Это был не первый шторм, через который мы прошли, но ни один не был столь ужасен. Многие считавшиеся храбрецами попросту ломались от ужаса.

Отчаяние моего сына [Фернандо], что был со мной, попросту убивало меня, поскольку ему было лишь тринадцать лет, и он был не просто измучен, но был в таком состоянии уже долгое время. Но Господь создал его храбрым, и он подбадривал остальных и с таким усердием помогал по кораблю, словно бы он был моряком восемьдесят лет. Он успокаивал меня, поскольку я тоже заболел и много раз был на грани смерти. Я прокладывал курс из маленького укрытия, построенного мной на палубе. Мой брат [Бартоломео] находился на самом плохом и самом опасном из кораблей, и горе мое было велико, поскольку я взял его с собой против его воли»{902}.

В конце этого мрачного путешествия Колумб и его друзья достигли северного побережья нынешнего Гондураса в Центральной Америке. Возможно, это был остров, названный Гуанайя, что лежит в сорока милях от берега. Колумб отремонтировал там корабли и пополнил припасы, а местные жители знаками ему рассказали о золотых приисках на юге – точно так же, как рассказывали ему жители Сан-Сальвадора в 1492-м. Колумб предположил, что он находился в местности, которую Марко Поло называл Кохинхина. Еще он услышал об очень богатой земле, которая, похоже, была Юкатаном{903}, – однако он был уверен, что находится в десяти днях пути от реки Ганг{904}. К тому времени большинство в Испании и Италии, да и в остальной Европе уже понимали, что Колумб обнаружил нечто иное. Но несчастный адмирал все еще жил в своем мире мечты о Востоке.

Этими «местными жителями», что говорили о золоте, были либо пайя, либо индейцы хикаке – скорее первое. Они занимались подсечно-огневым земледелием, семена сажали женщины с помощью палок-копалок. Главными продуктами их сельского хозяйства были ананасы, а также сладкая и горькая маниока. Мужчины использовали четырехфутовые луки и стрелы с обсидиановыми наконечниками для охоты. И мужчины, и женщины пользовались костяными крючками для ловли рыбы. Порой рыбу били стрелами, а крупных особей ловили с помощью гарпунов. Мед и сок лиан использовали для изготовления легкого алкогольного напитка. Как и на Кубе, здесь в небольших загончиках на мелководье держали живых черепах. В деревнях индейцев пайя насчитывалось приблизительно 100–500 жителей, которые жили в овальной формы общих домах, где на платформах стояли кровати.

Их одежда обычно состояла из набедренной повязки и пончо. Женщины носили юбку до колен из лубяной ткани, обмотанной вокруг тела. У индейцев пайя были короткие волосы. Мужчины раскрашивались черным цветом, женщины – красным, в обоих случаях для украшения и для защиты от насекомых. Эти люди делали плетеные корзины, горшки из глины, полированные галькой, деревянные ложки, табуреты и духовые трубки. Они были изобретательны.

Похоже, политические лидеры тут избирались деревенскими старейшинами. Как и в большинстве мест с индейской культурой, танцы и музыка шли рука об руку, почти никогда не встречалось одного без другого. Пайя и хикаке верили в двух добрых божеств, а также в богиню, олицетворявшую зло. Пайя считали, что после смерти их души ждет путешествие в нижний мир изобилия. Все индейцы считали, что мир природы полон духов{905}. В целом эти индейцы жили в гармонии и спокойствии, и война редко их затрагивала.

Вот как случилась встреча испанского и индейского миров. Один из моряков адмирала, Рамиро Рамирес, вспоминал, что «индейцы оставили на берегу двух девочек, и адмирал приказал схватить их и посадить в лодку. Он велел им надеть платья и обувь, а затем вернул их туда, где они были найдены… и индейцы вернулись за ними и сняли с них одежду..»{906}.

Но самым интересным происшествием этого путешествия Колумба, пока он еще находился у Ислас-де-ла-Баия, была встреча «с каноэ, по размерам сопоставимым с галерой, восьми футов шириной и сделанным из одного ствола дерева… загруженным товарами с запада Новой Испании… пальмовый лист на них играл роль навеса – прямо как у гондол в Венеции. Это давало полную защиту как от ветра, так и от волн»{907}. На этом каноэ находились двадцать пять торговцев из района, который обычно считается территорией майя Юкатана. Они носили вышитые рубашки из крашеного хлопка, хлопковые плащи, набедренные повязки, длинные деревянные мечи с углублениями, в которые были вставлены куски кремня. Также они имели при себе хорошие медные топоры, медные бубенцы и «некое вино из маиса, похожее на английское пиво»{908}. Как нам теперь известно, это было пульке. Женщины и дети находились под навесом в окружении инструментов из оникса и какао-бобов, которые в землях майя использовали в качестве валюты. Индейцы показали себя «необычайно скромными», поскольку «если индеец оказывался без набедренной повязки, он спешил прикрыть свои гениталии руками, а женщины закрывали свои лица, словно мусульманки из Гранады»{909}.

Эта встреча произвела сильное впечатление на испанцев – из них особенно стоит принять во внимание одного из юнг, Антонио де Аламиноса, который позже большую часть жизни служил лоцманом для кораблей в этом регионе. Эти люди были более развиты, чем таино или карибы; к тому же испанцы были несказанно рады тому, что смогли найти у аборигенов алкоголь. «Колумб взял из числа местных одного старика, некоего Юмбе, в качестве переводчика и держал его при себе, пока его суда не достигли Коста-де-лас-Орехас, за пределами которого на языке этого мужчины не говорили, и тогда Колумб отослал его домой»{910}.

В этот момент Колумб принял решение, за которое потом его не раз будут упрекать. Он пошел не на северо-запад, где находилась более развитая цивилизация Юкатана и майя, а сначала на восток, потом на юг. По этому маршруту он проплыл мимо Кабо-Грасиас-а-Диос, Никарагуа, Карая (ныне Пуэрто-Лимон в Коста-Рике) и залива Чиригуи до залива, который он назвал Портобело (в Панаме), которого некогда достигли Бастидас и Охеда, придя с востока.

