home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 23

«Беспристрастно, без приязни или неприязни»

«А знаете ли вы, что вышеупомянутый аделантадо Диего Веласкес относился к индейцам и их энкомьендам справедливо, отдавая их тем, кто ценил их больше всего беспристрастно, без приязни или неприязни?»

Вопрос номер 22 из инспекции по делу Диего Веласкеса, 1525 год{1232}

В 1508 году вокруг большого, протяженного и прекрасного острова Куба, в те дни порой называемого «Хуана», а иногда – «Фердинанда», за восемь месяцев прошел Себастьян Окампо, кабальеро из Нойи, что в Галисии, который некоторое время был придворным королевы Изабеллы{1233}. Нойя находилась неподалеку от Падрона, где в IX веке были чудесным образом найдены мощи Святого Яго (Иакова) – отсюда и название Сантьяго-де-Компостела.

Подвиг Окампо был достоин его происхождения. Он прибыл в Индии в 1493 году во второй экспедиции Колумба{1234}. Если не считать таинственной ссоры в Хересе в 1501 году, он, похоже, оставался на Эспаньоле с тех самых пор{1235}. В 1507 году губернатор Овандо захотел проверить, является ли Куба, по словам Колумба, частью материка или же Петер Мартир оказался прав, сказав в 1505 году, что «есть те, кто – как, например, Висенте Ианьес Пинсон – заявляют, что проплыли вокруг нее»{1236}.

Взяв два корабля, Окампо обогнул Кубу, вошел в Гаванский залив – превосходный, но еще неизвестный испанцам порт, – прошел Пунта-де-Сан-Антон, посетил места, где водилась кефаль, и всем этим показал, что Куба действительно является островом, по протяженности равным Британии. На Кубе также, похоже, была медь, вдобавок Окампо заметил некоторые признаки золота в районе Сьерры на востоке. Он доложил о том, что залив у Хагуа, ныне известный, как Сьенфуэгос, мог спокойно вместить до 1000 каравелл{1237}. Он также увидел Баракоа и Манати – последние места, посещенные Колумбом на острове, где во время первого путешествия он килевал свои суда.

На самом деле Куба могла гордиться не только небольшими залежами золота, но также никеля, кобальта, железа, марганца и хромовой руды. И в будущем самым важным металлом из них станет никель. В то время Лас Касас говорил, что Куба – остров гораздо более спокойный и чистый, чем Эспаньола{1238}.

В начале 1511 года завоевание Кубы провел Диего Веласкес де Куэльяр, «грузный и рыжеволосый» идальго. Веласкес, как и Овандо, был из семьи, сыгравшей свою роль в Средние века. Одним из основателей военного ордена Калатрава был другой Диего Веласкес, монах, вызвавшийся защищать город Ла-Манча (Калатрава) от мусульман, когда тамплиеры заявили, что не могут этого сделать. Руи Веласкес сочинил несколько известнейших баллад на испанском. Еще один Руи Веласкес приходился дядей инфантам Лара. Родной дядя Диего был советником короля Хуана II Кастильского, а кузен, Кристобаль Куэльяр, бывший в Санто-Доминго вместе с Овандо в качестве казначея, служил виночерпием инфанта дона Хуана, наследника католических монархов, которому была уготована трагическая судьба{1239}. Еще один кузен, главный казначей инфанта, комендант замка в Аревало, был в 1511-м наставником молодого и многообещающего баска Иньиго де Лойлола, который позднее основал Общество Иисуса – орден иезуитов. Санчо Веласкес де Куэльяр, судья верховного суда, был членом первого национального совета инквизиции в 1484 году. Антонио де Торрес, капитан, ходивший с Колумбом в его второе плавание и правая рука Овандо, фактически родоначальник регулярных рейсов от Индий и обратно (la carrera de Indias), также находился с ним в близком родстве{1240}.

