home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18

«Вы должны прислать сотню черных рабов»

Губернатор написал мне, что вы прислали ему семнадцать черных рабов и должны прислать еще больше. Мне кажется, что вы должны прислать сотню черных рабов, и с ними должен отправиться ваш доверенный человек.

Король Фердинанд, 1507 год

Тем временем политические беспорядки в Кастилии развязали Овандо руки на Эспаньоле. В течение краткого царствования короля Филиппа никаких указаний по Индиям не поступало. Губернатор обрел друга в лице Кристобаля де Санта-Клара, которого назначил главным финансовым инспектором колонии после смерти Педро де Вильякорта. Санта-Клара происходил из недавних конверсос – его отец, Давид Виталес, был известным купцом-иудеем из Сарагосы, а кости его матери Клары были захоронены в 1495 году так, как хоронят еретиков{1022}. Но это сомнительное происхождение не помешало ни ему, ни его братьям Бернардо и Педро сделать долгую и успешную карьеру в Индиях. Кристобаль был известен своими сумасбродствами: как-то раз он устроил в Санто-Доминго обед, на котором солонки были наполнены золотой пылью.

При успешном, пусть и суровом правлении Овандо численность испанского населения на Эспаньоле выросла с 300 человек до нескольких тысяч. Это произошло отчасти из-за того, что Корона указом от 2 февраля 1504 года дала понять, что «мы желали и желаем населить и облагородить этот остров христианами». Это, в свою очередь, позволило всем поселенцам беспошлинно ввозить на остров все виды одежды, скот, кобыл, семена, пищу и напитки, необходимые для существования и обработки земли. Из этой концессии были исключены только рабы, лошади, оружие, изделия из золота и серебра{1023}.

Естественным основным источником притока иммигрантов была Андалузия. Вскоре Овандо придется просить, чтобы в данный момент на остров больше никого не присылали, поскольку больше здесь работы нет. Двое procuradores, Диего де Никуэса и Антон Серрано, вернулись в 1507 году в Кастилию, чтобы отговорить от дальнейшей отправки поселенцев. (Procurador как в Кастилии, так и в Новом Свете должен был представлять простых граждан в Совете королевства и заботиться о том, чтобы обсуждаемые вопросы решались к «общему благу».) Никуэса и Серрано также имели поручения от своих знакомых поселенцев добиться от короля разрешения ввозить рабов с соседних островов, таких, например, как Багамы, тогда известные как Лукайские или «бесполезные острова»{1024}. Бесполезными они считались только потому, что там не было золота. Но племена, жившие там, принадлежали к той же расе, что и таино Эспаньолы.

Овандо уже начал организовывать остров, на котором он имел полную власть, словно собственное большое поместье. На пастбищах быстро размножался скот, что стало возможным из-за сокращения индейского населения. Также размножались свиньи и лошади.

Юкка давала весь необходимый маниоковый хлеб. Овандо закупил волов, чтобы помогать туземцам перевозить товары от шахт на корабли, и также озаботился строительством дорог{1025}. Он отправил назад в Испанию некое вещество, которое оказалось каучуком, а также коренья, из которых можно было получать марену. В ответ Корона посылала семена, надеясь, что посадки тутовых деревьев в дальнейшем позволят производить шелк{1026}.

Овандо также считал, что нашел медь близ Пуэрто-Реаля. При нем был некий «трудолюбивый иностранец» (вероятно, итальянец), который вскоре занялся ее разработкой{1027}.

Таино, захваченные во время войн в Игуэе и Харагуа, считались рабами и стали собственностью тех, кто их захватил. Овандо получил королевское одобрение именно такой интерпретации{1028}. Он также убедил Корону, что в будущем они будут получать больше выгоды, если Корона согласится забирать лишь пятую часть дохода от урожая и горной добычи колонии. Эта quinto (пятина) стала постоянной в 1508 году{1029}.