Колумб решил отправиться по этому маршруту, потому что местные жители, которых испанцы встретили на Гуанайе, рассказывали о проливе, который, как считал Колумб, вел через «Херсонес» (Малайя) к Индии{911}. В записях об этом путешествии, как обычно, содержится масса преувеличений. Он прослушал мессу на берегу Северного Гондураса, в месте, которому он дал имя Коста-де-лас-Орехас. Потом он обнаружил Карай, который был «лучшей страной, где жили самые лучшие люди, которых мы только встречали». На юге, в Верагуа (территория, скорее всего названная так по исковерканному туземному обозначению), на месте нынешней западной Панамы, было найдено золото. Фактически отсюда и берет начало тот титул, который потомки Колумба носят до сих пор{912}. Оттуда Колумб послал католическим монархам оптимистическое письмо. Он был уверен, что его владыки «полноправные властители этой земли так же, как Хереса и Толедо»{913}. Он видел здесь здание из камня и извести, а также встретил крупные посадки кукурузы. Ниже по берегу в изобилии изготавливали пальмовое и ананасовое вино.

Еще один шторм завел его и его небольшой флот в устье реки Кулебра, об опасности которой адмирал говорил с особым жаром. Они вошли в залив Портобело, который в течение нескольких веков будет местом жаркой торговли и сценой многих военно-морских действий. Затем экспедиция направилась в другой залив, который путешественники назвали Номбре-де-Диос, а потом вернулась в Портобело и Верагуа. Они успели как раз к празднеству Богоявления 1503 года. Праздновали они в долине, которую Колумб назвал Белен. Там они пытались поторговать с индейцами. Небольшая экспедиция во главе с Бартоломео Колумбом нашла некоторые признаки наличия золота выше по течению реки – но водопад не позволил людям Колумба подняться туда на лодках. Адмирал подумывал оставить Бартоломео в Портобело, а самому вернуться в нарушение приказа на Эспаньолу, чтобы снарядить экспедицию для добычи золота. Однако отношения с местными индейцами становились все хуже, так что он передумал{914}. Еще хуже было то, что его суда оказались повреждены термитами{915}.

Отчаявшись, Колумб направился в «воронье гнездо» своего корабля, где обратился к Господу – и, кажется, не зря{916}. Вскоре ему удалось двинуться к Санто-Доминго. Корабли достигли Хардинес-де-ла-Рейна примерно в начале мая 1503 года и остановились в Макаке, на Кубе, неподалеку от места, ныне известного как Кабо-Крус. И наконец, в конце июня они прибыли на Ямайку. Корабли Колумба были повреждены и не могли плыть дальше. Сначала он встал на якорь у берега Пуэрто-Буэно, а затем у Санта-Глории (залив Святой Анны), где Колумб побывал еще в 1494 году.

У адмирала не было иного выбора, кроме как построить поселок – дома из древесины разрушенных судов с соломенными крышами. Когда члены экспедиции разделили остатки вина и хлеба, Диего Мендес, близкий друг Колумба, отправился в глубь острова за едой. Он сумел добыть у туземцев хлеб из маниоки, а также договориться, чтобы еду им приносили каждый день. Но как экспедиция могла вернуться в Кастилию? Дойти на каноэ до Санто-Доминго, 120 миль по морю? Никто не вызвался добровольцем – кроме Мендеса, который сначала считал, что подобное путешествие невозможно. Затем он сказал Колумбу:

«„Мой господин, есть у меня одна лишь жизнь, не более. Я готов отважиться на это ради того, чтобы услужить вам и тем, кто здесь присутствует, и поскольку я надеюсь, что наш Господь Бог, узрев мои добрые намерения, поможет мне, как не раз помогал прежде”. Когда адмирал услышал мои слова, он поднялся, обнял меня и поцеловал в щеку, сказав, что „Я и не сомневался, что никто, кроме тебя, не пойдет на подобное”»{917}.

В июле 1503 Мендес уплыл на каноэ с шестью индейцами и в сопровождении Бартоломео Фиески, генуэзского капитана одной из четырех каравелл Колумба{918}. Он взял с собой письма: одно от адмирала картезианцу фраю Гаспару Горрисио, а также донесение католическим монархам, которое заканчивалось словами: «Я прошу прощения у ваших высочеств. Как я говорил, я разорен. До настоящего времени я оплакивал других. Да сжалятся надо мною небеса и да оплачет меня земля. Из мирского имущества у меня нет ни одного мараведи, который я мог бы отдать за спасение души…»{919} Это было сильным преуменьшением его финансового состояния. Однако Колумб воспринимал все именно так.

Под угрозой нападения враждебных индейцев возле порта Антонио Мендес и Фиески вернулись в залив Святой Анны, дабы взять с собой Бартоломео Колона, который провел их на западный край острова. План был таков: как только оба достигнут Эспаньолы, Фиески быстро вернется обратно и сообщит, что Мендес доплыл и ищет лодки, чтобы переправить домой всю экспедицию.

Мендес и Фиески вместе с индейцами всю ночь гребли через Наветренный пролив. Два капитана менялись на веслах. Индейцы выпили всю воду, не задумываясь о возможной необходимости в ней в дальнейшем. На другой день была сильная жара, и индейцы порой освежались, плавая. Один из них умер от жажды. В конце концов экспедиция достигла голой скалы, с которой им посчастливилось собрать дождевой воды и моллюсков, которых они съели. Через четыре дня после отбытия они, измотанные, прибыли в Кабо-Сан-Мигель, что на западе Эспаньолы.

