home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА XVI

ТЕНЬ СМЕРТИ

Доверяй той скрытой руке, что ведет

Тебя по тропе, которой пройти суждено;

Но всегда будь готов

К превратностям судьбы.

Из арабского

На следующий день доктор Дональдсон пришел, чтобы осмотреть миссис Хейл. Маргарет надеялась, что благодаря установившимся близким отношениям с матерью между ними больше не будет тайн, но она ошиблась. Ее не пустили в комнату, где врач осматривал миссис Хейл, туда была допущена только Диксон. Маргарет нелегко дарила свою любовь, но если она любила, то любила глубоко и страстно, с немалой долей ревности.

Она прошла в мамину спальню рядом с гостиной и металась по ней, ожидая, пока выйдет доктор. Время от времени она останавливалась и прислушивалась: ей показалось, что она услышала стон. Маргарет стиснула руки и задержала дыхание. Она была уверена, что слышала стон. Несколько минут все было спокойно, потом в гостиной задвигались стулья и раздались голоса, сопровождаемые легкой суетой, как обычно в конце визита.

Как только Маргарет услышала, что дверь открылась, она быстро вышла из спальни.

— Моего отца нет дома, доктор Дональдсон. В это время он занимается с учениками. Вас не затруднит пройти в его кабинет?

Маргарет, торжествуя, преодолела все препятствия, воздвигнутые стараниями Диксон. Она просто воспользовалась своим положением дочери, подобно Старшему Брату,[11] который очень эффективно пресек вмешательство старого слуги в его дела. Осознание того, что она, едва ли не впервые, дала Диксон достойный отпор, на какое-то мгновение принесло удовлетворение и отвлекло Маргарет от тревожного беспокойства. По изумленному выражению лица Диксон она догадалась, как, должно быть, до нелепости важно выглядит, и эта мысль погнала ее вниз по лестнице в комнату отца, заставив на время забыть о более суровой причине для расстройства. Но тревога, от которой перехватывало дыхание, вернулась и овладела ею с новой силой. Не сразу она смогла произнести хоть слово.

Но свой вопрос она задала вполне решительным тоном:

— Скажите, что с мамой? Вы очень обяжете меня, просто сказав правду, — и, заметив легкое замешательство на лице доктора, добавила: — Я ее единственное дитя… Здесь, я имею в виду. Боюсь, что мой отец недостаточно обеспокоен ее состоянием, и поэтому, если здоровье мамы внушает опасения, отца необходимо подготовить. Я смогу сделать это. Я могу ухаживать за матерью. Умоляю вас, скажите, сэр. Я не в состоянии ничего прочесть на вашем лице, и это пугает меня больше, чем любые ваши слова.

— Моя дорогая юная леди, кажется, у вашей мамы есть самая внимательная и умелая служанка, которая для нее больше чем друг…

— Я — ее дочь, сэр.

— Но когда я упомянул о вас, она выразила пожелание, чтобы вам не говорили…

— Я не настолько послушна и терпелива, чтобы слепо подчиниться запрету. Кроме того, я уверена, вы слишком мудры, слишком опытны, чтобы давать обещания хранить такой секрет.

— Ну, — сказал он, печально улыбнувшись, — вы правы. Я не обещал. На самом деле я боюсь, что секрет скоро станет известен и так.

Он замолчал. Маргарет побледнела и сильнее сжала губы. Но в лице ее ни одна черточка не дрогнула. Обладая проницательностью, без которой ни один врач не смог бы достичь высокого положения, доктор понял, что эта девушка потребует от него всей правды, что она поймет, если он утаит от нее хоть малую толику, и что недоговоренность будет для нее более жестокой пыткой, чем сама правда. Он рассказал обо всем коротко и ясно тихим голосом, не переставая наблюдать за ней. Зрачки ее глаз расширились от ужаса, а цвет лица стал мертвенно-бледным. Он замолчал. Он ждал, чтобы ужас исчез из ее глаз, а затрудненное дыхание восстановилось. Потом она произнесла:

— Я благодарна вам, сэр, за ваше доверие. Этот страх преследует меня уже несколько недель. Он просто измучил меня. Моя бедная, бедная мама! — Губы Маргарет задрожали, и доктор позволил девушке выплакаться, уверенный, что ей достанет самообладания, чтобы успокоиться.

Но Маргарет уронила лишь несколько слезинок, прежде чем приступить к дальнейшим расспросам.