За завоеванием Харагуа на западе последовала новая война на востоке, возле Игуэя – последствие лесного пожара и гибели восьми тамошних испанцев из девяти. Овандо послал карательную экспедицию. Ее снова возглавил севилец Хуан де Эскивель. Двумя его подчиненными были, во-первых, Диего де Эскобар (невольный спаситель Колумба), который прибыл из Консепсьона, и во-вторых, – Хуан Понсе де Леон, незаконнорожденный отпрыск знаменитой севильской семьи, кузен рыжего Родриго, героя Гранадской войны{1030}. Отряды, возглавляемые этими людьми, встретились у Якиагуа, возле Игуэя. Всего их было четыре сотни человек, при них было несколько индейцев – носильщиков и слуг. Сражения с индейцами были, как всегда, неравными из-за превосходства испанского оружия, особенно мечей. Христиане стремились согнать индейцев в стадо, словно скот, а затем перебить их.

Но бывали и поединки. Индейцы иногда бросались в ущелья, чтобы спровоцировать испанцев на такие же прыжки, а некоторые индейские женщины кончали с собой. Котубанарна был взят в плен – последний из туземных касиков. Он был повешен в Санто-Доминго. Большинство пленников были обращены в рабство, и конкистадоры использовали их по своему усмотрению. Пятую часть их отослали в Испанию в качестве рабов Короны{1031}.

После того как Игуэй и восток острова покорились и стали подвластны Кастилии так же, как и запад острова, Овандо занялся основанием городов. Как уже указывалось выше, король был доволен тем, что «христиане, живущие на указанном острове, не должны обитать в изоляции». Овандо был с этим согласен: он знал, что такое рассредоточение под властью Колумба разрушило все надежды на практическое осуществление королевской политики.

Эти новые испанские поселения были построены по большей части возле бывших деревень таино и назывались вильяс (поселки) – в отличие от испанских поселений, которые называли пуэблос. Этими новыми поселениями (основанными заново или построенными на старом месте) были Бонао, Консепсьон-де-ла-Вега и Буэнавентура (все они стали центрами старательства), Пуэрто-де-ла-Плата (в дальнейшем Пуэрто-Плата) – новый порт на северном побережье; Сальвалеон-де-ла-Игуэй и Санта-Крус-де-ла-Анигуайна – восточные штаб-квартиры Понсе де Леона и Эскивеля соответственно; Пуэрто-Реаль неподалеку от колумбова Навидада; Ларес-де-Гуахаба – также на северо-западе; Сан-Хуан-де-ла-Магуана – неподалеку от старой столицы касика Каонабо. Также среди них были Санта-Мария-де-ла-Вера-Плас и Вильянуэва-де-Якимао, оба неподалеку от Харагуа. Наконец, на западе – Сальватьерра-де-ла-Сабана, штаб-квартира заместителя Овандо, Диего Веласкеса де Куэльяра. Асуа-де-Компостела был, конечно, портом, в котором в 1502 году встал на якорь Колумб.

Во всех этих поселениях были поставлены советники, судьи, нотариусы и учреждены гербы, как у старых городов Испании. Два из упомянутых городов, Консепсьон-де-ла-Вега и Буэнавентура, имели по две литейных мастерских. Овандо, как всегда, стремился внедрить пересмотренную версию традиций родного полуострова. Основным элементом превращения мусульманской территории в испанскую было строительство городов, в особенности христианских учреждений на мавританском фундаменте. Овандо, как и прочие конкистадоры, также основывал кастильские города на местах туземных городков или около них, придавая им некую законность существования и ставя на городские должности своих друзей.

Как и в Кастилии, эти города строились по прямоугольной схеме – за исключением центра, где на главной площади должны были стоять губернаторский дом, ратуша, церковь и, возможно, тюрьма. Город должен доминировать над окружающей местностью. Городская знать могла брать в аренду или использовать (но не владеть) участки земли, но все равно они по-прежнему жили со своими семьями в домах близ главной площади{1032}. Города, построенные по такому принципу, вскоре появятся повсюду в Испанской Америке.

Овандо также получил право назначать всех должностных лиц в городах. Это по сути дела сводило на нет заключенные соглашения – например с Алонсо Велесом де Мендоса, согласно которому все поселенцы сами должны были выбирать своих алькальдов и прочих чиновников{1033}.