Куэльяр, откуда вел происхождение Диего Веласкес, был древним и давно захиревшим кастильским городом на полпути между Сеговией и Вальядолидом. Он находится слишком далеко от Мадрида, чтобы столичные жители выезжали туда на уик-энд, а местность тут хоть и изобилует сосновыми лесами, но слишком сурова для туристов. Ныне там проживают 10 000 человек, работающих на обработке лесоматериала и занимающихся сельским хозяйством, особенно скотоводством. Английский путешественник XIX века Ричард Форд говорил, что улицы Куэльяра круты и плохо вымощены. Подобное описание применимо и в наши дни. Однако там есть очаровательные площади, несколько церквей и монастырей, некоторые из них разрушены, огромный замок и несколько обветшавших домов с выкрошившимися, но еще различимыми гербами над дверями{1241}. Один из них, находившийся на Калье Сан-Педро, резко уходящей вниз от главной площади, принадлежал семье Веласкес. Замок в Куэльяре был построен Бельтраном де ла Куэва, первым герцогом Альбукерке, любимчиком короля Энрике IV и любовником его второй жены, королевы Жуаны. И хотя Куэльяр сейчас кажется захолустным городком, в конце XV века здесь плелось множество сложных интриг. Современная разруха символизируется замком и церковью Святого Франциска – оба здания разрушены. Даже надгробия семьи Альбукерке ныне находятся в музее Испанского наследия на севере Нью-Йорка. Куэльяр был городком, налоги которого шли королеве Изабелле, когда она была еще девочкой. Он был также известен своими мечами.

Диего Веласкес родился примерно в 1464 году. В этом году Корона передала Куэльяр герцогу Альбукерке. Из-за гражданской войны, которая в те годы разделила кастильскую знать, детство конкистадора наверняка было бурным. Были также и религиозные сложности: в Куэльяре имелся солидный еврейский квартал. Один из тамошних раввинов был настолько красноречив, что в 1470-х даже христиане, включая и самого губернатора города, стекались в синагогу, дабы послушать его проповедь. Однако стоит предположить, что Диего Веласкес был воспитан на историях о рыцарях, а не о евреях, а также на балладах, многие из которых были классическими, поскольку такова была мода в то время.

Диего Веласкес присутствует в списке тех, кто участвовал в последнем походе против Гранады. Война оставила его «бедным и немощным». Однако он, похоже, достаточно скоро оправился, чтобы быть в числе тех двух сотен колонистов, которые сопровождали Колумба в его втором путешествии к Эспаньоле в 1493 году. Он более не возвращался не только в Куэльяр, но и в Европу{1242}.

Дон Диего разбогател в Санто-Доминго и вскоре был признан главой новой испанской колонии. Наверное, он был физически силен, поскольку большинство его спутников по второй экспедиции Колумба погибли, а большинство из тех, кто выжил, отправились домой, когда обнаружили, что золота там не так много. Он стал близким другом брата Колумба, сурового Диего. Наверное, он был еще и гибок в политическом смысле, поскольку мало кто из бывших на высоких постах пережили хаотичное правление «Фараона» (как называли Колумба разъяренные испанские колонисты), а также реформы его преемников.

Роль Веласкеса как заместителя губернатора, управлявшего западной частью острова, ныне известной как Гаити, является загадкой. Лас Касас, достаточно жесткий критик, пишет о нем как о беззаботном и добродушном человеке, который способен как легко вскипеть, так и быстро остыть и простить. Веласкесу нравились проповеди Лас Касаса – так говорил сам Лас Касас. Однако Веласкес наверняка присутствовал при жутких событиях, включавших предательский захват Анакоаны и ее казнь в 1503 году.

Очевидно, что он был обаятельным человеком. Будучи губернатором Кубы, он умел вести разговор непринужденно, как беседу молодых людей из хороших семей, которые хорошо друг друга знают. Веласкесу нравились пиры. Он также гордился семьей Веласкес, что было понятно по его завещанию, и эта гордость передалась многим обедневшим кастильским родственникам, сопровождавшим его в Индиях.

После умиротворения Санто-Доминго был созван совет, чтобы решить вопрос – стоит ли распространить испанское влияние на другие близлежащие места: Пуэрто-Рико и Ямайку, а на западе, конечно же, на Кубу. Понсе де Леон направился в Пуэрто-Рико, Эскивель – на Ямайку. Веласкес же после разгрома вождей таино на нынешнем Гаити хотел развить успех экспедицией на Кубу – тем более, что один из касиков, Хатуэй, бежал на остров, находившийся почти в шестидесяти милях за Наветренным проливом. Идея Веласкеса была поддержана Пасамонте, всемогущим королевским казначеем в Санто-Доминго. Король видел в Хатуэе мятежника, поскольку некоторое время казалось, что он «служил нам»{1243}.

