home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


В поисках убежища

Громадное большинство наших источников с редкостным единодушием сообщает, что это внезапное прибытие готов — предполагаемых иммигрантов — вовсе не казалось проблемой. Напротив, Валент с радостью принял их, поскольку он усмотрел в этом наплыве людей, лишившихся насиженных мест, большие возможности. Вновь процитируем Аммиана (хотя большинство других источников сообщает то же самое): «…приняли это скорее с радостью, чем со страхом. Поднаторевшие в своем деле льстецы преувеличенно превозносили счастье императора, которое предоставляло ему совсем неожиданно столько рекрутов из отдаленнейших земель, так что он может получить непобедимое войско, соединив свои и чужие силы, и государственная казна получит огромные доходы из военной подати, которая из года в год платилась провинциями» (XXXI. 4. 4).

Итак, солдаты и золото одновременно — обычно получают лишь одно из двух. Неудивительно, что Валент был доволен.

Большинство источников также содержат в целом совпадающие сведения о том, что оказалось не так после пересечения готами реки (вероятно, близ или в районе крепости Дуросторум) (см. карту № 6). Вину за то, что случилось после, возлагают в основном на бесчестность римских чиновников на местах. Ибо когда иммигранты начали испытывать недостаток в продовольствии, эти чиновники воспользовались их отчаянным положением, организовав в высшей степени выгодный черный рынок, где готы продавали себя в рабство за пищу. Неудивительно, что это вызвало всеобщее возмущение, которое лишь подогрело поведение римских войск, особенно некоего Лупицина, командовавшего полевыми силами во Фракии (comes Thraciae). Нажившись на черном рынке, а затем заставив готов переселиться в другой лагерь за пределами своих главных квартир в Маркианополе (см. карту № 6), он предпринял неудачное нападение на их предводителей на пиру, предположительно устроенном в их честь. Это побудило готов перейти от возмущения к восстанию{171}. Так гласит история, которую повторяли многие авторы. Проклятия в адрес Валента за глупость, проявленную им, когда он согласился принять готов, порицания местных римских военных властей за их жадность и упреки самим готам (хотя и не слишком суровые) позволяют составить вполне логичное изложение событий. Однако несмотря на то, что все его детали взвешенны, оно не отражает всей правды.

Начнем с обычной политики Рима в отношении тех, кто искал убежища на принадлежавших ему землях. Иммигранты (прибывшие добровольно или побуждаемые иными причинами) в 376 г. были далеко не новым явлением в Римской империи. В течение своей истории она неоднократно принимала чужаков: постоянный поток искателей счастья (не в последнюю очередь устремлявшийся, как мы видели, в ряды римской армии) дополнялся время от времени широкомасштабными миграциями. Для последних даже существовал специальный термин: receptio. Надпись I в. н. э. сообщает, что наместник при Нероне переправил 100 тысяч человек «через Дунай [с северной стороны]» (transdanuviani) во Фракию. Совсем недавно по отношению к описываемым событиям, в 300 г. н. э., императоры-тетрархи расселили по империи десятки тысяч карпов (дакийские племена), рассредоточив их по общинам, располагавшимся вдоль Дуная от Венгрии до Черного моря. В промежутке имело место еще несколько наплывов меньшего масштаба, и хотя не существовало единого плана, определявшего, как обращаться с иммигрантами, можно уверенно выделить несколько вариантов. Если нуждавшиеся в убежище состояли в хороших отношениях с империей и иммиграция осуществлялась по взаимной договоренности, то некоторое число молодых мужчин вступало в римскую армию, иногда образуя отдельное новое соединение, а остальные расселялись по всей империи как свободные сельские хозяева, обязанные с этого времени платить налоги. К примеру, такого типа соглашение заключили император Констанций II и некие сарматы-лимиганты в 359 г.{172}. Если отношения между империей и мигрантами носили не столь мирный характер (и в особенности если их взяли в плен входе военных действий), обращение с ними было куда более жестким. Некоторых опять-таки призывали в армию, хотя при этом принимались куда более серьезные меры безопасности. Так, императорский эдикт, касавшийся сил скиров, взятых в плен римлянами в 409 г., содержит указание, что должно пройти 25 лет (иными словами, должно смениться поколение), прежде чем кого-либо можно будет призвать в армию. Прочие опять-таки стали сельскими хозяевами, но на куда менее благоприятных условиях. Многие скиры, взятые в плен в 409 г., попали в рабство, а остальных расселили в качестве зависимых крестьян (coloni) с условием, что им нужно будет переселиться за пределы Балкан, где их захватили. Таким образом, все иммигранты становились солдатами или крестьянами, но осуществлялось это более или менее благоприятными для них путями{173}.