Тем временем Санто-Доминго все больше стал походить на столицу. Здания города на западном берегу реки Осамы были почти закончены. К 1507 году была построена каменная крепость, Торре-дель-Оменахе. Она была спроектирована итальянским архитектором Хуаном Рабе. Когда в августе 1508 года очередной ураган уничтожил в порту Сант-Доминго половину трансатлантического флота и повредил город, губернатор решил заменить каменными домами прежние деревянные с соломенными крышами: «Для города честь иметь каменные дома», – писал Хуан Москера, нотариус, который был одним из советников. Архитектор побед на восточном побережье острова, Хуан Эскивель, говорил то же самое: «Это дело чести для города»{1034}. Таким образом, к 1509 году в Санто-Доминго было как минимум четыре частных каменных дома – они принадлежали баску Франсиско де Гара, фраю Антонио дель Висо из ордена Калатрава, известному лоцману Бартоломе Рольдану и севильскому конверсо хуану Фернандесу де лас Варасу{1035}.

Испанцы в этих новых городах нуждались в развлечениях. Значит, надо было ввозить книги и новые украшения. Таким образом, мы видим, что в январе 1505 года из Санлукара вышла каравелла «Санта-Мария-де-ла-Антигуа», принадлежавшая Алонсо Нуньесу и Хуану Бермудесу, первооткрывателю Бермуд, на борту которой были «138 листов бумаги для чтения; пятьдесят „Часословов”, тридцать четыре романа, все переплетенные, и шестнадцать трудов на латыни»{1036}. Среди этих романов наверняка был самый прославленный – «Амадис Галльский».

Этот рыцарский роман имел беспрецедентный успех в начале XVI столетия. Вскоре его опубликовали на всех основных европейских языках, включая французский, немецкий, итальянский, английский, голландский, португальский, а также иврите. «Амадис», сочиненный предположительно в конце XIII столетия, был переработан в конце XV века Гарсия Родригесом де Монтальво, городским советником Медины-дель-Кампо, знаменитого торгового города в Кастилии. Скорее всего впервые он был опубликован в середине 1495 года, хотя самый старый уцелевший экземпляр, напечатанный в Сарагосе, относится к 1508 году{1037}. Но были и более ранние издания, и мы можем предположить, что любая поставка романов в Санто-Доминго в 1505 году включала несколько таких книг.

Книга знакомила своих читателей – будь они на борту утлого корабля или в Новом Свете – с героическим рыцарем Амадисом, королем Галлии, который влюблен в Ориану, дочь Лизуарте, британского короля. Он не только являет собой олицетворение семи добродетелей, он также непобедимый воин, который убивает каждого, кто бросает ему вызов – и странствующего рыцаря, и военачальника. Он верен своей очаровательной Ориане, с которой в конце концов разделяет ложе и с которой вскоре зачинает сына, Эспландиана. Поскольку Амадис – незаконнорожденный, ему приходится доказывать свое достоинство и странствовать по миру (то есть по Европе), ввязываясь в поединки, спасая попавших в беду, истребляя чудовищ и злых рыцарей и захватывая зачарованные острова.

В «Амадисе» есть несколько чудесных любовных сцен, чуть ли не в подробностях описывающих соблазнение. Главным героям, возлюбленным, однако достается ночь любви, что достаточно неожиданно для испанской литературы, находившейся под влиянием Реформации и контрреформации вплоть до XIX века. Однако эти моменты занимают лишь второе место после величественных описаний поединков.

«Амадис» остается замечательным романом, увлекательным и очаровательным. Несомненно, некоторые испанские искатели приключений, у которых в ранце лежал томик «Амадиса», подпадали под его влияние. Возможно, некоторые думали, что если Амадис легко перебил 100 000 врагов, то и они смогут. Отсюда, вероятно, численные преувеличения в знаменитой книге Берналя Диаса о завоевании Мексики. Некоторые, возможно, были одурманены им как сервантесовский Дон-Кихот – и действительно, этот знаменитый роман в какой-то мере был данью уважения «Амадису» (Сервантес в своем романе дает эпиграфами стихотворные отрывки из «Амадиса»).