Куба – большой остров. Идея о завоевании Кастилией такой большой территории наверняка должна была обсуждаться на Совете королевства. Но, похоже, такого не было. Испанская империя разрасталась сама по себе – локально и по локальным причинам. Диего Колон рассказал королю о своем замысле, но получил его одобрение позднее – король был против того, чтобы дядя Диего, Бартоломео, возглавил экспедицию.

В 1509 году Диего Колон дал Веласкесу полномочия по завоеванию Кубы. Нам неизвестно, какие именно указания он получил. Похоже, что через Пасамонте Веласкес держал прямую связь с Короной, обходя формальную зависимость от Диего Колона: Фердинанд наверняка понял, что Веласкес был человеком самостоятельным, и тот писал письма напрямую королю, а не через Диего Колона{1244}.

Веласкес подготовил три или четыре корабля и собрал примерно три сотни испанцев в Сальватьерре-де-ла-Сабана, ныне известном как залив Лес-Кайес на Гаити. Он финансировал их из своих денег. Его секретарь, тридцатилетний Эрнан Кортес, который наверняка играл большую роль во время этих приготовлений, являлся протеже Овандо. До этого он был нотариусом и плантатором в Асуа, одном из городов, основанных Овандо. Как Овандо принял Веласкеса, хотя тот и был кастильцем, так и Веласкес воспользовался услугами Кортеса, хотя тот был из Эстремадуры. Именно уход в отставку Овандо скорее всего и заставил Кортеса предположить, что будущего у него на Эспаньоле нет. Бартоломе де лас Касас также входил в состав экспедиции. Хотя, как мы знаем, он стал священником в 1508 году, он все еще был больше заинтересован в завоеваниях, чем в спасении душ индейцев. Также в составе экспедиции было четверо франсисканцев. Сын Понсе де Леона, Хуан Гонсалес, служивший переводчиком своему отцу, тоже плыл с Веласкесом{1245}.

Веласкес быстро обосновался на дальнем востоке Кубы, возле Баракоа, где основал первую столицу, названную Асунсьон-де-Баракоа. Местные туземцы сопротивлялись, но их луки и стрелы не смогли справиться с испанцами. Веласкес вскоре взял в плен Хатуэя, касика Санто-Доминго.

Что случилось дальше, рассказывает кубинская легенда. Захваченный вражеский вождь должен был быть казнен. Никто в этом не сомневался. Францисканец предложил Хатуэю христианскую смерть и погребение, если тот примет христианство. Хатуэй слушал, что ему говорил священник, и сказал, что если принятие христианства означает то, что он проведет вечность в компании испанцев, то он отказывается от крещения. Поэтому он был сожжен на костре как язычник{1246}.

Затем началось завоевание острова. Это не было трудно, поскольку Куба хоть и была больше Эспаньолы, но населения на ней было меньше. На Кубе было несколько вождей, однако они не привыкли воевать, за исключением тех случаев, когда необходимо было защищаться от набегов карибов. Тут они случались реже, чем в Санто-Доминго. Таино прибыли на этот остров уже после того, как заселили Санто-Доминго, и здешняя почва, похоже, оказалась благодатной для возделывания палками-копалками. Так что это место было достаточно плодородно.

Как и в остальной Америке, луки и стрелы, а также камни и пращи не могли сравниться с испанским оружием: аркебузами, примитивной артиллерией, лошадьми и даже собаками. Но самым главным было то, что у испанцев были длинные стальные мечи, которые даже сейчас заставляют дрожать от возбуждения, когда мы их видим в военно-исторических музеях. Любопытно представить себе всех этих рыцарей из Куэльяра или других городов Старой Кастилии, скачущих по красивому тропическому острову. К сожалению, единственным источником подобных впечатлений о конкистадорах была история Лас Касаса, у которого были несколько иные приоритеты, когда он принялся за свою книгу{1247}.

На Кубе к Веласкесу присоединился Панфило де Нарваэс, светловолосый гигант и правая рука Эскивеля на Ямайке. Веласкес скорее всего знал его с детства, поскольку родом он был из Навальмансано – маленького городка между Куэльяром и Сеговией. Овьедо говорил о нем как о хорошем человеке, знавшем толк в военном деле, однако Лас Касас отказывал ему в большинстве достоинств{1248}.