Фиески, как настоящий герой, хотел вернуться обратно и оттуда направиться на Ямайку, чтобы сообщить Колумбу о его с Мендесом успехе, – но индейцы отказались плыть с ним: они больше вообще не хотели грести. Так что Мендес и Фиески направились к Санто-Доминго пешком, точно так же, как Бастидас год назад. Они достигли Асуа на южном берегу Эспаньолы – залива, где Колумб укрылся от шторма в прошлом июне. Тогда-то они и узнали, что Овандо находится в Харагуа, в ста пятидесяти милях к западу{920}. Фиески отправился один к Санто-Доминго, в то время как Мендес направился в Харагуа, где нашел губернатора, «который продержал меня при себе несколько месяцев»{921}. Овандо ничего не обещал. Он не спешил что-либо предпринять, чтобы помочь Колумбу. Так что Мендес прошел двести миль обратно до Санто-Доминго. Там он ждал, пока из Испании не прибыли корабли. До прибытия трех кораблей прошло много времени. Один из них Мендес купил, чтобы отправиться к Ямайке с припасами. Но это случилось лишь в мае 1504 года.

На Ямайке все росли недовольство и ропот. Первостепенной заботой была еда. Адмирал и его спутники ели кроликов, крыс и хлеб из маниоки. Наконец, разразился мятеж, возглавленный Франсиско де Поррасом (ранее бывшего капитаном «Сантьяго-де-Палос») и его братом, нотариусом Диего.

Для адмирала братья Поррас были с самого начала нежеланным грузом. Как еще будет упомянуто, их ему подсунул Моралес, королевский казначей. Однажды, будучи в заливе Святой Анны, Франсиско де Поррас явился к Колумбу и спросил его: «Что это значит? Почему вы не предпринимаете никаких усилий, чтобы мы вернулись в Кастилию? Вы что, хотите, чтобы мы здесь остались и сгинули?» Адмирал понял, что это вызов, но лишь ответил, что пока корабль не прислали, он не знает, как вернуться домой. Если у Порраса есть идея, он может ее изложить на следующем собрании капитанов. Поррас ответил, что времени на разговоры нет, и что адмирал решает, остаются ли они или куда-то отправляются. Затем он повернулся и прокричал: «Я в Кастилию. Кто со мной?» Все, кто был снаружи, ответили: «Мы с тобой!» Без всякой организованности эти мятежники заняли рубки и марсы главных мачт разрушенных кораблей. Некоторые выкрикивали: «В Кастилию, в Кастилию!» или «Смерть им!», или «Сеньор капитан, что теперь?»

Несчастный адмирал в то время так страдал от подагры, что едва мог стоять. Но даже тогда он поковылял вперед с мечом наголо. Правда, его слуги отговорили его драться и даже смогли упросить его более воинственного брата, Бартоломео, бросить свое копье. Поррас и его друзья завладели каноэ, что были добыты Колоном: в первую очередь для себя, а во вторую – чтобы ими не смогли воспользоваться индейцы. Они направились к Санто-Доминго так же радостно, как если бы это была регата в Кастилии. Многие из не участвовавших в мятеже, отчаявшись, тоже набились в эти лодки. Потом они схватили нескольких индейцев и приказали им грести. Несколько верных адмиралу людей и больные остались, ошеломленные произошедшим.

Экспедиция Порраса была вынуждена повернуть назад, когда она была менее чем в двенадцати милях от запада Ямайки, возле современного Порт-Антонио. Затем они сделали еще две попытки доплыть до Эспаньолы, закончившиеся неудачей из-за встречного ветра. Так что они пешком вернулись к Колумбу, пройдя шестьдесят миль и грабя индейцев по дороге{922}. Затем, как не без обоснованного самодовольства писал Колумб, они «были преданы нам в руки…».

Пока братья Поррас и их друзья отсутствовали, Колумб разобрался с отказом индейцев снабжать их продовольствием. Он вызвал шок у индейцев, удачно предсказав лунное затмение по своим книгам{923}. Таино были под впечатлением, и некоторое время адмирал жил спокойно. Наконец, в мае 1504 года севилец Диего де Эскобар прибыл с Эспаньолы от имени Овандо, дабы удостовериться в бедственном положении Колумба. Он был вольнонаемным дворянином, бывшим с Колумбом во втором путешествии. Позднее он участвовал в мятеже Рольдана, выступавшего против Бартоломео Колона. Он привез с собой бочку вина и соленый свиной окорок – скромная помощь бедствующей экспедиции. Также он привез с собой письмо от Овандо.

Почти сразу же де Эскобар отплыл обратно, взяв с собой ответ на письмо, в котором адмирал выразил свою «надежду на то, что вы не надорветесь, если спасете нас»{924}. Колумб позже пояснил, что он заставил Эскобара отплыть обратно как можно скорее потому, что его судно было слишком маленьким, чтобы всех вместить. Братья Поррас продолжали строить свой заговор, живя отдельно и заявляя, что каравелла Эскобара была лишь выдумкой. Ведь настоящая каравелла не ушла бы так скоро. Бартоломео направился к ним на переговоры, однако они на него напали. Но вместо быстрой и легкой победы, которую они ожидали, несколько мятежников были убиты Бартоломео и его друзьями, включая главного лоцмана, Хуана Санчеса де Кадиса. Франсиско Поррас был взят в плен. 20 мая 1504 года он и его компаньоны попросили перемирия.

Наконец, в июне с Эспаньолы прибыло два судна – благодаря Диего Мендесу, хотя сам Мендес решил вернуться в Испанию, чтобы рассказать монархам о произошедшем. 28 июня все испанцы покинули Ямайку. Их плавание через Наветренный пролив было трудным, однако они прибыли в Санто-Доминго 13 августа. Овандо решил, наконец, проявить щедрость и поселил Колумба и его братьев на несколько дней в своем доме. Однако, как писал Фернандо, это было «поцелуем скорпиона», поскольку Овандо отпустил Порраса и пообещал наказать тех, кто был ответственен за его арест. 12 сентября Колумб, его брат Бартоломео и его сын Фернандо уехали в Испанию. Уже в море главная мачта первого судна флотилии треснула. Другая мачта также была повреждена во время шторма. Однако навыков братьев Колумбов хватило, чтобы благополучно вернуться в Санлукар, где они узнали, что королева, благодетельница Колумба, лежит на смертном одре в ее любимом городе, Медина-дель-Кампо.


