home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

Кортес в зените власти

Те, кто писали о ваших владениях в Перу, равно как и об их завоевании, будучи писателями, описывали не то, что видели сами, но то, что слышали от других.

Педро Писарро, «Relaciуn del Descubrimiento y Conquista de los Reinos del Perъ» (Доклад об открытии и завоевании королевства Перу)

Тем временем Кортес правил в Новой Испании с августа 1521-го по октябрь 1524 года. Он вел себя как абсолютный монарх, причем монарх деятельный. После его победы над империей мешиков не прошло и нескольких месяцев, а он уже замышлял дальнейшие путешествия ради новых открытий и завоеваний – не дожидаясь даже, пока новости о его триумфе достигнут Испании, и задолго до того, как Совет Индий объявил о том, что хочет видеть в новообретенной империи Новой Испании.

Ввиду этого в начале 1522 года Кортес послал Родриго Ранхеля – старейшего члена своей экспедиции, уроженца Медельина, как и он сам, – в Веракрус, чтобы тот привез оттуда Панфило де Нарваэса. Нарваэс, все еще находившийся в плену со времени своей экспедиции в Новую Испанию в 1520 году, поговорил с Кристобалем де Тапией, агентом братьев-монахов с Эспаньолы и епископа Родригеса де Фонсеки, заверив его, что удача по-прежнему сопутствует Кортесу, с тем чтобы Тапия, вернувшись в Кастилию, рассказал двору о том, что происходит в Новой Испании. После этого Нарваэс согласился отправиться в Мехико. Кортес радушно принял его в Койоакане, и Нарваэс отвечал ему таким же благородством: «Мое поражение – меньшее из деяний, свершенных вами и вашими доблестными солдатами в Новой Испании». И добавлял: «Ваше превосходительство и ваши солдаты заслуживают величайших милостей от Его Величества»{208}.

Кортес докладывал Карлу V, что во время своего пребывания в Мехико-Теночтитлане обнаружил среди своих последователей оружейного мастера. Это был Франсиско де Меса из Майрены, что в Севилье, он работал при Родриго Мартинесе, командовавшем артиллерией Нарваэса. Кортес предлагал ему работать на него еще в сентябре 1521 года, всего лишь три недели спустя после окончательной победы. В Таско, примерно в восьмидесяти милях к юго-западу от Мехико-Теночтитлана, нашли медь и олово, а позже и железо. На тот момент у Кортеса было тридцать пять бронзовых пушек, семьдесят пять ломбард и других мелких орудий, многие из которых были присланы ему уже после завоевания. Что касается боеприпасов, то у них имелись селитра и сера, раздобытые Франсиско де Монтаньо, – богатым на выдумки конкистадором из Сьюдад-Родриго, который самолично спускался в жерло вулкана Попокатепетль в поисках этих веществ{209}.

Кортес отправил Гонсало де Сандоваля, самого успешного из своих командиров, тоже родом из Медельина, в Тустепек, что на полпути между Веракрусом и Оахакой, а затем в Коацакоалькос на карибском побережье. Сандоваль был хорошим солдатом и отличным наездником; его лошадь Мотилья считалась лучшей в армии Кортеса. Еще в самом начале кампании против империи мешиков, в 1519 году, когда ему не исполнилось и двадцати лет, Сандоваль поднялся до звания старшего командира, поскольку Кортес знал, что он всегда станет исполнять то, о чем его просят, и делать это хорошо. Он не был импульсивен и непредсказуем – в отличие от Педро Альварадо, при всей его одаренности. На данный момент Сандовалю предстояло, имея в своем распоряжении некоторое количество лучников, сразиться с одним из туземных правителей, чтобы получить возможность основать испанское поселение на реке Коацакоалькос, милях в двадцати от ее устья. Сандоваль назвал его Эспириту-Санто, по имени поселка на Кубе возле Тринидада, в котором он жил.

Судя по всему, этот район населяли индейцы, поклонявшиеся каменным и глиняным идолам, для которых у них были специальные святилища (casas diputadas a manera de hermita). Слово «coatzacoalco» означает «святилище змеи»{210}. Земля здесь была богата маисом, бобами, бататом и тыквами, равно как и множеством тропических фруктов, дичью и рыбой{211}. Сандоваль разделил эту новоотвоеванную землю между несколькими последователями Кортеса: ими были Франсиско де Луго из Медины-дель-Кампо, непокорный Педро де Брионес, генуэзец Луис Марин из Санлукара, эстремадурец Диего де Годой, а также – последний по счету, но не по значимости – хроникер Берналь Диас дель Кастильо.

Все эти люди прибыли из совершенно различных частей Испании: Луго был незаконнорожденным сыном Альфонсо де Луго, правителя Фуэнкастина в северо-западной части Кастилии, и дальним родственником Диего Веласкеса с Кубы. Брионес, уроженец Саламанки, был одним из немногих конкистадоров в Мексике, кто прежде сражался в Италии. Как кратко отзывается о нем Берналь Диас, «в Италии он был хорошим солдатом – согласно его собственным словам»{212}. Отец Луиса Марина, урожденный Франческо Марини из Генуи, был одним из многих генуэзских банкиров, кто в то время утвердился в Андалусии – особенно в Санлукаре-де-Баррамеда. Сам Луис Марин стал близким другом Сандоваля во время кампании против мешиков. Его брат был убит, сражаясь вместе с Нарваэсом{213}. Диего де Годой родился в Пинто, к югу от Мадрида – хотя, судя по его имени, изначально его семья проживала в Эстремадуре. Он являлся одним из нескольких нотариусов в экспедиции Кортеса и был компаньоном своего предшественника Грихальвы. И наконец, Берналь Диас дель Кастильо, который позже станет автором знаменитой хроники завоевания: он был уроженцем Медины-дель-Кампо, родного города Монтальво, автора «Амадиса Гальского», которого Диас, должно быть, знал в детстве{214}. Возможно, до похода Кортеса он участвовал еще в двух экспедициях в Новую Испанию – Эрнандеса де Кордобы и Грихальвы{215}.

Небольшое поселение Эспириту-Санто стало базой для дальнейшего проникновения в Гватемалу и Юкатан{216}. Диас женился на испанке по имени Тереса Бесерра, с которой поселился в Гватемале после того, как она была завоевана Альварадо. Там он принялся разводить апельсины и писать свою знаменитую работу{217}. Те из испанцев, кто поселились там, были очень рады обилию всего, что можно было найти в этом регионе, – соли, перца, хлопковых тканей, сандала, нефрита, золота, янтаря и больших зеленых кецалевых (квезалевых) перьев{218}.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы этим конкистадорам приходилось так уж легко. Они посетили несколько пуэблос (индейских поселков), где, по их предположениям, индейцы были настроены дружелюбно, и предлагали им мир – разумеется, на своих условиях, в которые обязательно включалось признание вассальной зависимости от императора Карла. Часто они подвергались нападениям. Диас дель Кастильо был ранен в горло. Луис Марин вернулся в Мехико-Теночтитлан, чтобы просить помощи у Кортеса, который отправил его обратно в Коацакоалькос с тридцатью солдатами под предводительством Алонсо де Градо из Алькантары.