Один из городов Нового Света в Бразилии был основан португальцем Олиндой и назван в честь одной принцессы из «Амадиса». Это магическое имя было «Калифорния» – царство королевы-амазонки Калифры, взятое из продолжения романа, «Деяния Эспландиана», впервые опубликованного в 1510 году. Слово «Патагония», название самого южного из испанских владений в Америках, происходит из другого романа, а название великой реки Амазонки было дано ей, потому что знаменитый Орельяна счел ее рекой, на которой жили амазонки{1038}.

Успех «Амадиса» заставил многих копировать его, и вскоре начали появляться продолжения, а также параллельные романы, в которых появлялся, к примеру, Пальмерин Оливский, впервые возникший в 1511 году. Автором его, вероятно, был некий Франсиско Васкес. Читающая публика XVI столетия была очарована рыцарскими романами. Эти читатели в конце концов представляли собой самое первое поколение мужчин и женщин, читавших книги ради развлечения. Блестящий испанский военачальник следующего поколения, командовавший в Италии, Фернандо де Авалос, читал «Амадиса» в детстве и сам говорил, что был вдохновлен им к поискам славы{1039}. Другие испанские солдаты в Италии читали «Амадиса» с пользой для себя{1040}. Гарсиласо де ла Вега[20], первый настоящий американский историк, автор «Королевских комментариев об Индиях»[21], также любил эти романы в юности{1041}.

Не только искатели приключений, у которых было много времени во время долгого плавания через Атлантику, были очарованы им. Например, святая Тереза Авильская писала, что «в детстве я тоже было взяла за обычай читать их [рыцарские романы] …и мне казалось, что нет ничего дурного в том, чтобы проводить долгие часы днем и ночью в таком пустом времяпрепровождении, хотя я скрывала это от отца. Я была так ими захвачена, что если у меня не было новой книги для чтения, я чувствовала себя несчастной»{1042}. Святой Игнатий Лойола испытывал то же самое: будучи раненым при осаде Памплоны в 1521 году, он попросил один из таких романов, и, возможно, под их влиянием он основал орден Иисуса. Несомненно, приход в Париж Амадиса и его первых последователей был очень похож на основание рыцарского братства.

Другими развлечениями в Новом Свете была выпивка – и мы видим, что ветеран экспедиции 1501 года, Родриго де Бастидас из Трианы, теперь ставший скорее торговцем, чем исследователем, поставлял вино (несомненно, популярное крепленое из Кальсада-де-ла-Сьерра) в Санто-Доминго, имея 300 процентов дохода{1043}. В 1508 году алькальд Эсперы скажет королевскому лоцману (comitre) Диего Родригесу, что товары, которые он ему дал на продажу, стоили 600 дукатов, а пошли за 2000 – то есть с доходом свыше 200 процентов{1044}.

Овандо счел, что достижения его таковы, что он может уйти на покой: 20 мая 1505 года он написал в Кастилию своему брату Диего: «Хвала Богу, что сей остров сейчас настолько замирен и так желает служить его высочеству… я уверен, что это дает мне лицензию [на возвращение домой]…»{1045} Но разрешение на это он не получал еще в течение многих месяцев.

18 сентября 1505 года Фердинанд, получив оптимистические донесения о вероятном обнаружении меди на Эспаньоле, отправил из Севильи три каравеллы{1046} со всем необходимым для этого предприятия оборудованием. Он прислал не только оборудование, но и сотню африканских рабов{1047}.

Поначалу Овандо был против идеи труда чернокожих, поскольку обнаружил, что африканцы создают беспорядки среди индейцев. Но ему пришлось убедиться, что африканские рабы могут весьма способствовать всем этим предприятиям. Все на Эспаньоле теперь заметили, что немногочисленные чернокожие рабы трудились усерднее местных индейцев, которые выработали много хитроумных способов избегать излишней работы, которой требовали от них испанцы. За два дня до того король Фердинанд лично сказал чиновникам из Каса-де-Контратасьон, что «губернатор написал мне, что вы прислали ему семнадцать черных рабов и должны прислать еще больше. Мне кажется, что вы должны прислать сотню черных рабов, и с ними должен отправиться ваш доверенный человек»{1048}.