В течение тех лет, что Колумб провел вдали от дома, монархи проявляли лишь случайный интерес к новой империи в Индиях. Конечно, никто еще не называл ее империей, и поддержка испанских интересов в Неаполе (чему король Фердинанд уделял свое все возраставшее внимание) казалась более значительной для Короны и более важной. Однако Корона осознавала, что Индии принадлежат ей, а не Колумбу, и уж точно не местным касикам. Новый Свет все еще считали «Индиями». Трудно понять, считалось ли, что эти Индии находятся недалеко от настоящей Индии. Еще в 1494 году Франсиско де Сиснерос, клерк из Севильи, заявил, что «эти новые острова… не Индия. Находятся они в Эфиопском море и называются (должны называться) Гесперидами…»{925} Петер Мартир всегда думал так же. Но Колумб продолжал настаивать на том, что он был в Индии, Малайе, Китае, а также Японии, и все так же пользовался славой великого исследователя, каким бы плохим правителем он себя бы ни показал. В булле от 1504 года, изданной в Риме, говорилось, что испанские завоевания произошли в «некоторых частях Азии», а также назывались несколько основанных там новых епархий{926}.

К тому времени сообщение между Испанией и Эспаньолой стало постоянным. Несмотря на задержку в 1504 году, которая так расстроила Диего Мендеса, между Севильей или Санлукаром и Санто-Доминго или Пуэрто-Плата в год курсировало от двадцати до тридцати кораблей{927}. Иногда Овандо посылал в Испанию касиков, чтобы они учили испанский: их встречал его друг, Хуан Васкес, и они оставались там по два года. Некоторые из них потом вернулись с Хуаном Бермудесом, командовавшим «Санта-Крус» во время третьего плавания Колумба к Индиям. Позднее его именем назовут одинокий островок к востоку от будущей Джорджии.

С каждым годом торговля все росла. Так, 12 сентября 1502 года Хуан Санчес де ла Тесорейра, видный арагонский торговец (конверсо) оливками в Испании, и Алонсо Гарсиа Браво, известный как посланник королевы, получили лицензию на отправку пяти каравелл с различным грузом в Эспаньолу. Двое этих торговцев должны были предоставить королевскому секретарю, Химено де Бривиеска, оценку своих товаров, чтобы после их продажи Корона получила четверть прибыли{928}.

Колумб или его представители в Испании все еще имели право на восьмую часть груза, а губернатор Овандо также имел право переправлять семьдесят тонн без налога. Один из кораблей в этом плавании вез запрестольный образ, на котором были изображены испанские и фландрские сценки, написанные двумя художниками из Севильи, – Диего де Кастро и Франсиско де Вильегасом. Однако самым важным товаром, привозимым в Индии, была одежда, которую часто делали в Северной Европе, порой в Лондоне. Отчасти это были голландский лен и бархат из Фландрии. Эти корабли действительно привозили все, «что только представить можно»{929}.

В начале 1502 года монархи находились в Толедо, и Фердинанд провел большую часть лета в Арагоне. Там он убедил кортесы в Сарагосе признать его дочь Хуану в качестве наследницы престола в том случае, если (что было уже неизбежно) у него не будет сына. Затем оба монарха направились в Алькасар в Мадриде, где и провели большую часть оставшегося года. Порой им приходили новости об Индиях, но разум их был занят делами более насущными – например голодом, вызванным неурожаем.

Должно быть, они слышали, что в Асналькольяре, что в двадцати пяти милях к северо-востоку от Севильи, люди пошли к мэру, требуя выдать им пшеницу, которая, как они знали, находилась в амбарах. Они сказали, что «если пшеницу им не выдадут, они ворвутся силой и заберут ее, поскольку не хотят видеть, как их дети умирают»{930}. Монархи также одобрили безвредный с виду приказ о том, что авторы, перед тем как печатать книги, должны были получить лицензию и заплатить пошлину судьям. Импортирование книг из-за границы теперь также требовало лицензии Совета Кастилии{931}. Тень цензуры нависла над жизнью Испании. Однако в мире, где сами книги были новинкой, это пока еще было пустяком.

Проблемы евреев и конверсос также подкосили здоровье королевы: прошел страшный слух, что архиепископ Талавера, ее давний друг и советник, бывший ее духовником, а также епископы Хаены и Альмерии, верховный духовный судья Хуан Альварес Сапата и королевский секретарь Хуан де Сафра, не говоря уже о казначее Руи Лопесе, втайне были иудеями, и что они хотели послать ко двору учителей закона Моисеева, которые объявили бы явление не только Илии, но и самого Мессии{932}. Хотя нет ни одного упоминания о реакции Изабеллы на эти тревожные обвинения.

Возможно, королева в те месяцы также узнала о различных акциях, осуществленных Святой инквизицией. Так, в июле 1502 года в Табладе, что на северо-востоке от Севильи, пять человек были сожжены на костре. Трое из них были женщинами, наказанными за ересь, «одна из которых являлась матерью Диего де ла Муэла, одного из королевских счетоводов… Deo gracias…»{933}. Но королева ни в коем случае не стала бы вмешиваться в подобные дела, да и к тому же она в любом случае летом 1502 года тяжело заболела – скорее всего это была форма рака. Однако она была деятельна еще долгие месяцы. Например, в октябре 1502 года она приказала коррехидору Толедо и казначею Мадрида, Алонсо Гутьерресу, расследовать, почему так много золота «утекает» из королевства из-за действий банкиров.

Гутьеррес был еще одной важной личностью, близкой ко двору. Он был конверсо по происхождению и являлся членом Совета (veмnticuatio) Севильи, где он жил после 1510 года, а также казначеем монетного двора и Священной Эрмандады. Будучи на этой должности, он сумел решить вопрос жалованья рыцарям, чьи лошади были взяты Колумбом на Эспаньолу в 1493 году. Его и Фернандо де Вильяреаля также попросили приписать 15 000 дукатов, которые иначе пошли бы в казну Эрмандады, к стоимости снаряжения армады Овандо, шедшей к Индиям{934}. Через двадцать лет Гутьеррес накопит состояние и станет противоречивой персоной с большим влиянием{935}.