Нарваэс прибыл на Кубу с хорошо вооруженным отрядом из тридцати стрелков. Он высадился на южном побережье острова и вскоре присоединился к Веласкесу, который выступил на запад из Баракоа с сотней пехотинцев и примерно двадцатью всадниками. Они прошли через будущую провинцию Ориенте к Баямо, где Нарваэс, находившийся в авангарде, доложил о сопротивлении. Веласкес отослал ему еще пятьдесят человек, десять из которых были на лошадях. Нарваэс должен был попытаться объяснить аборигенам, что он прибыл лишь посмотреть страну, проинформировать их о том, что они должны служить Испании, и объяснить, что намерение обратить их в христианство вреда не принесет{1249}.

Однако исполнить свою миссию Нарваэс не смог (по его словам). Сначала он попал в засаду и (как он доложил) ему пришлось убить сотню таино, таким образом взяв Баямо под власть Испании. Он преследовал аборигенов до Камагуэя, убив по пути вождя по имени Кагуас. Индейцы Камагуэя, естественно, не были рады пришельцам. Люди же Баямо быстро подчинились испанцам, предложив им в качестве подарка костяные бусы.

Нарваэс вернулся в Баямо и обнаружил, что Веласкес вернулся в Баракоа, оставив за главного своего молодого племянника, Хуана де Грихальву, который также был уроженцем Куэльяра. Лас Касас был при нем священником. Затем конкистадоры вновь двинулись на запад с несколькими сотнями людей, поддерживаемые примерно тысячей завороженных и странно готовых к сотрудничеству местных жителей. И возле Камагуэя они нашли золото. Проходя через поселение под названием Куэиба, они увидели, что некоторые аборигены поклонялись образу Святой Девы Марии, который, скорее всего, здесь оставили какие-нибудь потерпевшие крушение испанцы. Они с неохотой обменяли его на гораздо более хороший образ, оставленный Лас Касасом.

Испанцы планировали продвигаться в сторону деревни местных жителей, где Лас Касас попытался бы уговорить аборигенов отдать испанцам половину их земли. Их также попросили поделиться едой – мясом, рыбой и хлебом. Лас Касас послал бы переводчика, который все это объяснил бы.

Но в Каонао, возле нынешнего Камагуэя, все пошло наперекосяк. Поселение было большое, с двумя подобиями площадей. В ответ на просьбу Лас Касаса туземцы приготовили для пришельцев большое количество хлеба из маниоки. Две тысячи человек собрались, дабы посмотреть и подивиться тому, как выглядели испанцы, ибо для них это было необычно. Еще больше аборигенов впечатлили их лошади. Еще пять сотен индейцев наблюдали за пришельцами из большого дома на площади. Лас Касас сказал аборигенам, что испанцы хотели бы войти в тот дом, но им предложили больше куриц, лишь бы удержать их снаружи. Покуда командиры решали, что им делать, один из испанцев (которого Лас Касас не назвал) сорвался и принялся убивать. Подобный настрой был заразителен. Капитаны Нарваэса (опять же – мы не знаем их имен) направились в большой дом и устроили там такую бойню, что кровь вытекала наружу. Лас Касас сумел спасти сорок индейцев на площади, однако его спутники все бросились в бой. Нарваэс сидел на своем коне «подобно статуе», покуда все это продолжалось. Когда он увидел Лас Касаса, он спросил его: «Что ты думаешь о наших испанцах? О том, что они здесь натворили?» Лас Касас ответил: «Я всех вас посылаю к дьяволу». Он с горечью вспоминал: «Не помню, сколько крови мы пролили на том пути»{1250}.

После этой бойни испанцы никого не встречали – местные жители пытались уйти на ближние острова, хотя потом они и вернулись. Лас Касас говорил:

«Мужчины и женщины, подобные овцам, каждый с немногочисленными пожитками в узелке за спиной… Их возвращение заставило меня возрадоваться, поскольку возвращались они в свои дома, и это было тем, чего они хотели. Но я также испытывал жалость и сострадание к их кротости, смирению, нищете и страданиям, к тому, что были они изгнаны и безвинно. Отцы, сыновья, братья и соседи их были жестоко убиты… неужели все это можно просто оставить в стороне и забыть, как дело давнее?»{1251}