Как мы видим, в первые годы XVI столетия в Новый Свет было отправлено не так много рабов. Но прежде они туда попадали по двое-трое и никогда сотнями. Так что 1507 год является началом новой фазы в истории Индий, Африки, Европы и человечества{1049}.


Остров Эспаньола был теперь разделен между завоевателями. Он был хорошо организован в отношении обнаружения золота, главной задачи острова. Доход, получаемый старателями, был значительным: quinto одной Короны в 1505 году составляла 22 286 079 мараведи. То есть общий счет был около 110 или 120 миллионов{1050}. Годы с 1503-го по 1510-й принесут в целом около 5000 килограммов золота, что впечатлило короля{1051}.

В эти же годы Овандо также привез в колонии крупный рогатый скот за свой счет, позаботившись, чтобы ему не давали размножаться{1052}. К 1507 году он даже смог написать королю, заявляя, что кобыл больше присылать не стоит: лошадей уже достаточно для завоевания соседних островов{1053}. Он поручил опытному лоцману, Андресу де Моралесу, начертить карту берегов известных Антильских островов. Его карты скоро стали считаться лучшими и наиболее интересными из имеющихся. Моралесу, бывшему родом из Севильи, в 1508 году было чуть больше тридцати, и он был первым, кто методически описал океанские течения в Западных Индиях.

Овандо, однако, начал подвергаться критике. Например, он несправедливо решил дело Кристобаля Родригеса, конкистадора, который изучил язык таино, проведя несколько лет, не общаясь ни с кем из испанцев. Он отправился на переговоры с Рольданом по приказу Колумба и первым явился в порт Санто-Доминго по просьбе адмирала, чтобы провести в гавань флот Бобадильи. Он был переводчиком на венчании в 1505 году испанца Хуана Гарсеса и индеанки Консепсьон. Поступив так без разрешения, он был оштрафован Овандо на 100 000 мараведи и отослан назад в Испанию. Но король увиделся с ним, отнесся к нему хорошо и решил, что Родригес будет ценен для колонии. К неудовольствию Овандо, он был снова прислан на Эспаньолу – с конем и даже кобылой, и с указаниями попытаться выработать конституционные правила для индейцев. Позднее Родригес обвинил Овандо, что тот недавно распределил индейцев в свою пользу{1054}.

Куда серьезнее была ссора Овандо с братьями Тапиа из Севильи. Кристобаль де Тапиа, которого поддерживал епископ Фонсека (с которым он был в дальнем родстве), доносил королю из Санто-Доминго, что Овандо не выполняет инструкции из писем, которые его высочество посылал ему, прося распределить индейцев между различными назначенными персонами. Но в то же самое время губернатор весьма благосклонно обращался с собственными эстремадурскими друзьями, среди них были даже «помощники помощников поваров, которые владели множеством индейцев»{1055}. Овандо поставил своего кузена Диего де Касереса комендантом крепости в Санто-Доминго вместо Кристобаля де Тапиа, который к тому же потерял свои земли на западном берегу Осамы.

Правда была в том, что Овандо предпочитал севильцам эстременьо — эстремадурцев, особенно из своих собственных городов Бросаса и Гарробильяса. Он даже назначил неизвестного молодого нотариуса из Медельина, Эрнана Кортеса, своего дальнего родственника, нотариусом нового города Асуа вскоре после того, как тот прибыл на Эспаньолу в октябре 1506 года{1056}.

Обвинения братьев Тапиа поддерживал Мигель Пасамонте, арагонский конверсо из Худеса близ Арисы, который прибыл сюда как королевский казначей в 1508 году и который с тех пор представлял интересы Фонсеки в Индиях{1057}. Он получил власть на Эспаньоле и отвечал за распределение многих индейцев и раздачу торговых привилегий, на чем можно было подзаработать.

