home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Пределы власти правительства

Теоретически император обладал высшей властью, когда дело доходило до формирования общего законодательства; в отдельных случаях у него было право модифицировать закон ил и уничтожать его по своему усмотрению. Ему было довольно одного слова, чтобы приговорить к смерти или помиловать. Внешне он во всех отношениях представлял собой абсолютного монарха. Но внешность может быть обманчива.

Валентиниан, долгое время до восшествия на престол служивший в армии, имел большой непосредственный опыт надзора над приграничными областями вдоль Рейна; находясь в Трире, он имел возможность провести исчерпывающее расследование любого несчастного случая. Однако с проблемой, возникшей в Африке, все получилось совершенно иначе. Впервые Валентиниан узнал об эпизоде в Лептис Магне из двух внезапно полученных диаметрально противоположных отчетов: один привезло первое посольство из провинции, прибывшее к его двору, другой поступил от Романа через magister officiorum, Ремигия. Трир, где находился Валентиниан, отстоял от места событий примерно на 2000 километров. Он не мог покинуть приграничную Рейнскую область, чтобы расследовать один относительно незначительный эпизод в весьма темном уголке Северной Африки; все, что он мог сделать, — это отправить своего представителя, дабы тот вместо него разобрался в случившемся. Если эта личность дезинформировала его (как было в данном случае) и позаботилась о том, чтобы другой отчет о событиях не достиг ушей императора, то последний вынужден был действовать соответственно. Основной вывод, который можно сделать из «Лептисгейта», состоит в том, что, несмотря на всю власть императора, как теоретически, так и на практике, центральная власть в Римской империи могла принимать эффективные решения лишь тогда, когда получала точную информацию о происходящем на местах. Режим Валентиниана любил представлять себя защитником налогоплательщиков от несправедливых требований со стороны военных. Но из-за ложного сообщения Палладия действия императора в случае Лептис Магны привели к полностью противоположному результату.

Требуется усилие воображения, чтобы понять, насколько трудно было получать точную информацию в римском мире. Имея под властью ровно половину его, Валентиниан контролировал область, существенно большую, нежели современный Европейский союз. Если и в наши дни эффективные действия центра на такой территории достаточно сложны, то проблемы, связанные с сообщением, с которыми столкнулся Валентиниан, поставили его в невообразимо более сложные условия, нежели руководителей в современном Брюсселе{99}. Двоякая проблема состояла не только в том, что сообщение в те времена осуществлялось куда медленнее, чем теперь, но и в минимальном количестве линий, по которым его можно было передавать. В случае с Лептис Магной дело усугублялось не только черепашьей скоростью, с которой передавалась информация, но и просто-напросто малочисленностью тех, кто осуществлял связь: поначалу источника информации было два (посольство и Ремигий, представлявший точку зрения Романа), а потом к ним прибавился третий, когда Валентиниан отправил комиссию по расследованию фактов в лице Палладия. Когда Палладий подтвердил сообщение Романа, возникла ситуация «два против одного», и больше источников у Валентиниана не было. В мире телефонов, факсов и Интернета вообразить себе тогдашнюю ситуацию еще труднее. Контакты Валентиниана с городскими общинами, составлявшими его империю (за исключением тех, которые находились в непосредственной близости от Рейнской области), были редкими и несистематичными.