Градо был одним из наиболее интересных критиков Кортеса на ранней стадии его кампании. Берналь Диас дель Кастильо, который был его спутником в 1522 году, говорил о нем, что тот хорошо информирован, владеет искусством разговора и умением держать себя, но «скорее источник неприятностей, чем боец»{219}. Он владел энкомьендой в Буэнавентура на Эспаньоле. Несмотря на его репутацию и несмотря на его постоянные ссоры с Кортесом (тот неоднократно подвергал его наказаниям), последний отдал ему в жены Течуипо (Исабель), дочь Монтесумы.

Убедившись в том, что Коацакоалькос полностью подчинен, весной 1523 года Сандоваль и его друзья выступили на завоевание земель, которые ныне составляют штат Чьяпас. У них было двадцать семь всадников, пятнадцать арбалетчиков, восемь мушкетеров и черный канонир с пушкой. С ними выступили семьдесят пехотинцев и еще большее количество коренных мексиканцев – в основном из Тласкалы. Последовало множество одиночных стычек с индейцами-чьяпанеками, вооружение которых составляли закаленные на огне дротики, луки со стрелами, а также длинные копья с режущими краями. У этих индейцев имелись хорошие хлопковые панцири, оперенные стрелы и деревянные маканы (мечи) в ножнах, пращи для метания камней и лассо для ловли лошадей; временами они использовали против своих врагов горящую смолу, а также канифоль{220}, кровь и воду, смешанные с золой. Битва состоялась при Истапе, в двенадцати милях от Сан-Кристобаля, ставшего затем столицей Чьяпаса. Индейцы убили двоих испанских солдат и четыре лошади и ранили Луиса Марина, который провалился в болото, – это было все, чего они смогли добиться при помощи луков и стрел.

В конце концов индейцы были разгромлены, и торжествующие испанцы уселись на поле боя и принялись есть вишни, найденные неподалеку. Индейцы-шальтепеки, которые были врагами чьяпанеков, предоставили им проводников для переправы через быструю реку Чьяпас. Благодаря этой помощи Градо и Марин получили возможность окружить сам город Чьяпас, после чего они вызвали к себе вождей и предложили им уплатить дань императору Карлу, что те и сделали.

Испанцы нашли три огороженных деревянными поручнями тюремных сооружения, набитых пленниками в ошейниках. Освободив их, конкистадоры двинулись дальше завоевывать Чамулу, осада которой далась им не так легко. Диас дель Кастильо первым вошел в город, вследствие чего Кортес отдал Чамулу ему во владение (к этому времени у него уже была энкомьенда в Теапе){221}. Как часто случалось в те дни, вслед за поражением индейцев начались разногласия между испанцами; в результате ссоры между Марином, Градо и нотариусом Годоем создававший проблемы Градо был отправлен в Мехико-Теночтитлан как арестант, с вооруженной охраной. После этого Годой разругался с Берналем Диасом из-за того, нужно ли клеймить пленников как рабов или нет.

Летом 1522 года Кортес также отправил своего лейтенанта Кристобаля де Олида в Мичоакан{222}. Это была небольшая империя (надеюсь, эти термины не противоречат друг другу?), состоявшая из двадцати с чем-то городов, разбросанных по территории, приблизительно соответствующей современному штату Мичоакан. Ее народ называл себя «пурепеча», однако испанцам они были известны как тараски. К Кортесу прибыло от них посольство под предводительством Ташово, брата касонси[36], тамошнего правителя. Это было единственное племя в этом регионе, владевшее такими передовыми металлургическими технологиями, как позолота, литье, пайка и холодная ковка, что позволяло им производить замечательные медные маски, медные колокольчики в виде черепах или рыб, украшения для губ из пластинок бирюзы – и прежде всего, медное оружие. Именно благодаря ему они в прошлом противостояли мешикам и нанесли им сокрушительное поражение в 1470-х годах; мешики гибли «как мухи, упавшие в воду»{223}.

Олид, родом из Баэсы в Андалусии, имел чрезвычайно бурный темперамент, но был великолепным бойцом; Берналь Диас дель Кастильо считал его настоящим «Гектором» (классические сравнения были нередки в то время) в рукопашной схватке. В 1521 году он позволил себе на какое-то время поддаться на знаки расположения, оказываемые ему врагом Кортеса Кристобалем де Тапией, за что Кортес сделал ему выговор. У него была прекрасная жена, Фелипа де Араус, которая приехала к нему в Новую Испанию в 1522 году{224}. Он явился в Мичоакан, имея при себе 130 пехотинцев, 20 кавалеристов и 20 арбалетчиков. С ним прибыл большой друг Кортеса, Андрес де Тапия, а также командир его кавалеристов, Кристобаль Мартин де Гамбоа, ранее сражавшийся под началом Овандо[37] на Эспаньоле, где у него была хорошая энкомьенда. Мартин де Гамбоа приплыл в Новую Испанию в 1518 году вместе с Грихальвой и был среди тех, кто убеждал его основать поселение возле Веракруса. Он от начала до конца участвовал в завоевании Кортесом Мексики и был первым, кто добрался до берега озера Такуба после прорыва через дамбы в Ночь Печали[38]. Потом он вернулся и, благодаря своему великолепному мастерству наездника, спас нескольких своих товарищей от гибели в руках индейцев – среди них были Сандоваль, Антонио де Киньонес и даже Педро де Альварадо, которого он некоторое время провез на своей лошади после его знаменитого «прыжка»{225}.

Когда Цинцича[39], касонси (правитель) пурепечей, узнал о том, что отряд испанцев продвигается по направлению к его царству, он весьма благоразумно бежал из своей столицы Цинцунцана. До этого он был в хороших отношениях с двумя кастильцами, Антонио Кайседо и Франсиско Монтаньо, последний из которых был героем необычайной истории добычи для Кортеса серы из жерла вулкана Попокатепетль{226}. Однако касонси быстро сообразил, что одно дело эти два испанца, и совсем другое – те полтораста или около того, что столь беззаботно въезжали в страну вместе с Олидом.