— Она будет сильно страдать?

Доктор Дональдсон покачал головой:

— Этого я не могу сказать. Все зависит от телосложения, от многих причин. Но последние открытия медицины помогут нам облегчить ее страдания.

— Мой отец! — сказала Маргарет, задрожав.

— Я не знаком с мистером Хейлом. Поэтому мне трудно дать совет. Но я полагаю, опираясь на впечатление от того, с каким самообладанием вы приняли все, что я не смог утаить от вас, вы сумеете сообщить вашему отцу все, что необходимо, и со всей возможной бережностью. Скорее, мои визиты, с которыми я буду приходить к вам время от времени, — хотя боюсь, что не смогу ничего сделать, а только облегчить страдания, — а также множество самых незначительных случайностей могут возбудить его тревогу, усилить ее, а потому всего вместе окажется достаточно, чтобы его подготовить. Более того, моя дорогая юная леди, я говорил с мистером Торнтоном, и я уважаю вашего отца за жертву, которую он принес, тем не менее, как я полагаю, он ошибся. Ну, на этот раз — все, если вы удовлетворены, моя дорогая. И помните, когда я приду снова, я приду как друг. И вы должны научиться считать меня другом, потому что знакомство при таких обстоятельствах значит больше, чем годы светского общения.

Маргарет не могла ответить — ее душили слезы, — но крепко пожала ему руку при прощании.

«Что за чудесная девушка! — подумал доктор Дональдсон, сидя в своем экипаже. — Кто бы мог подумать, что такая маленькая рука может быть такой сильной? Но она хорошо сложена, в этом и заключается источник силы… Настоящая королева! Как гордо она вскинула голову, когда заставляла меня говорить правду, а затем склонила ее, чтобы внимательно слушать. Бедняжка! Я должен проследить, чтобы она не переутомилась. Хотя поразительно, сколько страданий могут вынести вот такие хрупкие создания. Эта девушка по-настоящему отважна. После такого шока любая другая на ее месте не обошлась бы без обморока или истерики. Но только не она! И ведь держалась только силой воли. Будь я на тридцать лет моложе, я бы тут же упал к ее ногам. Увы, слишком поздно. А! Вот мы и у Арчеров». С тем он и вышел из экипажа, готовясь служить благу больного всей своей мудростью, опытом и состраданием, точно в целом мире для него не было ничего более важного.

Тем временем Маргарет вернулась на минуту в кабинет отца, чтобы набраться сил, прежде чем подняться наверх к матери.

«О Господи Боже мой! Как это ужасно! Как я перенесу это? Такое тяжелое заболевание! И нет надежды! О мама, мама! Лучше бы я никогда не ездила к тете Шоу и не провела бы все эти бесценные годы вдали от тебя! Бедная мама! Сколько она, должно быть, вытерпела! О! Я умоляю Тебя, Господи, избавь ее от слишком сильных, слишком тяжких мучений! Как я переживу ее муки? Как я смогу вытерпеть папины страдания? Ему нельзя все рассказывать, только не все сразу. Это убьет его. Но я не хочу терять ни одной лишней минуты вдали от моей дорогой, любимой мамы».

Она поднялась наверх. Диксон не было в комнате. Миссис Хейл лежала, откинувшись в кресле, завернувшись в мягкую белую шаль и надев чепец, отдыхая после визита доктора. Она выглядела бледной, утомленной осмотром, но спокойной, и это спокойствие поразило Маргарет.

— Маргарет, ты так странно выглядишь! В чем дело? — спросила миссис Хейл, но, когда догадка вдруг осенила ее, она добавила почти сердито: — Ты не виделась с доктором Дональдсоном и не задавала ему вопросы, не правда ли, дитя мое? — Маргарет не ответила, только с тоской посмотрела на мать. Миссис Хейл сдвинула брови. — Он, конечно, не нарушил бы данное мне слово и…

— О да, мама, конечно. Я заставила его. Это из-за меня, это я виновата. — Она опустилась на колени возле матери и схватила ее руку, она бы ни за что не отпустила ее, хотя миссис Хейл и пыталась ее выдернуть. Маргарет продолжала целовать ее, омывая своими горячими слезами.