Существует, однако, еще один общий знаменатель, относящийся ко всем документированным случаям миграций в империю, получившим разрешение сверху. Императоры никогда не принимали иммигрантов, так сказать, поверив им на слово. Они всегда обеспечивали себе военный контроль над происходящим, либо прежде нанеся поражение предполагаемым иммигрантам, либо имея под рукой значительные силы, чтобы справиться с любыми затруднениями. Случай Констанция и лимигантов — как раз то, о чем идет речь. В 359 г. события приняли дурной оборот. Аммиан возлагает вину на сарматов, обвиняя их в вероломстве; формально он прав, но причины могли носить более сложный характер. Как бы то ни было, но в решающий момент разразился настоящий ад: «Когда они увидели на высоком помосте императора, который уже собирался начать милостивую речь и обратиться к ним [сарматам], как к покорным на будущее время подданным, вдруг один из них в злобной ярости бросил сапогом в трибунал и воскликнул: «Марра, марра»{174}, — это у них боевой клич. Вслед за тем дикая толпа, подняв кверху свое знамя, вдруг завыла диким воем и бросилась на самого императора» (XIX, 11, 10).

Дальнейшее весьма показательно: «…они [римские солдаты] хотя и не были в полном боевом снаряжении вследствие внезапности этого дела, тем не менее, подняв громкий боевой клич, бросились на полчища варваров… Они… без всякой пощады убивали всех, кто попадался навстречу, топтали ногами живых, умирающих, убитых… Взбунтовавшиеся варвары были раздавлены: одни пали в бою, другие в ужасе разбежались; часть этих последних лелеяла тщетную надежду спасти свою жизнь мольбами, но их убивали, нанося удар за ударом» (XIX, 11, 13–15).

Поселение лимигантов на римской территории было тщательно подготовлено с помощью переговоров, прежде чем Констанций явился [к ним] лично, так что все должно было пройти благополучно. Но когда вышло иначе, под рукой у римлян оказалось достаточное количество войск, и лимиганты были уничтожены.

Это выводит на первый план в общепринятых представлениях о происшествиях 376 г. то главное, что выглядит совершенно неправдоподобным. Сообщают, что Валент возрадовался, узнав о прибытии готов на Дунай. Но в 376 г. римская армия, очевидно, не контролировала ситуацию, и когда после переправы дела пошли худо, порядок восстановить не удалось. Какова бы ни была личная вина Лупицина в восстании готов, он просто не располагал достаточными силами. После пиршества он немедленно бросил в бой имевшиеся у него силы против взбунтовавшихся готов и потерпел полное поражение (Amm. XXXI. 5. 9). Принимая во внимание отсутствие неоспоримого военного превосходства, являвшегося обязательным условием нормального римского гостеприимства (receptiones), просто невозможно поверить, что Валент испытал что-то похожее на удовлетворение, узнав о прибытии готов на Дунай, как утверждают источники.