Не найдя в Цинцунцане никакого правительства, Олид без всяких колебаний подверг дворец касонси разграблению и разрушил его идолов, несмотря даже на то, что его хорошо приняли Ташуако[40], брат касонси, и индейский вождь «Педро» Куриангари. Впоследствии касонси отважно вернулся и выразил свое изумление тем, что испанцев настолько интересует золото. Почему они не предпочитают нефрит, как тараски? Олид отослал его в Теночтитлан, отправив с ним 300 повозок золота. Там его встретили с почестями, и он на несколько лет стал добровольным помощником испанцев наряду с Ташуако и Куриангари.

По завершении этой экспедиции Олид двинулся на запад к побережью Тихого океана, оставив в Мичоакане Хуана Родригеса де Вильяфуэрте, уроженца Медельина и друга Кортеса. Олид присоединился к Сандовалю. Отомстив за небольшое поражение, которое понесли Хуан де Авалос и Хуан Альварес Чико в Сакатуле на тихоокеанском побережье, Олид и Сандоваль основали здесь верфь, которая немедленно получила известность как Вилья-де-ла-Консепсьон-де-Сакатула. Из Веракруса были доставлены кузнецы, корабельные плотники и матросы, а также якоря, корабельные снасти и паруса – все это тащили через центр старой мешикской империи 1600 носильщиков, нанятых касонси. За несколько месяцев были выстроены бригантины и каравеллы. Кортес позднее напишет в своем докладе императору Карлу, что план Олида построить флот на Южном море был самым дерзким из всех осуществленных им в Индиях предприятий. Его замыслы действительно могли бы сделать Карла «правителем большего количества государств и стран, чем все, о которых нам до сих пор доводилось слышать в нашем мире»{227}. Возможно, это повлекло бы за собой новые притязания на владение Китаем.

На данный момент, однако, Кортес довольствовался более достижимыми целями. Так, Мигель Диас де Аукс, опытный колонист из Санто-Доминго, сын того самого предприимчивого конкистадора, что вместе с Франсиско де Гараем совершил прогремевшее открытие «золотого самородка», отправился с Родриго де Кастаньедой, который стал к тому времени хорошим переводчиком, на завоевание Таско, где, как им было известно, имелось месторождения железа. Затем, 5 февраля 1524 года, Кортес отправил пожилого Родриго Ранхеля и Франсиско де Ороско, конкистадора из Убеды, родного города Кобоса, на юг, в Оахаку, сражаться с сапотеками и миштеками с их длинными копьями с кремневыми наконечниками. Они взяли с собой 150 пехотинцев и четыре пушки.

Оахака состоит из тропических прибрежных районов, влажной зоны вдоль реки Папалоапан, широкой долины с умеренным климатом и высоких гор, где значительно холоднее. На этой территории проживали два народа – сапотеки, группировавшиеся вокруг древнего городища Монте-Альбан, и миштеки, создатели Митлы. Сапотеки были замечательными архитекторами, миштеки же больше известны изготовлением прекрасных небольших предметов – бирюзовых мозаик, изделий из нефрита и золота, многокрасочной керамики и резных статуэток из твердого камня. Тем не менее, в Митле имелся выдающийся дворцовый комплекс со множеством внутренних двориков, и нечто подобное существовало также в Ягуле. Кроме этого, миштеки известны еще своими пиктографическими книгами, которые знаменитый ученый Игнасио Берналь считал «наиболее важной чертой миштекской культуры»{228}.

Испанские конкистадоры вскоре узнали о многих отличительных особенностях местной культуры Оахаки – таких, например, как погребальные рисунки, стиль написания которых соотносят с фигурами, известными под названием «дансантес», тонкая керамика («серая керамика» Монте-Альбана, кремовая керамика, а также более грубая коричневая и желтая керамика), жадеит (разновидность нефрита) и большое количество каменных, медных и золотых изделий. Из всех этих ремесел особенно выделяется необычайное мастерство жителей Оахаки в златокузнечном деле. По-видимому, именно у них мешики научились искусству обработки металлов.

Францисканец Саагун позже приписывал изобретение металлургии тольтекам{229} – однако эта легенда не должна вытеснять настоящие достижения населения Оахаки, которые были принесены сюда из Панамы и Коста-Рики{230}, а возможно, и Перу{231}. Мы имеем представление о качестве сапотекских и миштекских золотых (и, в меньшей степени, серебряных) изделий благодаря открытию в 1930-х годах знаменитой Седьмой гробницы в Монте-Альбане, но испанцы XVI столетия знали об этом гораздо больше, поскольку известно, что такие предметы в изобилии наличествовали в старой королевской сокровищнице в Мехико. Многие изделия перед отправкой в Испанию были переплавлены, но немало их отправилось туда в своем первоначальном виде, чтобы вызывать изумление у таких искушенных людей, как Альбрехт Дюрер.

В Оахаке в 1519 году жили около 1,5 млн человек, расселенных по приблизительно двадцати городам, плативших дань центральному городу; им же правил монарх, или касик, который был независим от Мешикской империи, но являлся ее союзником. В Митле, как это ни необычно, по всей видимости, правил жрец, чьи подданные как правило платили Теночтитлану дань золотой пылью, золотыми дисками, хлопковыми одеяниями, индейками, кроликами, медом и рабами.

Как и в других сообществах этого региона, в прошлом здесь не знали вьючных животных и не изобрели колеса. Единственным способом транспортировки грузов была переноска их мужчинами и женщинами. Войны были затяжными, маканы (мечи) использовались постоянно. В основном конфликты случались с мешиками. Целью последних был захват рабов и, в случае победы, получение дани с побежденных. Здешняя религия была сравнима с той, что господствовала в Мехико-Теночтитлане, но человеческие жертвы приносились в гораздо меньшем масштабе. Все религиозные церемонии были весьма детально разработаны и обычно сопровождались сочетанием музыки, танцев и поглощения пульке, сброженного напитка, приготовлявшегося из кактуса агавы[41]. Выращивали здесь в основном маис, перец чили, сладкий картофель (батат) и тыкву, разводили индеек, пчел и собак; кроме того, в пищу использовались многие другие животные. Дикорастущий табак применялся в медицинских целях.

В древней Оахаке существовало развитое общество, в котором прошедшие специальную подготовку жрецы обучали простонародье культу предков, культуре жертвоприношений, церемониям и почтительному отношению к календарю. Общество было построено на идее оседлого земледелия, дополненного охотой и рыболовством. Местные жрецы и знать вели свой народ освященными традицией путями.