Произошедшее заставило Лас Касаса изменить свое отношение к политике испанцев. Он основал свою черепашью ферму в лагуне возле Сьенфуэгоса и, похоже, оставался там в течение года, с 1512 по 1513 год. Однако в скором времени он последовал примеру фрая Антонио де Монтесиноса, доминиканца из Санто-Доминго. Возможно, это произошло после прибытия на Кубу трех доминиканцев: Гутьерра де Ампудиа, Бернардо де Санто-Доминго и Педро Сан-Мартина. Один из них (как ранее говорилось) отказывал Лас Касасу в причастии, покуда тот владел рабами. 14 августа 1514 года Лас Касас осудил завоевание поселенцами провинции Санкти-Спиритус: «Я начал говорить им, что они были слепы, нечестны, деспотичны и жестоки»{1252}. Лас Касас передал свою собственность Веласкесу и посвятил остаток своей жизни заботе о хорошем отношении к индейцам. Так же сделал и его компаньон, Педро де Рентерия. То, что они видели своими глазами варварское завоевание Кубы, укрепило их решимость.

Нарваэс обосновался на северном побережье Кубы, где имелись перспективы найти какое-то количество золота. Скорее всего это было возле Санта-Клары (искаженное «casa harta», «полный дом». Так это место называлось потому, что испанцы там сытно питались попугаями).

Аборигены рассказывали о каком-то испанце и двух женщинах, которые давно были в плену у их знакомых таино. Нарваэс проинформировал об этом Веласкеса, и тот послал вдоль северного побережья корабль в поисках пропавших соотечественников. Посланники высоко над собой держали палки с белым флагом. Неподалеку от Кохимара они нашли двух обнаженных испанских женщин. Они указали на вождя, который, как они сказали, предательски утопил их спутников. Испанцы уже собирались его сжечь, но Лас Касас воспрепятствовал им, поэтому вождя взяли в плен и заковали в цепи, а затем направились вдоль реки, где, как говорилось, было золото{1253}.

Вскоре их встретил еще один касик и передал им Гарсию Мехиа, кастильца из Эстремадуры, который несколько лет пробыл в плену. Он почти что забыл испанский и жестикулировал как таино. Как оказалось, он и две женщины были тем, что осталось от экспедиции Алонсо де Охеды в Ураба в 1506 году, которая разделилась на пути в Санто-Доминго.

Нарваэс и его люди направились на встречу с Веласкесом в Хагуа на месте современного Сьенфуэгоса на Рождество 1513 года. Затем Веласкес отправил Нарваэса обратно в Гавану с шестью десятками человек, а затем еще дальше на запад, к нынешнему Пинар-дель-Рио. Он вернулся по южному берегу Кубы, где в январе 1514 года основал город Тринидад. Его мэром через некоторое время станет шурин Нарваэса, Франсиско Вердуго из Кохесеса-де-Искар, что в Кастилии. Оттуда он послал корабль на Ямайку за хлебом из маниоки, а другой – в Санто-Доминго за скотом, лошадьми и маисом. Завоевание было успешно завершено – в том смысле, что кастильцы могли свободно селиться на этом острове там, где им было угодно.

Диего Веласкес пробыл губернатором Кубы еще одиннадцать лет, до 1524 года. В это время он вместе со своим секретарем Кортесом основал главные города Кубы – поселения, которые и в наши дни сохраняют свою значимость: Сан-Сальвадор-де-Баямо (основан в ноябре 1513 года, но несколько не в том месте, где находится нынешний Баямо), Тринидад (основан в январе 1514 года), Санкти-Спиритус и Пуэрто-Принсипе (Камагуэй), которые также были основаны в 1514 году, а также Асунсьон-де-Баракка (1511), Гавану и Сантьяго. Гавана была основана на южном побережье Кубы, возле крохотного городка Батабано. Позднее ее вместе с названием переместили в местечко Каренас. Сделано это было скорее всего для удобства доставки груза домой в Испанию через Багамы. Путешественник, направляющийся в Батабано, безуспешно будет искать то, что осталось от первой Гаваны. Ныне это даже не легенда. Время переноса точно не известно: все могло начаться в 1519 и закончиться в 1526 году{1254}.

Все эти новые города, как и на Эспаньоле, были построены неподалеку от поселений таино. Оформлением необходимых бумаг для их основания (бумажная волокита всегда присутствовала в испанских делах) занимался, скорее всего, Эрнан Кортес как нотариус. Планировка этих городов – расположение площадей, церквей, тюрем, городских ратуш и дворцов губернаторов – была характерна для городов Эспаньолы, и их очертания все еще можно уловить в структуре современных городов{1255}.