— Маргарет, ты поступила неправильно. Ты знала, что мне не хотелось, чтобы тебе говорили. — Но, словно устав от борьбы, миссис Хейл оставила свою руку в ладонях Маргарет и спустя какое-то время ответила легким пожатием. Это приободрило Маргарет, и она сказала:

— О мама! Позволь мне быть твоей сиделкой. Я научусь всему, чему Диксон сможет научить меня. Ты же знаешь, я — твое дитя, и я думаю, что имею право сделать для тебя все.

— Ты не знаешь, о чем просишь, — ответила миссис Хейл, содрогнувшись.

— Нет, знаю. Я знаю намного больше, чем ты думаешь. Позволь мне быть твоей сиделкой. Во всяком случае, позволь мне попробовать. Никто не сделает это так усердно и с такой любовью, как я. Это станет мне таким утешением, мама.

— Мое бедное дитя! Хорошо, попробуй. Ты знаешь, Маргарет, Диксон и я думали, ты станешь избегать меня, если узнаешь…

— Диксон думала! — сказала Маргарет презрительно. — Диксон не может поверить, что я люблю тебя так же, как и она. Я полагаю, она думала, что я одна из тех бедных болезненных женщин, которым нравится лежать на розовых лепестках и обмахиваться веером весь день. Не позволяй фантазиям Диксон становиться между мной и тобой, мама. Пожалуйста, не позволяй! — умоляла она.

— Не сердись на Диксон, — с беспокойством сказала миссис Хейл.

Маргарет пришла в себя:

— Нет, не буду. Я постараюсь быть покорной и научиться у нее всему, если только ты позволишь мне делать для тебя все, что я смогу. Позволь мне самой помогать тебе, мама, я так хочу этого. Я воображала, что ты забудешь меня, пока я живу у тети Шоу, и плакала, засыпая по ночам с этой мыслью.

— А я все время думала, как ты, Маргарет, будешь терпеть нашу нищету после комфорта и роскоши Харли-стрит, и каждый раз, когда ты приезжала, я стыдилась нашего бедного дома в Хелстоне больше, чем при визите любого постороннего гостя.

— О мама, а я так радовалась жизни в Хелстоне. Там было гораздо интереснее, чем на Харли-стрит. Полки с ручками из гардероба, которые становились подносами на праздничных ужинах! А старые коробки из-под чая, из которых получилась такая замечательная тахта! Я считаю, что та честная бедность в нашем дорогом Хелстоне была самой замечательной частью нашей жизни.

— Я больше никогда не увижу Хелстон, Маргарет, — сказала миссис Хейл, и на ее глазах появились слезы. Маргарет не смогла ответить. Миссис Хейл продолжила: — Пока я жила там, мне все время хотелось уехать оттуда. Любое другое место казалось привлекательнее. А теперь я умру вдали от него. Я справедливо наказана.

— Ты не должна говорить так, — сказала Маргарет нетерпеливо. — Доктор сказал, что ты можешь прожить еще годы. О мама! Мы еще вернемся в Хелстон.

— Никогда. Я должна принять это как покаяние. Но, Маргарет… Фредерик!

При упоминании этого имени она внезапно вскрикнула так громко, как будто ее пронзила острая боль. Казалось, будто даже сама мысль о нем лишает ее самообладания, разрушает спокойствие, ослабляет до изнеможения. В исступлении миссис Хейл закричала:

— Фредерик! Фредерик! Вернись ко мне! Я умираю! Мой ребенок, мой первенец, приди ко мне снова!

Она билась в истерике. Перепуганная Маргарет вышла и позвала Диксон. Диксон пришла раздраженная и обвинила Маргарет в том, что это из-за нее миссис Хейл так разволновалась. Маргарет кротко стерпела слова служанки, молясь, чтобы отец не вернулся сейчас домой. Несмотря на свой страх, она повиновалась всем указаниям Диксон быстро и четко, даже не пытаясь оправдаться. Ее поведение утихомирило Диксон. Они уложили миссис Хейл в постель, и Маргарет сидела возле матери, пока та не уснула, после чего Диксон поманила Маргарет из комнаты. С мрачным выражением лица, как будто делала что-то противоречащее своей натуре, она предложила своей молодой хозяйке выпить кофе, который приготовила для нее в гостиной, и стояла за ее спиной, пока Маргарет его не выпила.

— Не будь вы такой любопытной, мисс, вам не пришлось бы волноваться раньше времени. Рано или поздно вы все узнали бы. А теперь, я полагаю, вы обо всем расскажете хозяину. Сколько же заботы мне прибавится по вашей милости!