Причины нехватки римских войск на Балканах достаточно просты. Летом 376 г. Валент был чрезвычайно занят на восточном фронте, и это продолжалось еще некоторое время. Как мы видели в третьей главе, он завершил войну против Атанариха, пойдя на компромисс, поскольку имел нужду разобраться на востоке с претензиями Персии в Армении и Иберии. После 371 г., воспользовавшись затруднениями Персии в ее собственных владениях далеко на востоке, Валент сделал несколько существенных территориальных приобретений; ему удалось добиться того, чтобы эти кавказские территории контролировались ставленниками Рима. Однако к концу 375 г. Шапур, персидский царь царей, возвратился назад. Реши в держаться до последнего, Валент отправил к нему летом 376 г. три посольства, которые решительно потребовали, чтобы тот убирался или готовился к войне. Столь вызывающие дипломатические заявления требовали соответствующих военных приготовлений: не только сам Валент поспешил в Антиохию — главную штаб-квартиру для проведения персидских кампаний, но и большая часть его сил, достаточно мобильных, с помощью которых он намеревался нанести удар, также находилась на востоке. Поэтому когда готы прибыли на Дунай, Валент был поглощен приготовлениями к наступательным действиям на востоке. Ему потребовалось бы не менее года, чтобы отозвать свои силы, используя дипломатические средства; с точки зрения логистики перемещение войск заняло бы не меньше времени{175}.

Некоторое время Валент, вероятно, продолжал надеяться, что дунайский кризис можно будет уладить таким образом, чтобы он не помешал императору преследовать свои цели на Кавказе; возможно, он даже хотел использовать для этого часть готов в качестве дополнительных военных сил, как сообщают источники. Учитывая, насколько далека была ситуация на Дунае от ожиданий римлян, неспособных контролировать ее как обычно, мы также можем предположить, что он действовал очень осторожно, учитывая потенциальные проблемы: доступные нам свидетельства показывают, что так оно и было. Как мы отмечали ранее, ясно одно: из двух групп готов, прибывших на Дунай, приняты были только тервинги{176}. Грейтунгам отказано было в разрешении войти в пределы империи, и те войска и суда, что имелись на Балканах, были выставлены против них, дабы удерживать их на северном берегу реки (Amm. Marc. XXXI. 4. 12). Итак, Валент не стремился принять всякого подвернувшегося ему гота, чтобы сколотить армию и одновременно наполнить сундуки в сокровищнице.

Также приглядимся более пристально к его отношениям с тервингами. Ни один источник не описывает в деталях условия соглашения римлян с этим племенем, а вследствие восстания они никогда и не соблюдались полностью. Новые отношения были, несомненно, представлены римской общественности как сдача готов — deditio, но само по себе это нам мало о чем говорит: более ранние договоры и Константина, и Валента с тервингами характеризовались именно так, при том что они подразумевали совершенно иные отношения (см. раздел «Фракия: последний рубеж»). Все свидетельствует о том, что соглашение 376 г. имело некоторые необычные пункты, чрезвычайно выгодные готам. Начнем с того, что они почти полностью контролировали место своего поселения. В обычных обстоятельствах решение о том, где будут жить иммигранты, принимал император, причем он старался расселить их. В 376 г. было решено, чтотервинги поселятся исключительно во Фракии, причем это был их собственный выбор. Подробности организации расселения остаются неясными; в особенности полная неясность царит в отношении принципиального вопроса: разрешили ли им селиться такими большими группами, что они могли сохранять свою политическую и культурную самобытность? Это опять-таки было в высшей степени необычно, однако, учитывая, что тервинги могли сами выбрать, где им жить, данный пункт вполне мог представлять собой часть соглашения. Насчет остального нам известно только то, что римляне взяли заложников, а также немедленно призвали молодежь в ряды своей регулярной армии и что соглашение предусматривало для готов возможность служить совместно в качестве ауксил иариев (вспомогательные войска) в отдельных кампаниях, во многом именно так, как они это делали между 332 и 369 г. Был также принят ряд мер по укреплению доверия: в частности, вожди тервингов заявили, что хотят принять христианство.