Конечно же, здания возводили индейцы. Веласкес передал королю, что кубинцы «гораздо более благосклонны к нашей вере, чем население Эспаньолы или Пуэрто-Рико», чему король обрадовался{1256}. Почему у Веласкеса сложилось такое впечатление – непонятно. Но он всегда предпочитал видеть во всем хорошее. После первых дней на Кубе он стал гораздо более толерантным, чем ранее{1257}.

Покуда Веласкес был занят основанием своей новой колонии, против него выступил Франсиско де Моралес, севилец и протеже Диего Колона, который назначил его главой города Мансанильо. Он горячо поддерживал энкомьенду, которая была учреждена в Эспаньоле и которую Веласкес еще не ввел на Кубе. Моралес, похоже, взял в плен нескольких кубинцев, дабы подтолкнуть Веласкеса к этому. Туземцы взбунтовались и убили нескольких христиан. Веласкес взял Моралеса под стражу и отправил его в тюрьму в Санто-Доминго{1258}. Среди тех, кто поддерживал Моралеса, был секретарь губернатора Эрнан Кортес. Веласкес сначала хотел было его повесить за это, но все же воздержался. Однако Кортес никогда больше не был его секретарем.

Веласкес вскоре получил разрешение из Кастилии поделить индейцев Кубы так же, как и на Эспаньоле. Таким образом, Моралес добился своего, но уже после заключения под стражу. Однако были некоторые отличия от предыдущего опыта: для начала губернатор назначал кубинцев работать на кастильцев лишь один месяц, в конце которого они возвращались в родную деревню, получив на дорогу еды. Веласкес также послал экспедиции из примерно двадцати кастильцев в разные места вместе с переводчиками. Они должны были привести туземцев в новые города, зависевшие от испанских землевладельцев, чтобы они жили там. Он назначил ревизоров, задачей которых было следить, чтобы с индейцами хорошо обращались. Король велел обращаться с кубинцами мягче, чем с их сородичами в Эспаньоле и Пуэрто-Рико, аргументируя это тем, что он «глубоко их уважает» и желает обратить их в христианство. Фердинанд понимал, что если нажить в лице туземцев себе врагов, то много золота испанцы не получат. Веласкес со свойственным ему оптимизмом доложил королю, что испанцы были впоследствии «удовлетворены и стали доброжелательнее, чем раньше…»{1259}.

Вскоре после этого, когда Веласкес вновь был в Баямо, он получил от короля письмо, в котором ему было дано разрешение на всеобщее разделение индейцев. Ему также было позволено действовать без совета Диего Колона, официального губернатора всех Индий.

Для начала Веласкес ограничился разделением индейцев Баракоа и Баямо. Его друг и казначей, Кристобаль де Куэльяр, получил двести индейцев. Веласкес приписал к каждому испанцу вождя, который вместе со своими людьми должен был служить этому испанцу. За это их кормили, одевали и обращали в христианство. Максимальный размер энкомьенды составлял триста индейцев. Это количество предназначалось для представителей власти. Высокопоставленные граждане получали по сотне, менее важные – шестьдесят, а совсем уж простые – по сорок. Королевский секретарь Конхильос и Диего Колон были из тех, кто получил хорошую долю. Обычно энкомьендерос были поселенцами, что значило, что у испанцев были еще и права на землю{1260}. В дополнение к прикрепленным индейцам-рабочим были еще и рабы – мужчины и несколько женщин, захваченных во время войны.

На Кубе, как и на Эспаньоле, местное население начало вымирать. Возможно, сюда было завезено некоторое количество черных африканских рабов, дабы компенсировать убыль рабочей силы. Но так же, как и в Санто-Доминго, работорговля на Карибах существовала еще до появления африканцев. Многих индейцев забирали с «бесполезных» Багамских островов, а также с tierra firme — в данном случае, из Дарьена (Панамы) или иных мест этого обреченного региона.

Веласкес всячески поощрял выращивание конкистадорами местных культур. Проконсулы в других местах были не уверены в их ценности, но губернатору Кубы никто не запрещал приказать выращивать маниоку, маис, сладкий картофель, рис и малангу – корнеплод, который до сих пор употребляют в пищу на Кубе. Он также завез овец, свиней и другой скот. Эти животные быстро расплодились. Веласкес хвастался королю, что небольшое стадо из трехсот длинноногих свиней, которое у него было в начале, разрослось до тридцати тысяч за три года. Лошади тоже плодились здесь. Конкистадорам казалось, что увеличение количества животных вполне компенсировало уменьшение количества индейцев.