Замысел Кортеса поглотить это сообщество, передоверенный почтенному Родриго Ранхелю, увенчался полным успехом. Сам Кортес в то время отправился в Веракрус, чтобы осмотреть местоположения старых городов на побережье. Он хотел иметь в Мексиканском заливе хороший порт. В конце концов было найдено удобное место в нескольких милях от того места, где он впервые высадился в 1519 году, и Кортес приказал перенести туда город Медельин. Здесь он превратился в Ла-Антигуа на реке Каноас. Ранхель же вскоре после успешного завершения своего предприятия умер от сифилиса.

Тем временем в один прекрасный летний день, 24 июня 1523 года, Франсиско де Гарай, губернатор Ямайки и ветеран Санто-Доминго (куда он впервые прибыл в 1493 году вместе со второй экспедицией Колумба), собрал флот из двенадцати кораблей, на которые посадил около 150 конных и 850 пеших кастильцев, а также некоторое количество индейцев с Ямайки, с тем чтобы плыть к Пануко на побережье Мексиканского залива. В его армии были 200 мушкетеров и 300 арбалетчиков; он набил свои корабли товарами, не забыв перед отплытием заручиться разрешением аудиенсии (верховного суда) Санто-Доминго на снаряжение экспедиции в район, уже завоеванный Кортесом.

Согласно Диасу дель Кастильо, на это предприятие Гарая вдохновил ряд разговоров с Антонио де Аламиносом, штурманом Кортеса, человеком блестящего ума{232}. Того тоже много лет привлекала идея основать поселение в этом регионе. Гарай знал Кортеса по Эспаньоле, так что нет ничего удивительного в том, что завоеватель Мексики решил написать Гараю письмо, в котором он приглашал его к себе и обещал, что если у того возникнут трудности с индейцами-уастеками, то он, Кортес, ему поможет. Гарай, однако, решил, что на предложение Кортеса полагаться опасно, и продолжил реализацию своих планов, в которые не посвящал никого.

Гарай добрался до реки Пальмас[42] к северу от реки Пануко и основал там город, который помпезно назвал Витория-Гарайяна. Советников и мировых судей назначили из числа нескольких аристократов, путешествовавших с войском Гарая (Алонсо де Мендоса, Фернандо Фигероа, Гонсало Овалье и Сантьяго де Сифуэнтес).

После этого Гарай по суше отправился к Пануко, в то время как давний знаток этих земель Хуан де Грихальва вел флот вдоль берега. Пешее путешествие было ужасным испытанием для людей, привычных к относительно комфортным условиям Ямайки: переход оказался долгим, жара подавляющей, москиты неутомимыми, лес непроходимым, страдания невыносимыми. Многие солдаты дезертировали, в отчаянии устремляясь прочь от экспедиции в гущу джунглей в поисках облегчения своих мук… и больше их никогда не видели.

Боевой дух падал. Гарай послал своего лейтенанта Гонсало де Окампо в Сан-Эстебан-дель-Пуэрто – где его встретил представитель Кортеса Педро де Вальехо, один из выживших членов экспедиции Нарваэса. У Окампо имелся богатый опыт жизни в Индиях; у него был брат Диего, столь же бывалый конкистадор, сражавшийся и на Эспаньоле, и на Кубе до того, как отправился с Кортесом в Новую Испанию.

Вальехо отправил к Кортесу гонца, прося указаний, и сообщил Гараю, что не сможет прокормить такое количество новоприбывших. Поэтому Гарай расположился в находившейся поблизости Тлаколуле, где опрометчиво сказал индейцам, что прибыл для того, чтобы наказать Кортеса за его дурное обращение с ними. Это необдуманное заявление привело к стычке между частью людей Гарая и Вальехо, в которой последние, благодаря лучшему знакомству с местностью и большей привычке к местному климату, вышли победителями. Однако несмотря на это, численный перевес был на стороне Гарая. Несомненно, в конце концов они бы разгромили людей Кортеса, если бы разыгралось настоящее сражение.

Однако судьба по-прежнему улыбалась Кортесу – Нарваэс предсказывал, что еще какое-то время будет так. В сентябре 1523 года Родриго де Пас и Франсиско де Лас Касас, кузены Кортеса, наконец добрались до Новой Испании с вестью о том, что император назначил его капитан-генералом и губернатором. Вместе с письмом о новом назначении они привезли адресованную Гараю инструкцию, где ему рекомендовалось не останавливаться в Пануко, но, если он хочет основать поселение в Новой Испании, двигаться до Эспириту-Санто, а лучше и еще дальше. Кортес немедленно отрядил Диего де Окампо и Педро де Альварадо, чтобы сообщить Гараю об этих указаниях, отправив с ними еще Франсиско де Ордунью, нотариуса из Тордесильяса, чтобы усилить воздействие императорского указа{233}.

Войско Гарая по-прежнему таяло по причине дезертирства, а сам он, в то время все еще пребывавший в своей Витории-Гарайяна, слег с болезнью. Его корабли были перехвачены Вальехо, артиллерия – Альварадо. В таких обстоятельствах у Гарая не было другого выхода, кроме как принять приглашение Кортеса и отправиться к нему в Мехико в качестве гостя. Таково было унизительное завершение его великого предприятия.

Кортес с Гараем обнялись и обменялись воспоминаниями о старых днях, которые они провели вместе пятнадцать или более лет назад в Санто-Доминго. Однако на Рождество 1523 года, после совместного обеда с Кортесом в доме Алонсо де Вильянуэва – тот был общим другом и Гарая, и Кортеса, – Гарай умер от желудочного недомогания. Зайдя в комнату Гарая, Альфонсо Лукас, один из его друзей (и, возможно, уроженец Севильи), услышал, как губернатор Ямайки воскликнул в полночной тьме: «Нет никаких сомнений, что я смертен!». Это и действительно было так{234}.

Однако Кортесу через несколько месяцев пришлось отправиться в Пануко, поскольку уастеки совсем распоясались, празднуя кончину Гарая, – они считали, что это их колдовское искусство помогло изгнать его и навлечь отмщение на его последователей. Уастеки, которые говорили на языке майя, были врагами мешиков. Они были чрезвычайно распущенными, их жизнь протекала в изобилии и роскоши, поскольку, живя в тропической стране, они могли выращивать достаточно еды, в то время как культ пульке сделал из них настоящих пьяниц. Они создали множество объемных скульптур и всерьез увлекались игрой в мяч, популярной в этом регионе.

Кортес быстро поставил Пануко под испанский контроль. К потрясению и ужасу самого Кортеса и его спутников, они обнаружили там останки нескольких человек, пришедших в эти земли в 1523 году с Франсиско де Гараем: кожа была содрана и выделана, как если бы это была кожа для перчаток. Эта отвратительная находка долго занимала умы конкистадоров{235}.