Возможность увидеть эту проблему изнутри дает еще один исключительной важности источник, оставшийся от поздней Римской империи, — папирусы, сохранившиеся в течение столетий благодаря сухому и жаркому климату египетской пустыни. (Судьба распорядилась так, что большая часть архива в конце концов оказалась в библиотеке Джон Райландс Лайбрери в Манчестере — городе, известном большим количеством выпадающих здесь осадков.) Те папирусы, о которых пойдет речь, приобретенные крупным викторианским коллекционером A. C. Хантом в 1896 г., происходят из города Гермополиса, расположенного на западном берегу Нила на границе Верхнего и Нижнего Египта. Одно из писем (имеющее важное значение) отделилось от остальных и оказалось в Страсбурге. Когда обнаружилось, что оно относится к той же переписке, стало ясно, что это письма некоего Феофана, землевладельца из Гермополиса и, очевидно, римского чиновника высокого ранга начала IV в. н. э. В конце 310-х гг. он состоял советником по законам при Виталисе, который, будучи rationalis Aegypt, являлся финансистом, отвечавшим за работу оружейных мастерских, а также за другие действия Римского государства в провинции. Основная масса архива относится к путешествию, которое Феофан совершил из Египта в Антиохию (совр. Антакью в Южной Турции близ границы с Сирией), центральный город римского Востока, по делам службы где-то между 317 и 323 г. В бумагах нет рассказа о путешествии — мы можем только догадываться, какова была возложенная на него миссия. Однако здесь есть нечто в своем роде еще более ценное — упаковочные листы, финансовые отчеты и датированный маршрут; все вместе это позволяет живо представить себе официальные путешествия в Римской империи{100}.

Находясь в поездке по делам службы, Феофан мог воспользоваться той же системой общественного транспорта, что и Симмах, путешествовавший в Трир, — cursus publicus, состоявшей из путевых станций, разделенных одинаковыми промежутками пути. На них находились стойла, где путешественники, едущие по служебным делам, могли переменить упряжных животных, и (иногда) гостиницы для проезжающих. Что поражает с первого взгляда — те документы, которые относятся к маршруту Феофана: датированный список с указанием расстояний, которые ему удавалось покрыть. Начав путешествие в Антиохию 6 апреля в городе Никиу в Верхнем Египте, он в конце концов прибыл в город через три с половиной недели, 2 мая. В среднем он преодолевал в день 40 километров: на первом этапе пути, проезжая через Синайскую пустыню, он делал только около 24 километров, но когда достиг Плодородного Полумесяца, скорость его путешествия увеличилась до 65 километров. А в последний день, почуяв, что конец путешествия близок, его отряд развил головокружительную скорость и преодолел более 100 километров. Обратный путь потребовал столько же времени. Учитывая, что официальный статус Феофана позволял ему менять лошадей по необходимости (так что ему не приходилось беречь силы животных), мы получаем своего рода мерило деятельности чиновников Римской империи. Мы знаем, что в чрезвычайных ситуациях вестники, мчавшиеся галопом, многократно менявшие лошадей, могли преодолеть расстояние до 250 километров в день. Но среднее расстояние, преодолевавшееся Феофаном в том путешествии, занявшем три с половиной недели, являлось нормой: другими словами, он двигался со скоростью повозки, запряженной быками, что составляло 40 километров в день. Эта цифра верна как для гражданских, так и для военных операций, так как для перевозки тяжелого снаряжения в обозах армия использовала тот же самый транспорт.

Другая поражающая особенность путешествия Феофана состоит в его сложности. Как можно ожидать, при такой скорости передвижения лишь представители высших эшелонов римской бюрократии имели склонность выезжать за пределы провинций, где они служили, — следовательно, чиновники более низких рангов не были знакомы с теми, кто занимал должности того же уровня в других областях (даже с соседями). В большинстве случаев в Египте вопросы решались на местном уровне, так что обычно Феофану не нужно было знать людей из Антиохии; также, в сущности, он не знал и людей, проживавших там, где ему приходилось проезжать. Соответственно Виталис снабдил его рекомендательными письмами ко всем значительным лицам, которых тот мог встретить по дороге (некоторые из них Феофан не использовал, благодаря чему они сохранились в архиве). В соответствии с правилами этикета того времени следовало проявлять предусмотрительность и взять с собой некоторое количество подходящих подношений: вежливость требовала, чтобы обмен дарами — иногда ценными — всякий раз ознаменовывал начало новых отношений. В отчетах содержится список предметов, предназначенных для этого, таких как лунгурион (сгущенный мускус рыси) — один из ингредиентов дорогих духов{101}. Следовало также везти большие суммы денег; возможно, Феофан вдобавок также получил доверенности, дававшие ему как путешествующему по делам службы возможность пополнять свои фонды из официальных источников. По этой причине такие путники часто нуждались в защите и при необходимости нанимали вооруженную охрану. В отчетах Феофана фигурируют пища и питье, купленные для солдат, сопровождавших его на пути через египетскую пустыню.