На Кубе добывалось некоторое количество золота. Эрнан Кортес и его друг, Франсиско Давила, к примеру, возле Баракоа в первые несколько лет испанской оккупации сколотили небольшое состояние. Также золото было найдено возле современного Сьенфуэгоса в долине Рио-Аримао. Это открытие подействовало как магнит, заставив многих недовольных испанцев покинуть Эспаньолу.

Наконец, за некоторое время до середины апреля 1515 года, Веласкес перенес свою столицу из Баракоа в поселение, которое он и Кортес уже назвали «Сантьяго-де-Куба». Оно находилось на окраине неплохого залива на южном побережье. Губернатор обдумывал основать свою штаб-квартиру чуть в глубине острова, возле Тринидада или, например, в заливе Хагуа, однако потом отказался от этой идеи. Вскоре он начал строительство в Сантьяго каменного дома, который и по сей день связывается с его именем, но на тот момент он планировал постройку деревянного дворца. Король объявил, что он хочет, чтобы это поселение стало постоянным, и началась постройка других домов для длительного проживания. Женатые мужчины послали за своими женами в Испанию. Веласкес построил хранилище для королевской доли прибыли – королевской пятины, quinto. Впоследствии Веласкес окружил себя в Сантьяго небольшим двором, состоявшим преимущественного из конкистадоров из его родной части Кастилии. Многие из них были родственниками, включая как минимум троих, носящих его собственную фамилию.

Выдающимся членом окружения Веласкеса всегда был Кристобаль де Куэльяр, казначей. Поскольку губернатор женился на Марии де Куэльяр вскоре после прибытия на Кубу, Куэльяр приходился Веласкесу тестем. Мария же в свою очередь прибыла в Индии в качестве одной из подружек невесты жены Диего Колона. Ее свадьба с Веласкесом была первой христианской свадьбой на острове, но невеста умерла через неделю.

Друзьями, что собирались в доме Веласкеса в Сантьяго-де-Куба, были Андре де Дуэро, коротышка из Туделы-де-Дуэро, секретарь губернатора, вступивший на пост после Кортеса, который ныне посвящал все свое время поискам золота; также там был Амадор де Ларес, счетовод губернатора, который, когда его спрашивали (а порой и просто так), вспоминал свои дни в Италии при Эль Гран Капитане Фернандесе де Кордова. Порой сам Веласкес шутил насчет того, что когда он вернется в Испанию, он вновь женится, на этот раз либо на Марии, либо на Майор – одной из двух богатых племянниц его покровителя, епископа Бургоса. Никто, похоже, не решился сказать дону Диего, что эти племянницы, уже к тому времени дамы средних лет, давно были замужем. Но, возможно, он об этом знал. Порой на этих tertulias бывал экс-секретарь губернатора Эрнан Кортес. Веласкес простил его, и он стал судьей в городском совете Сантьяго. Учтивый, даже льстивый, но определенно независимый, «Кортесито», как называли его недруги на Кубе, участвовал во всех этих дискуссиях, но с осторожностью.

Порой один или другой генуэзский торговец, Рибероль или Чентурионе, которые к тому времени заинтересовались Кубой так же, как Санто-Доминго и Пуэрто-Рико, присоединялись к этим разговорам. Некоторые из этих торговцев получили разрешение на проживание в Индиях, в то время как другие считали, что им не нужно утруждать себя такими формальностями. Один или два конверсо – например Бернардино де Санта-Клара, который прибыл в Новый Свет, дабы избежать внимания инквизиции, – также могли присутствовать там. (Брат Санта-Клары был тем самым казначеем Санто-Доминго, который во время пиршества заполнил солонки золотой пылью вместо соли.) Веласкес, как и полагалось тропическому монарху, также имел при себе шута, Франкесильо, который в виде шуток рубил не самую приятную правду-матку.

Эти и другие друзья Веласкеса во время обсуждения различных дел насущных курили американскую траву табак, которую они покупали у индейцев. Это растение также курили дома, вскоре к нему привязалось знаменитое название – сигара, а сигарилья (cнgarillo) появилась, скорее всего, потому, что табак курили в сигарильях за пределами Толедо. Так назывались маленькие беседки из-за того, что после обеда цикады (cigarra) пели особо громко.