Кортес назначил Вальехо от своего имени командующим региона, со штаб-квартирой в новом поселении Сан-Эстебан-дель-Пуэрто. Вскоре там уже жили более сотни человек, из которых двадцать семь были кавалеристами, и еще тридцать шесть – мушкетерами или арбалетчиками. Хуан де Бургос, купец из этого же города, который впоследствии стал врагом Кортеса, распространял навет, что будто бы Кортес приказал уастекам убивать как можно больше людей Гарая, однако в этом обвинении нет ни капли правды.

Позднее от испанской короны в аудиенсию Санто-Доминго пришло письмо, выражавшее недовольство тем, что Гараю было дано разрешение снарядить экспедицию в район, уже завоеванный Кортесом{236}.

Приблизительно в то же время самый буйный из Кортесовых лейтенантов, Кристобаль де Олид, вернувшись из Мичоакана и Сакатулы, донимал Кортеса, требуя нового назначения. Он хотел отправиться в Иберас[43] и основать там поселение, поскольку считал, что в тех местах можно найти большие богатства: он слышал, что сети у тамошних рыбаков сделаны из сплава золота и меди, и конечно же, заключил, что жители этих земель должны быть весьма богаты. Кортес сообщал императору Карлу: «Многие кормчие полагают, что существует пролив между этим заливом и другим морем [Тихим океаном], и это та вещь, которую я более всего желаю выяснить, ввиду огромной пользы, которую, как я уверен, ваше августейшее величество сможет из этого извлечь». Помимо прочего, новое поселение под властью Кортеса, вероятно, могло послужить целям реструктуризации владений Педрариаса в Центральной Америке.

Поэтому 11 января 1524 года Олид выступил из Теночтитлана с шестью кораблями, несколькими хорошими пушками и пятьюстами солдатами, из которых сотня были арбалетчиками. Кортес рассчитывал, что Олид и Альварадо должны будут встретиться, поскольку последний уже начал сухопутное путешествие в Гватемалу. С Олидом отправились два клирика, чтобы искоренять содомский грех и человеческие жертвоприношения «со всей обходительностью». Все дома, где индейцев откармливали для будущего жертвоприношения, должны были быть взломаны, а пленники выпущены на волю; повсюду надлежало устанавливать кресты.

Кортес отправил Олида не прямиком в Иберас, а с заходом в Гавану. Там, как надеялся Кортес, тот смог бы прихватить с собой Алонсо де Контрераса – уроженца города Ордас в провинции Толедо, одного из тех людей, что сопровождали его на пути в Новую Испанию в 1519 году, – а также лошадей, свиней, корни маниока и бекон. Однако вместо этого Олид посетил своего прежнего господина, Диего Веласкеса, в то время находившегося при смерти. Несмотря на свое состояние, тот смог поощрить в Олиде его мятежные инстинкты.

Еще несколько испанцев с Кубы изъявили желание отправиться вместе с Олидом в Центральную Америку – куда он немедленно выступил вопреки приказаниям Кортеса. 3 мая 1524 года он высадился в Нако, на реке Чамелекон в Иберасе, в тридцати милях к югу от Пуэрто-де-Кабальос, на побережье Гондурасского залива.

Когда Кортес услышал об этом одностороннем объявлении войны, его первой реакцией была ярость; Петр Мартир в Испании (старой, не Новой) упоминал, что «его шея раздулась» от таких дурных вестей. Однако Диас дель Кастильо, который был с Кортесом в это время, писал, что тем овладела глубокая задумчивость; поскольку по натуре он был человеком горячим, он старался не позволять подобным эмоциям брать над собой верх{237}.

Кортес послал против Олида отряд преданных людей под предводительством своего кузена Франсиско де Лас Касаса с пятью кораблями и сотней солдат{238}. За короткое время они добрались до Триунфо-де-ла-Крус в Иберасе и начали высадку. Олид попытался им воспрепятствовать, и между Касасом и Олидом завязалось короткое морское сражение. Последний, должно быть, чувствовал, что его окружают враги уже с тех пор, как ему пришлось за несколько дней до этого отправить два отряда своих людей вдоль реки Печин, чтобы попытаться остановить, а то и захватить в плен Хиля Гонсалеса де Авилу, вечного искателя приключений, который приходился старшим братом другу Кортеса Алонсо де Авиле и который теперь продвигался к северу из Панамы{239}. Поэтому Олид предложил кузену Кортеса Лас Касасу перемирие, и тот согласился некоторое время оставаться на борту своего корабля.

Однако увы, ему пришлось пожалеть о своем мирном решении! Налетевший шторм выбросил Лас Касаса на берег, и он потерял тридцать человек и все свое оружие. Ему пришлось отдаться на милость Олида, а вскоре к нему в его заключении присоединились Хиль Гонсалес де Авила и бывший паж Кортеса Хуан Нуньес де Меркадо, которые были схвачены, когда они пробивались к северу.

Олид был в восторге от такого неожиданного поворота событий, и поспешил написать Веласкесу на Кубу, хвастаясь, как он всех перехитрил. Но Веласкес умер в апреле, так и не успев прочитать это письмо. Он послал одного из своих офицеров, Педро де Брионеса, ветерана испанских войн в Италии, установить свое владычество в нескольких близлежащих поселениях. Однако Брионесу нельзя было доверять, поскольку он замышлял вновь присоединиться к Кортесу в Мехико.

В этот момент Лас Касас и Хиль Гонсалес решили убить Олида: это было достаточно просто сделать, поскольку, хотя они и были скорее пленниками, нежели спасенными, в кандалы их все же не заковали. Они раздобыли несколько ножей для разрезания бумаги, и пока Гонсалес де Авила отвлекал Олида разговором, Лас Касас схватил его за бороду и попытался перерезать ему горло. Гонсалес де Авила тоже ткнул его несколько раз. Однако Олид оказался живучим: он вырвался от них и убежал, скрывшись в чаще. Лас Касас бросил клич: «Ко мне, все, кто за короля и Кортеса и против тирана Олида!».

Последнего никто не поддерживал, и вскоре он был выдан. Против него быстро и наспех собрали суд, на котором выдвинули обвинение в мятеже. Лас Касас потребовал для него смертного приговора – и итоге Олиду, одному из великих людей, участвовавших в завоевании Мексики, отрубили голову на площади в Нако. Победители основали на этом месте город, который они назвали Трухильо, поскольку Лас Касас был родом из города с таким названием в Эстремадуре. После этого они с Гонсалесом де Авилой принялись готовиться к возвращению в Мехико.