Упаковочные листы, если можно так выразиться, тоже проливают свет на многое. Феофану нужно было разнообразное облачение: одежда полегче и потеплее для разной погоды и разных условий, официальное одеяние — как должностному лицу, а также халат для посещения бань. Гостиницы для проезжающих на cursus publicus, очевидно, обеспечивали лишь минимальный комфорт. Путешественник брал с собой постель — не только простыни, но и матрас; дабы предотвратить неурядицы с питанием, с ним ехала целая кухня. Из этого следует, что Феофан ехал не один. Мы не знаем, сколько у него было спутников, но, очевидно, его сопровождал отряд рабов, которые решали все бытовые задачи. В среднем он тратил на их ежедневное содержание чуть меньше половины того, что расходовал на себя. Манчестерское собрание ветхих документов на папирусе изобилует такими драгоценными деталями. Непосредственно перед тем, как покинуть цивилизованные области и пересечь пустыню, отряд закупил 160 литров вина для путешествия домой. Оно стоило меньше, чем два литра значительно более изысканного напитка, который во время второго завтрака Феофан выпил в тот же день. С другой стороны, отчеты содержат запись о приобретении льда для охлаждения вина, подававшегося к обеду. Перед глазами читателя возникает захватывающая картина поездки по официальным делам со всей ее сложностью и громоздкими деталями.

Нужно также отметить, что расстояния между пунктами в IV в. были значительно больше, чем в наши дни. Сейчас, когда я пишу эти строки, Адрианов вал отделяет от Евфрата около 4000 километров; так было и во дни Феофана. Но при той скорости, с которой путешествовал Феофан (даже если считать, что он ежедневно проезжал максимальное расстояние — 50 километров, и не учитывать дни, потраченные им на пересечение пустыни), путешествие, которое в наше время, если ехать по суше, заняло бы самое большее две недели, в IV в. растянулось бы на срок около трех месяцев. Когда мы глядим на карту Римской империи, ее размеры производят на нас большое впечатление; с точки зрения человека IV в., они ошеломляли. Более того, оценив их в соответствии с тем, сколько требовалось людям, чтобы преодолеть подобные расстояния, можно сказать, что она была в пять раз больше. Другими словами, проехать по всей Римской империи, используя доступные в те дни средства сообщения, — это все равно что в наши дни проехать по территории где-то в пять — десять раз больше, чем Европейский союз. Учитывая такую отдаленность различных пунктов друг от друга и их удаленность от столицы, неудивительно, что у императора было мало линий сообщения с большинством тех местностей, которые составляли его империю.

Более того, даже если его агенты каким-то образом обеспечивали постоянную передачу сведений изо всех городов империи в центр, где находился правитель, в любом случае он мало что мог из этого извлечь. Вся эта предполагаемая информация неизбежно осталась бы мертвым словом на листах папируса, и вскоре центр оказался бы завален канцелярской работой. Найти какую-либо специальную информацию в случае необходимости оказалось бы совершенно невозможным, особенно учитывая тот факт, что римские архивисты, по-видимому, систематизировали дела только по годам{102}. Примитивные способы коммуникации плюс отсутствие сложных средств обработки информации — вот объяснение бюрократических ограничений, в рамках которых римские императоры всех эпох вынуждены были принимать и проводить в жизнь административные решения.