Расследование утечки испанского золота началось в первые месяцы 1503 года. Особое внимание уделялось Франсиско Пальмаро и Педро Санчесу из банка Валенсии. Ведь учитывая их доступ к итальянскому и другим средиземноморским рынкам, они вполне могли оказаться виновными. После допроса бумаги были переданы в Совет королевства для расследования. За Пальмаро и Санчеса внесли залог – по десять миллионов мараведи за каждого{936}. В это же время сама королева задолжала им двенадцать миллионов мараведи. Обвинитель Совета выдвинул обвинения против этих двоих, заявляя, что они присвоили 150 миллионов мараведи золотом из казны Испании за прошедшие четыре года. Он потребовал смертного приговора. Как часто происходило, приговор был утвержден, но так и не исполнен. Причиной утечки золота было то, что итальянцы, особенно генуэзцы, продавали намного больше изделий в Испании, чем за ее границами{937}.

Фердинанд провел большую часть 1503 года в Арагоне, пытаясь закрепить свои позиции в Южной Италии, которые ослабли после договора с его непредсказуемым зятем Филиппом. Условием было то, что в Неаполе будет править сын Филиппа, маленький Карл (будущий Карл V) и французская принцесса Клод, дочь наследника французского престола (Луи, герцога Орлеанского) – на которой, как ожидалось, Карл женится. А пока что (и это «пока» длилось достаточно долго) Неаполем будут править совместно фламандцы и французы. Фердинанд не был готов принять это соглашение и вскоре стал посылать войска своему командующему в Италии, великолепному Эль Гран Капитану. Этот спор между зятем и тестем не сулил ничего хорошего для их будущего сотрудничества в Италии.

Тем временем в 1502 году Индии вынужденно привлекли к себе внимание монархов, когда один из друзей Колумба в Севилье, Франсиско Пинело, чья широкая коммерческая деятельность была достаточно известна, написал работу, названную «Что необходимо для управления делами и контрактами в Индиях»{938}. В ней излагался план того, что позже станет Каса-де-Контратасьон-де-Индиас (Торговой палатой Индий). В какой-то степени она представляла собой копию Каса-де-Гуине, находившейся в Лисабоне и организовывавшей внешнюю торговлю Португалии (в Лисабоне также с 1498 года была Каса-де-Индия). Также тут имелось сходство с Консуладо Бургоса, созданным в 1494 году. Существовали похожие организации в Валенсии, Пальма-де-Майорке и Барселоне. Бургос тогда был самым крупным поставщиком шерсти в Кастилии. Хотя он находился в сотне миль от моря, оттуда постоянно организовывались поставки шерсти из баскских и кантабрийских портов – таких как Сан-Себастьян и Ларедо.

Дабы управлять этим новым учреждением, необходимы были агент, казначей и пара счетоводов, которые могли бы компетентно, как специалисты, осматривать суда и следить, чтобы они не были перегружены, а если это было нужно – советовать командам, плывшим в Индии, лучший маршрут. Следствием меморандума Пинело стало то, что 20 января католические монархи велели построить в Севилье здание для Каса-де-Контратасьон{939}. Учреждение в целом соответствовало прошлогодним предложениям – правда, счетовод был только один. Сам Франсиско Пинело стал первым агентом, а севилец-каноник (священник) Санчо де Матиенсо из Вильясаны-де-Мена, что в предгорьях Кантабрийских гор, где он основал монастырь, стал первым казначеем. Несомненно, его рекомендовали предшественники из Бургоса. Химено де Бривиеска (конверсо и помощник Фонсеки) стал первым нотариусом. Изначально Каса должна была находиться в Севилье, в части Алькасара, известной как Атарасанас, но вскоре ее переместили в другую часть этого дворца, фасадом к реке. Площадь перед Касой стала известна как Пласа-де-Контратасьон и носит это имя до сих пор.

К марту 1503 года Пинело и Матиенсо уже получили назначения, теперь настал черед Бривиески. Матиенсо оказался компетентным служащим: изучавшие счета Касы говорили, что «результаты его работы превосходили результаты любого казначея или инспектора, что были после него»{940}.

Пусть и вдохновленная отчасти примером Бургоса, связь с арагонскими предшественниками вскоре сделала Каса-де-Контратасьон гораздо более важным государственным учреждением Испании, чем казалось изначально. Обязанности ее были расширены и теперь включали торговлю с Канарами и Варварийским Берегом. Монетному двору Севильи в июле 1502 года было поручено перечеканить в монеты все золото, которым Каса его обеспечит; но лишь одна треть золота Касы должна была чеканиться в Севилье, остальное чеканилось в Гранаде или Толедо{941}.

Каса начала деятельность 25 февраля 1503 года. Несмотря на пропаганду Пинело, всем заправлял Фонсека, чьи способности к управлению и исполнению трудной работы были хорошо известны{942}. То, что Каса-де-Контратасьон была учреждена в Севилье, еще раз показывало то, что этот город де-факто являлся столицей Индий. Декрет от 20 января постановил, что правительство будет вести свои коммерческие дела с Новым Светом только через это учреждение, которое в одно и то же время должно было стать рынком, судом, хранилищем реестра кораблей, центром информации и местом, где находится список капитанов{943}. Была создана почтовая служба, которая, если монархам было нужно, информировала бы их о делах в течение 48 часов. Вся торговля с Новым Светом должна была проходить через Каса-де-Контратасьон. Вначале судам было позволено получать груз в другом месте, а затем направляться в Севилью, чтобы его зарегистрировать, но через некоторое время подобная схема оказалась не работающей. Все суда должны были отплывать из Севильи.

В течение года или двух была начертана официальная карта Нового Света, названного «Падрон Реал», которая регулярно перепроверялась картографом, дабы потом ее можно было продавать.

Полномочия Каса-де-Контратасьон были определены в декларации, изданной королевой в июле 1503 года{944}. С тех пор она имела право наложить штраф, посадить преступника в тюрьму, потребовать залог и отклоняться от законов Севильи. Указ от января 1504 года позволил чиновникам Касы выдавать лицензии с любыми условиями. Теперь власть была в их руках{945}. Однако слова первой декларации были не совсем ясны и чреваты серьезными последствиями. Последовали многочисленные правовые споры между Каса-де-Контратасьон и Севильей, и только в 1508 году было решено, что власти Севильи не станут вмешиваться в дела Касы. В 1503 году споры все не утихали, что не было неожиданностью для нового учреждения, где чиновники думали по-своему.