Эти столь благоприятные для Кортеса события произошли в сентябре 1524 года, но он, не зная о них, решил снарядить против нового врага собственную экспедицию. Его целью было наказать Олида. Это было сомнительное решение, и он, должно быть, впоследствии горько сожалел о том, что принял его. С какой стати он решил, что это необходимо, до сих пор остается загадкой. Почему, по крайней мере, он не подождал, пока до него дойдут вести о результатах экспедиции Лас Касаса? Все его друзья советовали ему не покидать Мехико-Теночтитлан, но он их не слушал. Возможно, он попросту устал от административных проблем и жаждал возвращения к походной жизни.

Как бы там ни было и какие бы психологические причины за этим ни стояли, 2 октября 1524 года, через месяц после казни Олида, великий завоеватель империи мешиков выступил в Иберас по сухопутью. На время своего отсутствия он оставил королевского казначея Альфонсо де Эстраду и счетовода Родриго де Альборноса, чтобы они действовали от его имени в качестве вице-губернаторов. Главным магистратом (главой исполнительной властью в городе) должен был стать Алонсо де Суасо, опытный юрист, только что завершивший хуисио де ресиденсиа (процесс по месту службы) Диего Веласкеса на Кубе. Два других королевских чиновника, Гонсало Саласар и Перальминдес де Чирино, сопровождали Кортеса, равно как и несчастный Куаутемок, последний из мешикских правителей, вместе с его коллегами Тетлепанкецальцином и Коанакочцином, уэй тлатоани (правителями) Такубы и Тескоко соответственно. Кроме них, в свите Кортеса была неунывающая переводчица Марина, надежный Сандоваль, непредсказуемый Алонсо де Градо, удачливый Хуан Харамильо, Луис Марин, Педро де Ирсио и Берналь Диас; все они были его спутниками и в 1519 году.

Кортес также захватил с собой обширный штат прислуги, включавший в себя мажордома, двух распорядителей, стюарда, сапожника, лакея, врача, дворецкого, двух пажей, восемь лакеев и пятерых музыкантов. За ним следовали, согласно его собственному отчету, около сотни верховых и тридцать пехотинцев, а также около 3 тысяч индейцев{240}. Кузен Кортеса Родриго де Пас должен был остаться в Мехико в качестве управляющего его поместьями в Куэрнаваке и Койоакане.

Вскоре после того, как Кортес вышел за пределы центральных земель древней империи мешиков, Саласар и Перальминдес Чирино покинули экспедицию, чтобы возвратиться обратно в Мехико. Кортесу донесли, что между Эстрадой и Альборносом возникли трения, и он решил, что возвращение этих двух чиновников, которых он считал людьми верными, разрядит обстановку в великом городе, восстановление которого он начал с таким успехом.

Пройдя Эспириту-Санто и Коацакоалькос, Кортес оказался в новой для себя стране. Отряд шел через центр полуострова Юкатан – обойдя стороной Копилько, где в изобилии произрастало какао и водилась рыба, и делая короткие остановки в городах Анашушука, Чилапа, Тепетитан, Сагоатан, Истапан – «очень большой город на берегу прекрасной реки, подходящее место для испанского поселения» – и Теутикакар – «замечательный город с двумя очень красивыми храмами» (в одном из которых регулярно приносили в жертву прекрасных девственниц). По приказу Кортеса было построено много мостов – из сучьев, иногда из стволов. Время от времени им приходилось переходить по мостам через болота (в их числе был и мост, построенный индейцами из Теночтитлана), испытывая «сильные мучения по причине голода».

Нанимая каноэ, людям Кортеса довелось вести много любопытных разговоров с индейцами, и Кортес при помощи Марины прочел немало проповедей о преимуществах христианства. Некоторые индейские вожди – например Апасолан, – обратились в христианство и сожгли своих идолов. Иногда они праздновали мессу, в сопровождении сакбутов и флажолетов. Кортес получал множество подарков, золотом и женщинами, медом и бусами, ланями и игуанами. На пути отряда вставали джунгли, которые им приходилось преодолевать ползком, и плоские равнины, на которых пасся скот. Испанцам довелось видеть высокогорные внутренние моря более 100 миль в поперечнике, терпеть ночные бурные дожди и страдать от москитов. Временами задували «ужасные северные ветра»; случались дни, когда отряд двигался вперед только благодаря мощным течениям широких рек.

Было также и раскрытие предполагаемого заговора Куаутемока, Коанакочцина из Тескоко и Тетлепанкецальцина из Такубы и их последующая казнь через повешение, которая произошла в Исанканаке в Пепельную среду, 28 февраля 1525 года (судя по всему, двое знатных мексиканцев, Сиуакоатль, иначе «Хуан Веласкес», и Мойельчуицин, он же «Тапия», выдали переговоры своих сотоварищей о возможном бунте){241}. Гуанакалин, сын владыки Тескоко, и Таситетле, его ровня из Тлателолько, были перепуганы, но против них обвинения выдвинуто не было.

Кортесу встречались купцы из мексиканских торговых городов Шикаланго и Лос-Терминос, продававшие какао, хлопчатобумажные ткани, краски, факелы, бусины из ракушек, иногда сплав золота с медью. В рацион участников экспедиции входили сушеный маис, какао, бобы, перец, соль, куры и фазаны, а также собаки, которых специально разводили для использования в пищу. Порой они передвигались на плотах, на каждом из которых, помимо десяти человек, помещалось около семидесяти бушелей маиса, а также немалое количество бобов, перца и какао.

В конце концов, испытав множество лишений, испанцы добрались до Нито, в углу залива между Юкатаном и Гондурасом, где встретили около восьмидесяти испанцев, среди которых были двадцать женщин – у них не было оружия и лошадей, и судя по всему, они умирали от голода. Их оставил здесь Хиль Гонсалес де Авила, когда возвращался в Панаму. В отряде Кортеса тоже не хватало еды, и возможно, они бы все умерли с голода, если бы не неожиданное прибытие корабля из Санто-Доминго, привезшего тринадцать лошадей, семьдесят свиней, двенадцать бочек солонины и около тридцати караваев хлеба – «такого, какой пекут на островах», т. е., очевидно, из маниоки. Кортес начал строить каравеллу и бригантину, надеясь с их помощью снова наладить сообщение с островами. Разумеется, ему стало известно о сражении между Олидом, Лас Касасом и Гонсалесом де Авилой, а также о смерти первого из них. Кортес выразил сильное недовольство, узнав о торговле индейскими рабами, которая шла в те дни на Ислас-де-ла-Баия – островах у побережья Гондураса, – в большом объеме, становясь все масштабнее; он объяснил, что прежде освободил этих рабов, которые были захвачены на Кубе Родриго де Мерло. Теперь Кортес изображал себя другом индейцев.