— Нет, Диксон, — ответила Маргарет печально. — Я не расскажу папе. Он не сможет вынести это, как я. — И в доказательство того, как терпеливо она сносит эту весть, Маргарет расплакалась.

— Ну вот! Я так и знала. Сейчас вы разбудите вашу маму, а она только что спокойно уснула. Мисс Маргарет, дорогая моя, вот уже сколько недель я держу это при себе. Может, я не люблю ее так же сильно, как вы, но я все же люблю ее больше, чем любой другой мужчина, женщина или ребенок, — больше всех на свете, кроме разве что мастера Фредерика. С тех самых пор, как служанка леди Бересфорд впервые взяла меня посмотреть на нее, одетую в белое платьице, расшитое алыми маками. Я поранила иголкой палец, а она разорвала свой носовой платок и перевязала мне руку, а потом пришла смочить повязку лосьоном, когда вернулась с бала, где она была самой красивой молодой леди из всех. Я никогда никого не любила так, как ее. Я и представить не могла, что доживу до тех дней, когда она окажется в таких стесненных условиях. Я никого не упрекаю. Многие назовут вас милой и красивой и тому подобное. Даже в этом задымленном месте, где глаза режет от дыма, слепой и то это увидит. Но вы никогда не будете такой красивой, как ваша мать, никогда, даже если доживете до ста лет.

— Мама все еще очень красивая. Бедная мама!

— Ну, или вы куда-нибудь пойдете прогуляться, или я в конце концов рассержусь, — решительно сказала Диксон (всхлипывая при этом). — В таком состоянии вы ни за что не выдержите, когда хозяин придет домой и начнет расспрашивать вас. Пойдите и прогуляйтесь, а придете — там посмотрим, как поступить. Много раз мне хотелось прогулкой развеять мысли о том, что происходит с ней и чем все это должно закончиться.

— О Диксон! — сказала Маргарет. — Как часто я спорила с тобой, не зная, какую страшную тайну ты хранишь.

— Благослови вас Бог, дитя! Мне нравится видеть, что вы сохраняете присутствие духа. Это старая добрая кровь Бересфордов. Ведь последний сэр Джон дважды стрелял в своего управляющего, не сходя с места, когда ему рассказали, как управляющий обращался с арендаторами, — а он просто обдирал их, пока не обобрал до нитки.

— Ну, Диксон, я не собираюсь стрелять в тебя и постараюсь больше не спорить с тобой.

— Вы никогда не спорите. Если я и говорю так временами, то только наедине с собой, просто чтобы немного поболтать, потому что здесь нет никого, с кем бы можно было словом перемолвиться. А когда вы сердитесь, вы очень похожи на мастера Фредерика. Я вижу, как гнев застит ваш взгляд, словно темное облако, так же бывало и с ним. Но теперь уходите, мисс. Я присмотрю за миссис. А что до хозяина… если он придет, книги составят ему компанию.

— Я пойду, — ответила Маргарет.

Она немного постояла рядом с Диксон, словно опасаясь или сомневаясь, а потом внезапно поцеловала ее и быстро вышла из комнаты.

— Благослови ее Бог! — сказала Диксон. — Она такая славная. Только троих я люблю — миссис, мастера Фредерика и ее. Только троих. Это все. Остальные пусть проваливают, потому что я не знаю, для чего они нужны на этой земле. Хозяин родился, как я полагаю, чтобы жениться на миссис. И может, если бы он любил ее как подобает, я могла бы полюбить и его со временем. Но вместо того чтобы лелеять ее, он только и делал, что читал да читал, думал да думал. И вот что из этого вышло! Многие из тех, кто вовсе не читает и не думает, становятся викариями, или даже пресвитерами, или еще кем-нибудь. Смею сказать, и хозяин сумел бы многого достичь, если бы побольше заботился о миссис и поменьше времени тратил на тоскливое чтение и раздумья. Вот она идет. — Диксон выглянула в окно, услышав, как хлопнула входная дверь. — Бедная барышня! Ее одежда выглядит поношенной по сравнению с той, в которой она приехала в Хелстон год назад. Тогда среди ее вещей не нашлось бы и пары штопаных чулок или стираных перчаток. А теперь!..


ГЛАВА XV ХОЗЯЕВА И РАБОЧИЕ | Север и Юг (перевод Первушина Елена) | ГЛАВА XVII ЧТО ТАКОЕ ЗАБАСТОВКА?



Loading...