Тот факт, что условия соглашения были поданы римской общественности как сдача, не должен затемнять дело. Детали его, как военные, так и дипломатические, отличались от римских норм. Тервинги добились куда лучших условий, нежели обычно удавалось иммигрантам — даже тем, с которыми обращались как с друзьями. Не имея значительных средств военного давления на Дунае, Валент вынужден был отказаться от проверенных и признанных римлянами методов. Следовательно, можно предположить, что он очень беспокоился относительно того, чтобы принять даже тервингов, — и имеются значительные свидетельства относительно того, что так оно и было{177}.

Как мы уже видели, главными причинами восстания тервингов были недостаток продовольствия и спекуляции в придунайских районах. Представляется, что готы провели осень и часть зимы 376/77 г. близ реки и двинулись в Маркианополь только в конце зимы или ранней весной. Даже после начала восстания у них по-прежнему имелись трудности с продовольствием, поскольку «все предметы первой необходимости были отправлены в укрепленные города, и враг даже не пытался их осаждать, поскольку эти и другие операции были ему совершенно незнакомы». Данные сведения относятся к лету 377 г., однако разорение посевов имело место значительно ранее. По-видимому, римляне специально перевезли урожай 376 г. в укрепленные пункты, для захвата которых готам не хватало военного мастерства и приспособлений. В любом случае накормить голодных тервингов было трудной задачей для Римского государства, учитывая существовавшие бюрократические ограничения. Провиант следовало тщательно распределить, тем более что государство вело крупные военные кампании и должно было обеспечить продовольствием собственных солдат. Готы, конечно, в тот момент не могли сами выращивать все необходимое, поскольку стороны еще не достигли соглашения относительно места их проживания. Когда их запасы закончились, контроль надо всеми остальными источниками продовольствия обеспечил Валенту возможность контролировать и их самих.

Император также быстро начал переговоры о военной помощи со своим западным соправителем — императором Грацианом, сыном его брата Валентиниана I. Вероятно, в 377 г. наш старый знакомец Фемистий — оратор, философ, константинопольский сенатор и наперсник Валента — побывал в Риме. Там он произнес свою тринадцатую речь. Это выступление, далекое от оригинальности и лишенное воодушевления, возможно, оно и произносилось по поводу десятой годовщины восшествия на престол императора, выпавшей на 377 г., прославляло Грациана как воплощение идеала платоновского правителя. Куда более, нежели сама речь, интересен тот факт, что Фемистий находился на Западе в столь важный момент. При этом он дает понять, что примчался из Сирии буквально сломя голову: «…я проделал почти тот же путь, что и солнце, — от Тигра до Океана (Атлантического, то есть на запад); то было спешное путешествие, полет над землей, как, по твоим словам, [Сократ,] некогда спешил Эрос; бессонные дни следовали за [бессонными] ночами. Жизнь моя протекала в дороге, под открытым небом; я спал на земле, не имея двери, чтобы закрыть ее, постели, чтобы прилечь обуви, чтобы надеть ее…»{178}


Автор ехал столь быстро, что не смог обойтись при описании путешествия общими местами, характерными для заурядной речи: это подразумевает, что его посольство имело иную, более неотложную цель. Ключ к разгадке заключается в присутствии некоторого количества западных войск, которыми «Восток» уже мог воспользоваться для ведения кампании на Балканах летом 377 г. Ведение боевых действий с их участием потребовало бы предварительных переговоров; они должны были состояться зимой 376/77 гг. — возможно, еще до того, как вспыхнуло восстание тервингов. Именно эта нужда заставила Фемистия и его спутников пуститься в безотлагательное путешествие по суше и по морю. Послы получили задачу провести переговоры насчет решения силами обеих частей империи проблемы готов, внезапно появившихся на границе владений Валента.