У Веласкеса были родственники по боковой линии от сестры. В особняке современных Веласкесов в Мадриде хранятся остатки стола из красного дерева, который, как считается, принадлежал Диего. Был ли Диего Веласкес родственником художника XVII века – неизвестно, но вряд ли{1261}.

Веласкес и его друзья привыкли к тропикам, местная еда (маниока, мясо черепах, игуан и птицы котора) начала им нравиться так, как никогда не нравилась в Санто-Доминго. Губернатор не обращал особого внимания на многое из того, что происходило в других местах на острове, хотя он и обустроил себе десяток или больше асиенд в нескольких местах, начиная с Баракоа на востоке и до Гаваны на западе. Обычно они находились в совместном владении с другими людьми, а следили за ними управляющие, которые получали треть, пятую или даже седьмую часть прибыли. На этих фермах в основном разводили свиней, черепах и всякую живность{1262}.

Снижение численности индейского населения, конечно же, было замечено, так же, как и на Эспаньоле, но никто, даже Лас Касас, который к тому времени вернулся в Испанию, не мог придумать решения этой проблемы. Разве что завезти еще больше черных рабов. Данную проблему наверняка обсуждали вечерком у Веласкеса в Сантьяго. Фраем Педро де Кордова из Сантьяго были посланы четверо доминиканцев, однако это не принесло особых результатов, несмотря на то, что они проповедовали справедливое отношение к туземцам{1263}. Но беспокойство о будущем работников росло, за любым индейцем, сбежавшим в лес, шли с собаками. Раб был как минимум столь же важен, как и поселенец.

Перед тем как весенние дожди размывали дороги, затрудняя этим передвижение, в Сантьяго проходила ежегодная переплавка золота. В то время в Сантьяго встречались представители (прокурадорес) городов, порой отсюда отсылали главного уполномоченного в Кастилию с докладом королю и за указаниями, что необходимо сделать. Это была не демократия, но скорее некая олигархия – либеральная по отношению к поселенцам.

Одним из вопросов, возможно, поднятых на тертулиас в Сантьяго-де-Куба, был вопрос о том, что находится на западе и северо-западе острова. Здесь в знаниях имелся пробел. Понсе де Леон, завоеватель Пуэрто-Рико, как мы знаем, нашел место, которое он окрестил Ла-Паскуаль-Флорида. На западе он, а ранее Пинсон и Диас де Солис причаливали к многообещающему берегу. Это, конечно же, был Юкатан. Даже Колумб в 1504 году наткнулся на высокоразвитых торговцев майя возле Центральной Америки. Но никто точно не знал, откуда они прибыли.

В 1514 году Веласкес в своем первом после завоевания Кубы докладе написал королю, что он слышал порой, что какие-то индейцы приходили с островов за Кубой, «севернее, в пяти или шести днях на каноэ, и прибывшие рассказывали о других островах». Это был ценный доклад, которому уделили мало внимания. Он предполагал связь между Центральной Америкой и Кубой, которой археологи не заметили{1264}. Веласкес и его друзья, ведя свои вечерние разговоры, конечно же, не могли знать, что это был след месоамериканской цивилизации. Однако они предполагали, что исследование тех мест принесет прибыль. В крайнем случае там наверняка можно будет поживиться рабами, что хоть как-то скомпенсирует сокращение количества рабочих рук. Они даже не представляли, какие богатства ждали их соотечественников в Мексике и Перу.

В Гаване, на Пласа-де-Армас, возле дома генерал-губернатора на северном берегу острова, находится небольшая часовня, воздвигнутая в честь основания города в 1519 году. Картины французского художника XIX века показывают, что Веласкес присутствовал на первой в этом месте мессе Бартоломе де Лас Касаса. Впрочем, вряд ли это правда: скорее всего Гавану не переносили с юга на север вплоть до смерти Веласкеса. И вряд ли Лас Касас был первым, кто служил здесь мессу. Эта путаница демонстрирует количество мифов, окружающих историю Кубы с самого ее начала. Лишь одно мы знаем точно: Колумб не преувеличивал, когда говорил в своем первом плавании об этом острове как о рае земном. Но испанцы XVI века хотели богатства, а не цветов, золотых рек, а не золотящихся полей.


Глава 22 «Неверные вправе защищаться» | Подъем Испанской империи. Реки золота | Глава 24 «Они объявили власть над морем»



Loading...