Честно говоря, Кадис с его большим заливом имел гораздо более доступную гавань, чем Севилья. Корабли, покидавшие Севилью, должны были пройти мимо опасных мелей Санлукара-де-Баррамеда, а путешествие оттуда вверх по реке Гвадалквивир до Севильи было трудным. Однако у Севильи было множество преимуществ. Ее было легче защищать от пиратов, чем Кадис, находившийся на полуострове, да и к центрам внутренней торговли Кастилии она была ближе. Товары, востребованные поселенцами на Карибах – вино, мука, оливковое масло, – гораздо легче было получить в Севилье, чем в Кадисе, где и земли толком не было. Порты Рио-Тинто, такие как Палос или Могер, были слишком маленькими и слишком близкими к границе с Португалией, чтобы стать альтернативой, – кровью и потом добытое золото с легкостью можно было оттуда провезти контрабандой в Лисабон, если бы Каса находилась там. Так что в течение двухсот лет Каса-де-Контратасьон находилась в Севилье. И в течение этих двухсот лет каждый раз выстрел из пушки означал, что в течение шести часов отдаст швартовы каравелла с грузом для Индий. Она сплавится по Гвадалквивиру до Санлукара и потом выйдет в море{946}.

Первое судно, отправившееся в Индии под контролем Каса-де-Контратасьон, вышло в ноябре 1503 года, когда Педро де Льянос, старый друг Колумба, направился в Санто-Доминго в качестве комиссионера, поскольку Франсиско де Монрой умер. После этого все иммигранты, направлявшиеся в Новый Свет, сперва регистрировались в Касе.

В марте 1503 года еще одним декретом было постановлено, что больше ни один раб – ни бербер, ни чернокожий из Африки – не будет отправлен на Эспаньолу из Испании. Причиной стало то, что некоторые из прибывших взбунтовались, а также помогли индейцам поднять мятеж{947}. Вопрос рабства в Америках был решен лишь в более позднем указе. Сколько темнокожих рабов попали на Эспаньолу – неизвестно: нет никаких бумаг, которые хоть одного упоминали бы. Было бы удивительно, если бы их было больше пятидесяти.

В конце того же месяца монархи надиктовали подробные правила по обучению индейцев цивилизованной христианской жизни. Указ был назван «О невинности и смущении»{948}. Похоже, он стал ответом на ныне утраченный отчет Овандо. Возможно, Сиснерос помогал в его составлении. Индейцы островов Нового Света не должны были разбредаться; их требовалось объединить вместе, чтобы они жили семьями в городах, где их легче было наставлять в христианстве. У каждой индейской семьи должен был быть дом. Как правило, в каждом городе должны были быть церковь, священник и больница. Все индейцы находились под защитой испанцев, энкомендеро, дабы их вожди не поступали несправедливо. Священник должен был учить индейцев «любить ближних своих» и уважать их собственность, а энкомендеро защищал индейцев от эксплуатации. Индейские дети должны были получать церковное образование, а также обучаться читать и писать. Корона также поддерживала смешанные браки между индейцами и испанцами.

Всех индейцев следовало побуждать одеваться пристойно, запрещалось богохульство – это было приказом как в отношении испанцев, так и индейцев. Все платили налоги и подати. Все фиесты становились христианскими праздниками, купание нагишом было запрещено. Всех индейцев должны были крестить и советовать им, как лучше избавиться от своих языческих обычаев. Для защиты самих же индейцев они не имели права продавать поселенцам свою собственность{949}.

Другой указ, изданный в конце марта 1503 года, дополнил эти правила. В нем говорилось, что «в каждом из городов при церкви должен находиться дом, куда дети приходили бы два раза в день, и где священник обучал бы их не только писать и читать, но и творить крестное знамение; где они бы выучили молитву Господню, „Ave Maria”, изучили бы символ веры и „Salve Regina”»{950}. Это объясняет, для чего в 1505 году в Индии послали 138 учебников (картильас). Скорее всего они были составлены Эрнандо де Талаверой, который все еще был епископом Гранады, для индейцев, а не для испанцев.

Однако инструкции относительно индейцев, работавших на приисках, противоречили этим утопическим декларациям. Например, Овандо получил другой приказ, в котором говорилось о необходимости селить индейцев поближе к копям{951}. Было очевидно, что не в первый и не в последний раз в имперской истории правительство говорило двумя голосами: у монархов было два разных советника.

Королевским советником по финансовым вопросам был Фонсека. Советником же духовным был Сиснерос. По отношению к мусульманам кардинал был непреклонен. Но он вел себя мягко по отношению к Новому Свету. Точно так же доминиканцы были жестоки к евреям у себя дома – но доброжелательны к индейцам{952}.

С другой важной декларацией, касавшейся отношений испанцев и индейцев в Новом Свете, королева 30 октября обратилась к будущим монархам – Филиппу и Хуане, своим зятю и дочери{953}. Предполагалось, что «король, мой господин, и я, дабы обеспечить, чтобы каждый, живущий на островах и на материке в океане [достаточно странный способ объяснения проблемы], мог стать христианином и принять нашу католическую веру; посылаем письмо, чтобы никто из облеченных властью не посмел взять в плен никого из индейцев, чтобы их куда-нибудь увезти.

И чтобы убедить христиан жить благоразумно, мы приказали некоторым нашим капитанам направиться туда и взять с собой монахов, чтобы они наставляли туземцев и проповедовали им нашу католическую веру… в тех местах, где живут люди, известные как каннибалы{954}, которые не желали ни слышать, ни привечать их, защищались с оружием и убили одного или двух христиан. А после они с жестокостью и упорством начали войну с индейцами, служащими мне, захватывая их, чтобы потом съесть{955}… и… думаю, было бы правильно наказать тех каннибалов за преступления, что они совершили против моих подданных»{956}.