Предостережение, последовавшее со стороны восточного императора, также относится к наиболее таинственному из всех событий, происшедших в то время на Дунае. Когда недостаток продовольствия начал ощущаться особенно остро и враждебность готов возросла, Лупицин переместил тервингов на свои главные квартиры в Маркианополе, как упоминалось выше. Но для того, чтобы обеспечить контроль над происходившим, ему пришлось использовать силы, которые прежде удерживали грейтунгов. Тервинги действительно двинулись на новое место, но передислокация римских войск дала возможность грейтунгам пересечь реку и вторгнуться на территорию империи. Лупицин, которому было вверено командование, должно быть, впал в отчаяние: ситуация явно вышла из-под контроля. Аммиан сообщает, что в довершение ко всему тервинги двигались к Маркианополю очень медленно, чтобы грейтунги могли догнать их. (Грейтунги, по-видимому, пересекли Дунай немного восточнее того места, где это сделали тервинги, близ Сакидавы ил и Аксиополя; см. карту № 6.) Когда тервинги находились примерно в 15 километрах от места назначения, Лупицин пригласил их вождей на обед. Аммиан описывает этот пир: «Лупицин пригласил на пир Алавива и Фритигерна; полчища варваров он держал вдалеке от стен города, выставив против них вооруженные караулы… Между горожанами и варварами, которых не пускали в город, произошла большая перебранка, и дело дошло до схватки. Рассвирепевшие варвары… перебили отряд солдат и обобрали убитых. Об этом был тайно оповещен Лупицин… он приказал перебить всех оруженосцев, которые как почетная стража и ради охраны своих вождей выстроились перед дворцом. Томившиеся за стенами готы с возмущением восприняли это известие, толпа стала прибывать и озлобленными криками грозила отомстить за то, что, как они думали, захвачены их цари… Находчивый Фритигерн, опасаясь быть задержанным вместе с остальными в качестве заложника, закричал, что дело примет опасный оборот, если не будет позволено ему вместе с товарищами выйти, чтобы успокоить народ, который взбунтовался, предполагая, что вожди его убиты под предлогом любезного приема. Получив разрешение… они умчались…» (XXXI, 5, 5–7).

Трудно с достоверностью определить, что же произошло. На первый взгляд неудачная атака стала результатом взаимонепонимания и паники, тогда как нападение на пиру являлось обычным для римского правления в приграничных областях приемом.

Устранить опасных — или потенциально опасных — вождей означало посеять смуту среди противников. Аммиан описывает четыре других примера, имевших место за период длительностью всего в 24 года, когда римские командующие использовали приглашение на пир как возможность для похищения. Один из этих четырех случаев произошел по не поддержанной сверху инициативе командира «на местах», но остальные три совершились по указанию самого императора. В одном случае командующий на Рейне получил запечатанное письмо, которое ему приказали не вскрывать, пока он не увидит вождя алеманнов, о котором шла речь, на римском берегу. Когда же это произошло и он вскрыл письмо, там содержался приказ перевести алеманна в Испанию. Я подозреваю, что Лупицин получил сходные инструкции. С Валентом, по-прежнему находившимся в Антиохии, нельзя было советоваться по любому поводу — ожидание ответа заняло бы несколько недель. Поэтому инструкции относительно тервингов, данные Лупицину, должны были оставлять простор для личной инициативы; тем не менее я не думаю, что ему дали свободу действий в отношении готской проблемы, не проинструктировав тщательно по поводу того, что ему следует делать при том или ином предсказуемом варианте развития событий. Прибытие огромного количества непокоренных готов на территорию Рима в тот момент, когда основные силы римлян были заняты в других областях, таило в себе серьезную опасность, и проблемы, связанные с ним, наверняка были тщательно продуманы. Подозреваю, Лупицину сказали следующее: если покажется, что ситуация выходит из-под контроля, надо сделать все возможное, чтобы подорвать положение готов; а внезапный захват вражеских предводителей, как уже упоминалось, представлял собой обычный прием римлян в таких случаях. Однако выбор должен был сделать сам Лупицин. В данном случае он прибег к наихудшему способу из возможных: вначале предпринял одно, потом другое, не следуя до конца ни той ни другой стратегии. Вместо того чтобы продолжать поддерживать мир, пусть «худой», или иметь дело с оппозицией, оставшейся без руководителя, он оказался лицом к лицу с организованным восстанием под предводительством авторитетного лидера{179}.