Тем временем в Мехико-Теночтитлане происходило множество странных, тревожных, совершенно неожиданных событий. Прежде всего, отсутствие Кортеса, по всей видимости, не имело никакого значения. Так, 1 января 1525 года в доме лисенсиадо (лиценциата) Алонсо Суасо, друга Кортеса из судейской среды, произошло собрание городского совета. Присутствовали управляющий делами Гонсало де Саласар и инспектор Педро Альминдес Чирино, отосланные обратно в Мехико, чтобы поддерживать порядок, пока Кортес, генерал-губернатор и аделантадо, находится в путешествии. Также здесь были Гонсало де Окампо – управляющий Гарая, который в Мехико стал мэром, – кузен Кортеса Родриго де Пас, главный магистрат, принесший Кортесу добрую весть о его генерал-губернаторстве, и Бернардино Васкес де Тапия, конкистадор знатного происхождения из Талаверы-де-ла-Рейна[44], бывший с Кортесом на протяжении всей кампании по завоеванию Мексики и еще не успевший проявить себя как жесткий критик великого конкистадора, которым он вскоре окажется. На собрании эти испанские завоеватели выбрали на следующий год двух мэров, четырех городских советников и общественного представителя.

Одним из мэров стал Леонель де Сервантес, который был из отряда Нарваэса и только что вернулся из Испании вместе со своими дочерьми на выданье; вторым – Франсиско Давила, знавший Кортеса еще в 1508 году на Кубе. Советниками были назначены Гутьерре де Сотомайор, Родриго де Пас, Антонио де Карвахаль и Хуан де ла Торре, а общественным представителем был выбран Педро Санчес Фарфан, происходивший из знаменитой семьи севильских юристов (эскрибанос).

Карвахаль, де ла Торре и Санчес Фарфан были в армии Кортеса на протяжении всего завоевания; последний несколько лет находился в плену у индейцев на Кубе. Так что в персоналиях новых членов городского правления не было ничего неожиданного{242}. Казалось, они ничуть не изменились с прошлых времен; на новых должностях они за 1525 год справедливо распределили 211 наделов земли, из которых 114 были городскими участками, а 97 – фруктовыми садами (уэртас). Несколько наделов были отведены для постройки мельниц, и один отдан женщине, Исабель Родригес, жене Мигеля Родригеса из Гуаделупы, которая лечила раны «лос энфермос де ла конкиста» («больных завоевателей»){243}. Однако новые неприятности были уже недалеко.

На протяжении 1525 года временные правители Новой Испании, в особенности Перальминдес Чирино и Гонсало де Саласар, убедили себя в том, что, поскольку от Кортеса нет никаких вестей, то он, должно быть, мертв. 22 августа городской совет вынес официальное решение по этому поводу. 15 декабря Родриго де Альборнос написал в Совет Индий порочащее Кортеса письмо, где он был назван «снедаемым алчностью тираном»{244}. Когда кузен Кортеса Родриго де Пас попытался протестовать против того, что Саласар и Перальминдес Чирино берут на себя такие полномочия, то был схвачен и брошен в недавно построенную крепость Атарасанас. Его принялись расспрашивать, где находятся «сокровища» Кортеса, но он отрицал их существование; он был подвергнут пыткам и вскоре после этого убит.

Это был чрезвычайный поворот событий, еще больше усугубленный тем, что Саласар с Чирино присвоили большую часть владений Кортеса. В Мехико воцарился террор. Хуана де Мансилья, жена одного из конкистадоров, отправившихся вместе с Кортесом, продолжала утверждать, что Кортес и ее муж еще живы, и на этом основании отказывалась повторно выходить замуж. По приговору суда она должна была проехать через город на осле с веревкой, накинутой на шею, и после этого подвергнуться порке плетьми. Другие друзья Кортеса нашли убежище в монастыре Сан-Франсиско. Судья Суасо сбежал на Кубу. Законность существования новой империи была на грани краха.

Затем, 28 января 1526 года, Мартин Дорантес, один из конюхов Кортеса, родом из Бехара, прибыл в Мехико с приказом своего господина о смещении Чирино и Саласара. Он отправился в монастырь Сан-Франсиско, чтобы поговорить с Хорхе де Альварадо и Андресом де Тапией. После некоторой борьбы партия Кортеса вновь взяла власть в свои руки. Несколько месяцев спустя городской совет получил письмо от самого Кортеса, в котором тот оповещал их, что прибыл в город Сан-Хуан-Чальчикуэка в Веракрусе. Члены совета прочли это 31 мая, в день празднования Святого Тела Господня, когда они готовились выйти из наспех и временно построенного собора, чтобы идти крестным ходом. Это послание заставило совет отозвать дарственные на соларес внутри города и уэртас за его пределами, которые были выданы Гонсало де Саласаром и Перальминдесом Чирино{245}.

После более чем полуторагодичного отсутствия Кортес 19 июня вернулся в город, который завоевал и затем отстроил заново. В письме императору Карлу он писал: «Жители приветствовали меня так, словно я был их отцом». Возможно, он имел в виду не только проживающих в городе испанцев, но и индейцев тоже. Казначей Эстрада и инспектор Родриго де Альборнос, приодевшись, выехали ему навстречу (невзирая на тот факт, что год назад Альборнос столь критически отзывался о Кортесе); управляющий Саласар и инспектор Перальминдес Чирино скрывались в своих домах.

Прежде всего Кортес направился в монастырь Сан-Франсиско, где его бурно приветствовали все его друзья, нашедшие там убежище, и где его старые соратники наподобие Франсиско Давилы, который был его другом еще со времен Кубы, рассказали ему обо всем, что произошло за время его отсутствия. Почти первым его шагом была отмена дарственной на энкомьенду в Такубе, которую он выдал Перальминдесу Чирино, и официальная ее передача Исабель Монтесуме, по случаю ее нового брака с Алонсо де Градо{246}. После этого он приказал арестовать Саласара и Чирино и заключить обоих в деревянную клетку.

С возвращения Кортеса не прошло и двух недель, как наметился новый кризис, касавшийся его лично. Он выразился в прибытии в Веракрус Луиса Понсе де Леона с проверкой его деятельности – ресиденсией. Обычно подобные процедуры предпринимались для администраторов, уходящих в отставку. Связанный узами отдаленного родства с одноименной знаменитой севильской фамилией, этот чиновник был молод и имел репутацию чрезвычайно честного человека. Назначенный хуэс де ресиденсиа Кортеса в ноябре 1525 года, он отплыл в Новую Испанию в феврале следующего года вместе с флотилией в двадцать два корабля. Согласно Петру Мартиру, ему было поручено, если он найдет Кортеса живым, «засыпать его комплиментами и постараться пробудить в нем истинно верноподданнические чувства»{247}. Два месяца он ждал в Санто-Доминго корабля, который бы доставил его в Новую Испанию. Когда он прибыл в Веракрус, то узнал, что Кортес был там буквально несколько дней назад.