Изабелла добавляла, что просит «своих советников изучить этот вопрос и обсудить его», и Совет решил, что из-за «многочисленных преступлений каннибалов» и их нежелания даже слушать христианских проповедников, их «можно захватывать и отвозить на другие острова, чтобы после этого успешно обращать в христианство»{957}.

Это была палка о двух концах. С аборигенами хорошо обращались, если они были покорны, принимая христианство и власть Испании. Однако если они сопротивлялись, их обвиняли в каннибализме и обращали в рабство. Однако между этими двумя индейцами расового различия не проводилось – непокорный таино, с которыми испанцы порой встречались на Пуэрто-Рико, мог быть обвинен в каннибализме; а спокойный кариб, если такой встречался, был хорошим индейцем. Пока эти противоречия не были разрешены, индейцы Карибского моря находились на грани вымирания.

После этих декретов при дворе, который в конце 1503-го находился в Медине-дель-Кампо, состоялось обсуждение основ испанского правления в Америках. В обсуждении приняли участие члены Совета королевства, а также адвокаты и духовные лица. Присутствовал и фрай Диего де Деса, ставший генералом инквизиции в Кастилии, а также епископом Саламанки. Прогресс был невелик. Было решено, что индейцев, «бегущих от христианства и работы, стоит рассматривать как бродяг». Участники тщательно изучили заявления папы римского Александра VI и, кажется, согласились с тем, что в соответствии с божественным и человеческим замыслами индейцы должны служить испанцам{958}. Но все, кто был там, осознавали, что проблема еще далеко не решена.

Другой указ, изданный в Медина-дель-Кампо королевой 20 декабря 1503 года, упорядочивал идею разделения, репартимьенто, таино между испанцами, в результате чего уцелевшие касики отвечали за вербовку рабочих{959}. Те, кто работал на приисках, должны были находиться там не больше шести-восьми месяцев, а потом, по правилу «отсрочки», возвращались в город, где могли снова заняться своими огородами. Для каждого города назначался инспектор, который следил бы за тем, чтобы работа хорошо выполнялась. Возможно, Овандо заставили организовать так называемые энкомьендас на основе того, что он о них знал, будучи комендадором выдающегося ордена Алкантара.

Это было развитие более ранних идей Колумба и Рольдана. План был в том, что каждый туземец будет отдан в услужение конкретному испанцу, если только он не назначен Короной работать на копях или в сельском хозяйстве. В теории таино, будучи подданными Короны, должны были работать только за плату. Они должны были быть не рабами, а набориас – слово, пришедшее из языка таино{960}. На самом же деле с ними обращались так же, как с рабами, а может, и хуже, поскольку у их владельцев не было никакого стимула обращаться с ними хорошо{961}. Было предложено, чтобы у индейцев был статус ученика (pupila) Короны, со всеми правами и обязанностями. Государство было обязано через поселенца защищать, кормить и «воспитывать» индейца, заботясь как о его физическом благосостоянии, так и о духовном. А поселенец имел взамен право на службу индейца.

Энкомьенда в средневековой Испании подразумевала дарование права на отправление правосудия на земле, а «энкомьендерос» получал права на услуги заинтересованных лиц. В Эспаньоле же энкомьенда подразумевала еще обучение индейцев, работавших на принадлежавшей владельцу земле, где разводился крупный рогатый скот, свиньи, выращивались маниока, батат и сахарный тросник.

Индейцы же, наверное, видели это все по-иному. На самом деле на работе из них выжимали все соки. Если они убегали, их считали теми же беглыми рабами. Многие вскоре начали замечать снижение численности населения, хотя когда конкретно это было замечено – неясно.

Это были трудные годы и для Испании. Монархов все еще куда больше заботили экономика, плохие урожаи, голод и высокая смертность на полуострове, чем у нескольких тысяч эмигрантов в Новом Свете. Урожай в Кастилии в 1504 году был таким низким, что цена на пшеницу взлетела до 600 мараведи за фанегу{962}. Галисия, Астурия и Бискайя никогда не могли прокормить себя, но теперь и сама Кастилия зависела от импортного зерна. Отчасти это было последствием закона 1501 года, где говорилось, что любая земля, на которой попаслись овцы, закреплялась за объединением овцеводов, Местой. В результате обширные поля Эстремадуры и Андалузии выпали из сельскохозяйственного пользования. Королевская поддержка производства шерсти означала крах земледелия. По иронии судьбы, именно в 1504 году появилась популярная стихотворная пастораль «Аркадия» Сан-Надзаро, повествующая о прелестях сельской жизни{963}.

Но не все было так уж и плохо{964}. Монархи радовались серии потрясающих успехов Эль Гран Капитана в Италии: в конечном счете, в мае 1503 года он с триумфом вернулся в Неаполь после победы над французами при Чериньоле. 28 декабря он вновь одержал победу над французами при Гарильяно. 1 января 1504 года сдалась Гаэта. Французы признали потерю Неаполя. Южная Италия стала восточным оплотом владений Испании. Неаполь и Сицилия с тех пор являлись частью Испанской империи{965} в течение нескольких поколений.

Эти победы стали возможны после того, как Эль Гран Капитан сделал из своей армии сильную пехоту, – что само по себе было заслугой крепкой брони-кирасы и легких шлемов. Столь успешная реорганизация армии была достигнута на основе разделения ее на четыре полка с поддержкой артиллерии и конницы. Новое оружие, такое как ломбарды и аркебузы, составило компанию мечам, копьям и дротикам прошлого. С той поры Неаполем (а также Сицилией и Сардинией) правил наместник короля, назначенный арагонской Короной.

Эти победы стали некоторым утешением после смерти ватиканского друга Испании, Александра VI Борджиа. После краткого папства Пия III, который умер через 10 дней после своего назначения, кардинал Джулиано делла Ровере, кандидат от Франции, авторитетный генуэзец, племянник папы Сикста IV, взошел на престол под именем Юлия II. Этот князь церкви, как утверждал венецианский посол Доменико Тревиано, определенно собирался играть в «мировую игру». И он сделал это{966}.