Главным следствием всего этого было то, что государство оказалось не способно систематически вмешиваться в повседневную жизнь составляющих его общин. Неудивительно, что спектр действий, осуществлявшихся римским правительством, представлял собой лишь часть того, чем занимается правительство современного государства. Даже при наличии вдохновлявшей его идеологии римское руководство для осуществления широкомасштабных социальных программ, касающихся, например, здравоохранения или социального страхования, не имело нужного количества чиновников. Активное участие государства по необходимости ограничивалось куда более узким кругом действий: поддержанием армии в боеспособном состоянии, обеспечением функционирования налоговой системы. И даже в случае налогов роль государственной бюрократии сводилась к ассигнованию общих сумм городам империи и контролю над их пересылкой. Такая сложная работа, как выдача индивидуальных налоговых деклараций и непосредственный сбор денег, осуществлялась на местном уровне. Даже здесь, при условии что условленные суммы, полученные от сбора налогов, поступали из городов в центр, в казну, местные общины (это подразумевали городские законы, рассмотренные нами в первой главе) имели возможность существовать автономно в условиях самоуправления{103}. «Делайте так, чтобы римское центральное правительство было довольно»: зачастую при соблюдении этого условия местное население могло жить как хотело.

Вот ключ к пониманию многого в истории Римской империи. «Лептисгейт» иллюстрирует не столько проблему, связанную с историей поздней империи как таковой, но существенные ограничения, наносившие ущерб центральному правительству Рима всех эпох. Чтобы составить себе полное представление о делах правительства, необходимо одновременно учитывать техническую невозможность каждодневного вмешательства центра вдела на местах и его неограниченную юридическую власть и незыблемое идеологическое господство. Именно взаимодействие этих двух феноменов породило характерную динамику внутренней жизни Римской империи. В условиях, когда центральное правительство было полностью лишено возможности контролировать все, любое дело, на котором оно, так сказать, действительно оставляло свою печать, при проверке являлось полностью легитимным. По этой причине у общин и отдельных личностей возникла тенденция обращаться к власти с ходатайствами в своих целях. На первый взгляд может показаться, что император постоянно тыкал пальцем в хаос на местах, но это ошибочное впечатление. Во всем, что не касалось налогообложения, императоры вмешивались в местные дела лишь тогда, когда жители этих областей, или по крайней мере какая-то тамошняя фракция, считали, что для них будет полезно мобилизовать имперскую власть.

Мы уже видели подобную модель в действии в начале императорского периода. Как показывают испанские надписи, романизированные города существовали по всей империи, так как местные общины усваивали законы, изданные в центре. В особенности богатые местные землевладельцы быстро поняли, что соблюдение римской конституции с содержащимися в ней правами — это путь к получению римского гражданства, которое давало им статус, позволявший участвовать в структурах империи, что влекло за собой немалую выгоду. Конечно, существовала и оборотная сторона медали. Статус гражданства был столь ценен для лидеров общин, вошедших в Римское государство, что они готовы были делать все, чтобы получить эту привилегию; часто они достигали этого, добиваясь расположения патронов в центре, которые могли замолвить за них словечко императору, находившемуся в тот момент на троне. Этот тип отношений между центром и местными общинами стал краеугольным камнем, на котором была построена империя{104}.

Подобные отношения также применимы к отдельным персонам, пользовавшимся системой «рескриптов». Она давала возможность проконсультироваться с императором — в действительности с его экспертами по юридическим вопросам — по поводу той или иной детали, связанной с юридической практикой. Любой мог написать на верхней части листа папируса письмо императору по поводу вопроса, который хотел разрешить. Затем император отвечал на нижней стороне л иста. Эту систем у нел ьзя было использовать, чтобы разрешить дело целиком, — можно было только получить напоминание о практическом юридическом элементе, который мог определить исход событий. Опять-таки здесь мы обязаны сохранившимся уникальным папирусам, которые позволяют нам представить себе, сколь широко использовалась эта система. Весной 200 г. императоры Север и Каракалла остановились в египетском городе Александрии. Папирус, ныне находящийся в Колумбийском университете, содержит сведения о том, что императоры ответили на пять рескриптов (ответы вывешивались для публичного прочтения) 14 марта, на четыре — 15 марта и еще на четыре — 20 марта{105}. Так что если даже предположить, что в течение года у императоров было немало дней отдыха, все же цитировать императорское мнение в частных спорах по религиозным вопросам могло не менее тысячи человек.