Понсе де Леон поспешно двинулся в Мехико-Теночтитлан. По дороге, в Истапалапе, в его честь устроили банкет, на котором ему были предложены подарки, от которых он отказался, и бланманже, которое он съел. Затем они с Кортесом встретились в Мехико, в монастыре Сан-Франсиско, в присутствии Эстрады, Альборноса и большей части городского совета. Ресиденсия Кортеса была объявлена 4 июля. В теории это означало, что с этого момента вся исполнительная власть переходит к инспектору. Кортес, который всегда старался действовать корректно, и к тому же еще не забывший собственного юридического образования, приготовился передать Понсе бразды власти и вручить вару – символический жезл, атрибут его должности.

Однако Понсе был болен – предположительно из-за бланманже, которого он поел в Истапалапе. Он, должно быть, был первым человеком в истории, умершим из-за съеденного бланманже – ибо он сам и несколько его спутников 20 июля заболели, и было много таких, кто обвинял Кортеса в том, что тот их отравил. Доминиканец фрай Томас Ортис был первым в XVI столетии, кто распространил этот слух, хотя сам он с двенадцатью соратниками прибыл в Новую Испанию лишь 2 июля.

Прежде чем умереть, Понсе передал свои полномочия сопровождавшему его пожилому юристу Маркосу де Агиляру и вручил ему вару как символ должности. Агиляр, уроженец красивого римского города Эсиха, что между Севильей и Кордовой, появился в Индиях в 1509 году. Он стал главным магистратом в Санто-Доминго и всегда поддерживал семью Колумба, за каковую неблагоразумную преданность в 1515 году был ненадолго заключен в тюрьму. Он продолжал государственную службу в качестве алькальде майор, но затем по высочайшему повелению был снят с должности как «persona escandalosa». Что это могло означать? Гомосексуальность? Скорее всего нет, поскольку у него имелся незаконнорожденный сын Кристобаль от туземной женщины{248}. Жить с туземной женщиной скандалом не считалось – почти у каждого была по меньшей мере одна такая связь. Пьянство? Но в те времена в этом тоже не было ничего скандального!

Как бы там ни было, он принял титул хустисиа майор Мехико, и на протяжении девяти месяцев осуществлял управление, хотя ничего не знал о Мехико, и к тому же был настолько тяжело болен, что его приходилось кормить с ложки{249}. Кортес держался с ним холодно, но учтиво. Агиляр, со своей стороны, принялся готовиться к ресиденсии Кортеса: собирать свидетелей, составлять опросные листы и встречные опросные листы, нанимать нотариусов, которые, как следовало надеяться, запишут все, что будет поведано вышедшими в отставку воинами, с легкостью и изяществом. Это продолжалось несколько лет.

Среди тех, кто собирался стать свидетелем, был Херонимо де Агиляр, кузен верховного судьи и деятельный сторонник Кортеса еще с тех пор, как он переводил для него с испанского на язык майя, оставляя дальнейший перевод с майя на науатль индеанке Марине.

Однако затем в дело снова вмешалась смерть. В марте 1527 года лисенсиадо Маркос де Агиляр последовал за своим предшественником в могилу. Это была уже четвертая внезапная смерть, случившаяся рядом с Кортесом (предыдущими были его жена, Гарай и Понсе), и обвинения в том, что он каким-то образом к этому причастен, становились все более многочисленными{250}.

Своим преемником в качестве justicia mayor Агиляр назвал Эстраду. Однако городской совет назначил тому в помощники решительного Гонсало де Сандоваля, одного из офицеров Кортеса, и этот офицер поселился в апартаментах justicia mayor на несколько месяцев, пока Эстрада не получил из Испании подтверждение, что ему надлежит править Новой Испанией в одиночку. Однако Сандовалю не позволялось самому браться за ресиденсию Кортеса, которая откладывалась sine die[45].

Несмотря на эту уступку, Кортес начинал видеть, что его оттесняют на второй план в вопросе управления владениями, которые он завоевал. Судя по всему, он так и не оправился после лишений, перенесенных во время путешествия в Иберас. Особенно неприятным испытанием для него было назначение в ноябре 1525 года придворного Нуньо де Гусмана губернатором Пануко.

Сын Эрнандо Бельтрана де Гусмана из Гуадалахары, главного магистрата инквизиции, Нуньо де Гусман казался типичным представителем старой испанской бюрократии. Хуан, старший брат Нуньо, был францисканцем, который позже едва не отправился в Новую Испанию в качестве генерального комиссара ордена. Его младшего брата звали Гомес Суарес де Фигероа, он был придворным и служил императору в Италии. Гомесу предстояло на долгие годы стать выдающимся послом в Генуе, и в качестве такового часто иметь дела с тамошними банкирами, заключая контракты от имени Карла. Это он перевез в Испанию на кораблях несколько великолепных полотен Тициана в качестве подарка Карлу от герцога Феррары.

Нуньо де Гусман отплыл из Испании в мае 1526 года на двух кораблях и галеоне, взяв с собой тридцать слуг, портного, аптекаря, врача, дворецкого и нескольких конюхов. Однако ему пришлось на несколько месяцев задержаться в Санто-Доминго из-за болезни; затем он отправился на Кубу (которую тогда еще называли Фернандина), где его родственник Гонсало де Гусман наговорил ему про Кортеса немало ядовитых слов{251}. В августе Нуньо наконец отплыл с Кубы в Пануко, где вселился в наскоро реконструированный дворец в главном городе провинции, который местные испанские резиденты по-прежнему продолжали называть Витория Гарайяна. Почти сразу же у него начались сложности с колонистами.

В те дни в Новый Свет прибывали люди изо всех областей Испании, в особенности в Новую Испанию. «Иностранцам», то есть некастильцам, был разрешен въезд с 1526-го по 1538 год, что означало, что все жители обширного королевства Арагон имели позволение искать приключений в этих краях. Евреи, мавры, цыгане и еретики теоретически не допускались, но в те годы было проще простого обойти правила, и вот мы видим множество въезжающих в Новый Свет новообращенных христиан. Сюда прибывали, наверное, от 1000 до 2000 иммигрантов в год – разумеется, больше мужчин, чем женщин{252}.


Глава 5 Карл в Вальядолиде | Золотой век Испанской империи | Глава 7 Карл: от Вальядолида до падения Рима



Loading...