В мае 1504 года в Медина-дель-Кампо заболела королева. Казалось, она очень страдала. Петер Мартир в октябре писал, что «доктора потеряли всякую надежду на выздоровление королевы. Болезнь распространилась по ее венам, и вскоре стало понятно, что это водянка. Ее постоянно лихорадит до самых костей. День и ночь ее мучает жажда, а от одного вида пищи ее тошнит. Смертоносная опухоль быстро растет под кожей»{967}. Изабелла прекратила рассмотрение обычных документов и подписывала только самые важные.

Королева вообще ничего не подписывала после 14 сентября, кроме своего завещания. В документе от 4 октября она умоляла свою дочь и ее мужа посвятить себя непрестанному завоеванию Африки и Крестовому походу против ислама. В конце концов, можно было заявить, что вестготское королевство Испании также включало в себя и Марокко. Она хотела быть похоронена во францисканском облачении во францисканском монастыре Святой Изабеллы. Ее наследники ни в коем случае не должны были отказываться ни от титула маркиза де Вильены, который Изабелла завоевала для Короны, ни от Гибралтара. Ее старшая дочь Хуана должна была стать ее наследницей: «В соответствии с тем, что я должна сделать и что должно сделать по закону, я приказываю, чтобы ее, как мою законную наследницу… признали как истинную королеву и хозяйку». Она благодарила короля Фердинанда за все то, что он сделал для Кастилии, и вновь подтвердила его права на кастильские государственные приобретения{968}. Фердинанд должен был получать половину всего, что Изабелла получала из Индий.

В дополнении к завещанию королевы, датированному 23 ноября 1504 года, появилось и упоминание Нового Света:

«Когда острова и материк были уступлены нам святым апостольским престолом… Нашей главной целью было донести до них нашу святую католическую веру и позаботиться, чтобы эти люди приняли ее, а также прислать прелатов, монахов, священников и других богобоязненных ученых мужей, дабы обучить их и привить им добрые обычаи»{969}.

Этот кодициль предполагает, что она считала неоспоримыми свои права на Индии{970}. Позднее доминиканцы воспользовались этими строками, чтобы подтвердить то, что Корона приняла на себя миссию обратить индейцев и что это было главной целью испанского правления в Новом Свете.

Последними действиями Изабеллы, касавшимися Индий, было разрешение на очередную экспедицию к северному побережью Южной Америки, ведомую Хуаном де ла Коса и Педро де Ледесмой{971}, а также назначение 30 сентября честолюбивого сына Куэнки, Алонсо де Охеды, губернатором колумбийского залива Ураба и прилегающей территории, где ныне проходит граница между Колумбией и Панамой. Это было самым безнадежным поручением любого из монархов. Ураба, как тогда, так и сейчас, непригодна для жизни. Жара и высокая влажность здесь попросту невыносимы. Однако это место должно было стать первой колонией на материке.

Шестая часть выручки от всех продаж колонии должна была передаваться монарху. Там следовало учредить постоянный гарнизон в пятьдесят человек. Покровителями Охеды была забавная компания: купец-конверсо Хуан Санчес де ла Тесорериа; Лоренсо де Аумадо, адвокат и, возможно, еврей по происхождению – Каталина Санчес де Аумадо «обратилась» в 1494 году; наследники Хуана де Вергары, который плавал с Охедой и чья мать получила пожизненное заключение в 1494-м как ложная христианка; Гарсия де Окампо, эстремадурец – похоже, он единственный из всех был «старым» христианином. Однако это невозможное предприятие так и не было осуществлено до смерти Изабеллы.

Согласно Колумбу, вернувшемуся в Испанию после ужасного четвертого плавания, «дворяне королевства точили клыки, словно дикие кабаны, ожидая изменений в государстве». В письме своему сыну Диего Колумб упомянул, что «Сатана» потерпел поражение; он утверждал, что послужил их высочествам с таким усердием и любовью, что достоин попасть в Рай{972}.

Больше Колумб не виделся с королевой, поскольку 26 ноября она «снизошла в темное царство Аида», как бы это описал автор «Тиранта Белого». Ее отпел отец-настоятель Ла-Мехорады. При этом присутствовал Фердинанд. Она также освободила всех своих личных рабов – вне сомнения, среди них были чернокожие из Африки – берберы и негры, не говоря уже о жителях Канарских островов, а также мужчинах и женщинах, захваченных в Малаге и Гранаде{973}. Ее тело отвезли в Гранаду, где она 18 декабря была похоронена в королевской часовне. При погребении присутствовал ее экс-духовник, архиепископ Талавера. Впоследствии флорентиец Доменико Фанчелли изваял ее изображение, обладавшее огромным сходством с королевой, для ее великолепного надгробия.

Изабелла была великой королевой. Вместе со своим мужем, королем Фердинандом, она установила дома мир. Она приручила знать. Одни лишь ее духовные реформы заставляют вечно вспоминать ее ум и интуицию. Она разумно выбирала себе советников. Кастилия в 1504 году стала неузнаваема для тех, кто видел ее в 1474-м. Ее репутация помогла объединить королевство. То, что она поддержала Колумба, было важным для осуществления индийской «кампании». С помощью своего мужа она основала учреждения, которые функционировали потом долгие годы. Для Изабеллы христианство и церковь представляли собой саму истину. Петер Мартир писал о ней как о «зерцале достоинств, хранилище добра и биче зла», добавляя, что «в женском теле у нее жила мужественная душа»{974}.

Но великие королевы, как и великие люди, совершают великие ошибки. То, что она в последние годы – с 1492 по 1504 – так полагалась на Сиснероса, способствовало как нравственности, так и нетерпимости. Она не только поддерживала инквизицию, но также способствовала изгнанию евреев и мусульман. Ее гробница в Гранаде изображает ее спокойной. Однако спокойствия у нее в жизни никогда не было. Смерть единственного сына, одной из дочерей и внука, а также непредсказуемость Хуаны Безумной лежали камнем на ее душе. На ее долю досталось страданий не меньше, чем славы.


Глава 15 «Наилучшее благо, которого только можно желать» | Подъем Испанской империи. Реки золота | Глава 17 «Дети всегда должны слушаться родителей»



Loading...