Равную важность имело то, что после того как рескрипт отсылался назад в провинцию, император терял над ним контроль, и лист папируса, подписанный его именем и содержащий его авторитетное мнение, оказывался, что называется, без присмотра. Неудивительно, что эти ответы императоров во множестве случаев использовались недолжным образом. В кодексе Феодосия V в. упоминается ряд случаев жульничества: императорский ответ буквально отрывали от того вопроса, на который он давался, а затем использовали для ответа на другой вопрос; письма, полученные по поводу одной ситуации, использовали для разрешения другой; наконец, письма писались по ложным поводам (CTh 1. 2.). Римские законники были столь же изобретательны, как и их собратья в наши дни, а контроль над происходящим был куда слабее. Система рескриптов показывает нам не только то, что императорская власть энергично реагировала на происходящее на местах, — злоупотребления ею также дают понять, что расстояние от императора до просителя могло дать последнему возможность недолжным образом использовать мощное оружие, каковым являлось юридическое постановление, подписанное именем императора.

Вдобавок к рескриптам императоров также заваливали запросами более общего характера, на которые они могли отвечать или не отвечать положительно. Они имели возможность начать (или не начинать) расследование (неизбежно медленное) или принять версию просителя (в основе своей тенденциозную) за правду. В результате действия императорской власти оказывались в большей или меньшей степени случайными: император выбирал, верить или не верить просителю, и поступал соответственно. Влияние, которое императорская власть в этом случае имела на повседневную жизнь, зависело оттого, насколько большие расстояния проделывали граждане местных общин, чтобы использовать эту возможность.

Таким образом, пытаясь представить себе римское правление, мы в любом случае должны иметь в виду, что при всем юридическом и идеологическом могуществе императора возможности контроля с его стороны были ограниченны. Тем не менее монополия власти делала постоянные просьбы граждан об одобрении с ее стороны неизбежными. Следовательно, имперский центр был и могуществен, и серьезно ограничен в своем могуществе.


В середине III в. эта, по сути своей, ограниченная государственная машина внезапно столкнулась с совершенно новым кругом проблем; все они были вызваны возвышением Сасанидской Персии. Как мы видели, неотложные проблемы были решены благодаря военной, фискальной и политической реструктуризации империи. Однако с давних пор традиционным стало доказывать, что перемены, избавившие империю от этих трудностей, взамен этого в перспективе обрекли ее на упадок и гибель. Согласно этой точке зрения, после Диоклетиана налоговый пресс на экономику Рима, основанную на сельском хозяйстве, оказался чрезмерным. Крестьян вынудили сдавать такое количество продукции, что часть их умирала от голода. Утверждают, что новый уровень налогов также стал причиной гибели класса землевладельцев, которые выстроили города империи и жили в них с момента ее формирования. Фактически в результате вся империя стала управляться с использованием ограничений, а не разрешений; символом ее сделалась репрессивная бюрократическая машина, состоявшая, согласно авторитетному мнению, из тех, «кто даром ел свой хлеб», и ставшая дополнительным бременем для налогоплательщиков. Что касается военных дел, то увеличенная армия могла быстро сделать свое дело, но недостаток людских ресурсов в империи вынудил императоров IV в. все более и более прибегать к рекрутированию варваров из-за границы. В результате как верность, так и боеспособность римской армии уменьшились. В конечном счете, согласно этой системе доказательств, преодоление персидского кризиса потребовало таких усилий, что финансовое, политическое и даже военное могущество империи заметно ослабело{106}.

У этих взглядов по-прежнему множество сторонников. Однако исследователи нынешнего поколения убедительно продемонстрировали, что подобная позиция серьезно недооценивает экономическую, политическую и идеологическую стойкость мира поздней империи.


Глава третья Границы империи | Падение Римской империи | Цена выживания



Loading...