И здравый смысл (кому понравилось бы, если бы в тот момент, когда вы полностью вовлечены в события на первом фронте, на втором бы воцарился хаос?), и сопоставление с другими случаями разрешенных миграций на территорию Римской империи говорят с очевидностью, что Валент не мог радоваться появлению огромных масс готов на Дунае так, как это, пусть и не единодушно, описывают источники. Как мы уже видели, имперская идеология требовала, чтобы все варвары изъявляли покорность, и какая бы паника ни царила, так сказать, за сценой в 376 г., политика императора в глазах налогоплательщиков должна была выглядеть сознательно избранной стратегией, нацеленной на благо империи. Здесь Аммиан делает прозрачный намек. Его рассказ упоминает о вкладе «образованных льстецов» (erutits adulatoribus) в политику Валента в отношении готов (Amm. Marc. 31. 4). Немедленно вспоминается Фемистий, сослуживший такую хорошую службу Валенту в деле заключения мира в 369 г. Он был с императором в Сирии летом 376 г. перед своим неожиданным поспешным отъездом на запад, и я подозреваю, что та речь, которую он произнес в 369 г., являлась одним из способов убедить константинопольский двор в том, что вопреки всей очевидности впустить на территорию империи буйную орду готов на самом деле было отличной идеей. Таким образом, отсутствие единодушия в источниках отражает пропаганду, использовавшуюся императором для оправдания своей политики, а не подлинные соображения, стоявшие за его решениями.

Гунны стали причиной того, что между Римской империей и большими массами готов возникли новые, беспрецедентно близкие отношения. Императора они, конечно, не удовлетворяли, по крайней мере его не устраивала та форма, которую они приняли. Готы также испытывали сомнения и колебания. Решение искать убежища на территории империи далось им непросто. Большинство тервингов порвало с Атанарихом, это произошло на большой сходке, где проблемы подверглись длительному подробному обсуждению (diuque deliberons — Amm. Marc. 31. 3. 8). Их колебания можно понять: им нелегко было решиться на то, чтобы двинуться в земли столь могущественного соседа. Учитывая эффективность сообщения с территорией по ту сторону границы, можно предположить, что они, вероятно, знали, что Валент сейчас не мог тратить достаточно сил и времени на Дунае из-за войны с Персией. Возможно, император мог на какое-то время уступить, но где гарантия, что позднее его отношение не переменится? Итак, неудивительно, что готы думали о будущем: они пытались приготовиться к общению с имперскими властями и в настоящее время, и в дальнейшем.

Хотя римляне обращались с тервингами и грейтунгами по-разному, племена эти по-прежнему поддерживали тесные отношения. Поэтому, как уже говорилось, когда войска Лупицина заставили тервингов отправиться к Маркианополю, те уже знали, что грейтунги пересекли реку и поэтому замедлили продвижение. Тервинги шли в логово льва, и потому, несмотря на то что, очевидно, римляне обращались с ними куда лучше, чем с грейтунгами, для них было крайне важно создать единый фронт с как можно большим числом готов с целью противостояния империи, имевшей подавляющее превосходство в отношении как живой силы, так и запасов продовольствия. Конечно, поступая так, они нарушали [если не букву, то] дух своего соглашения с Валентом. Но если император мог найти способы переписать соглашение 376 г., продлив его, то же самое могли сделать и готы.

В реальности, как мне кажется, произошло следующее. Готы и римляне в результате вмешательства гуннов вступили в новые, весьма интенсивные отношения между собой. Стороны не доверяли друг другу, и ни одна из них не была вполне верна соглашению, по поводу которого шли переговоры в 376 г., — соглашению, вынужденному с точки зрения обеих сторон. То, что первоначальный договор не соблюдали, никого не удивляло. Теперь дело явным образом шло к испытанию военной мощью, от результата которого зависело, на каких условиях будет основано более долгосрочное соглашение между готами-иммигрантами и Римским государством.


Золотой лук | Падение Римской империи | Битва при Адрианополе



Loading...