Знаком растущего интереса короля к Индиям была его решимость закрепить за собой контроль над назначением епископов в Новом Свете. Это была важная перемена, поскольку он имел над прелатами такую власть, которой не имел никогда и нигде ни один монарх. Но до этого назначения прошло еще три года. К тому времени там планировалось строительство трех монастырей, один из которых, францисканский в Санто-Доминго, был почти уже закончен. Там еще не было каменных церквей, но каменные госпитали уже были построены в Буэнавентуре и Консепсьоне, а также временный госпиталь Святого Николая в Санто-Доминго. Власть церкви была тем, на что все больше полагались монархи в своих попытках контролировать как индейцев, так и поселенцев.

К лету 1508 года Кристобаль де Тапиа решил, что у него достаточно материалов против Овандо, чтобы вернуться в Испанию и предоставить их Фонсеке вместе с требованием снять губернатора. Фонсека предложил, чтобы Франсиско де Тапиа, брат Кристобаля, стал там главнокомандующим. Кристобаль, польщенный, вернулся в Санто-Доминго, чтобы собрать больше материала против губернатора. Даже пошел слух, что он затевает мятеж среди поселенцев. Овандо перехватил письмо королю, которое, как подразумевалось, доказывало это. Он отправил Тапиа в тюрьму и конфисковал его индейцев.

Фонсека приказал Овандо освободить Тапиа. Конхильяс собрался заслушать криминальное письмо и побудил короля великодушно заявить: «Любой, кто желает написать нам, должен иметь полную свободу это сделать, и любые полученные сведения мы рассмотрим, и примем решение, руководствуясь полной истиной; и как только мы узнаем всю истину, мы примем решение»{1058}. Это казалось дуновением свободы в отношении свободы слова со стороны Короны. Но это не было законом.

Король, который с большой пышностью прибыл в 1508 году в Севилью со своей новой женой Жерменой, решил заменить Овандо. В Аревало, что в Кастилии, где в то время постигал науку жизни и рыцарственности юный святой Игнатий, будучи приближенным Хуана Веласкеса де Куэльяра, король 9 августа 1508 года сказал, что он просил Диего Колона, как наследного адмирала после своего отца, отправиться в Индии и жить там как губернатор{1059}. Формальное назначение Диего состоялось 29 октября 1508 года в Севилье. Письмо короля приказывало всем чиновникам Нового Света принести необходимую присягу вышеуказанному Диего и признавать его «моим судьей и правителем этих островов и материка»{1060}. Таким образом, Диего получил подтверждение наследного титула адмирала – но насчет титула вице-короля не говорилось ничего. Он также был назван адмиралом Индий – но не Океана. Ошибка?{1061} Ни в коем случае. Фонсека и Кончильяс таких ошибок не допускали. Власть Диего Колона была существенно урезана.

Объяснением этому назначению может послужить то, что король, несомненно прислушивавшийся к мнению двора, понял по полученным жалобам, что время Овандо кончилось. В конце концов он семь лет был губернатором, начиная с 1501-го. Что до назначения Диего Колона – Фердинанд тепло к нему относился, часто встречаясь с ним при дворе – поначалу когда тот был товарищем покойного инфанта, а потом как член свиты королевы Изабеллы. Фонсека тоже наверняка был доволен этим назначением{1062}.

Но что важнее – Диего Колон недавно женился на Марии Толедо-и-Рохас, племяннице герцога Альба (она была дочерью Фернандо де Толедо, командора Леона). Как правило, все, чего в те дни требовал Альба, король сразу же жаловал ему за помощь в тяжелые времена – помощь, которая действительно могла понадобиться снова.

Фердинанд дал свои наказы Диего Колону 3 мая 1509 года. В тот же самый день он дал Овандо разрешение вернуться в Испанию, о чем проконсул часто просил, – и что, как зачастую бывает в таких случаях, удивило его.

Овандо оставил остров Эспаньола испанским – но запуганным. Вся власть тут находилась в руках губернатора. Никакого альтернативного источника власти не осталось. Но отчасти из-за этого заката туземной власти, что так печалило Колумба, численность туземного населения начала падать. Пока Овандо был у власти, никто особенно о них не заботился, даже если это вскоре и стало главной проблемой поселенцев.


Глава 17 «Дети всегда должны слушаться родителей» | Подъем Испанской империи. Реки золота | Глава 19 «И они ступили на сушу»



Loading...