home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА XXX

НАКОНЕЦ ДОМА

Молчащих птиц начнется перезвон.

Роберт Саутвелл. Череда времен[33]

Никогда не прячь свою потаенную боль,

Не позволяй облакам воспоминаний застилать горизонт,

Не склоняй свою голову! Ты вернулся домой!

Миссис Химанс

Миссис Торнтон пришла в дом Хейлов на следующее утро. Несчастной миссис Хейл стало намного хуже. Неожиданная перемена — этот очевидный шаг к смерти — случилась ночью, и вся семья испугалась, увидев, как побледнело и осунулось ее лицо за двенадцать часов страданий. Миссис Торнтон, которая не видела ее несколько недель, сразу смягчилась. Она пришла только потому, что сын попросил ее об одолжении, но вооружилась горьким чувством оскорбленного достоинства по отношению к семье, воспитавшей Маргарет. Она сомневалась, что миссис Хейл серьезно больна. Она сомневалась, что так уж необходимо немедленно удовлетворять каприз этой дамы, жертвуя собственными планами на день. Миссис Торнтон заявила сыну, что желала бы, чтобы Хейлы никогда не приезжали в Милтон, чтобы он никогда не знакомился с ними, чтобы бесполезные языки вроде латыни и греческого никогда не были придуманы. Он молча выслушал ее слова, но когда она закончила свою обличительную речь против мертвых языков, он спокойно, коротко и решительно повторил свою просьбу — он хотел бы, чтобы его мать пошла и навестила миссис Хейл в назначенное время — наиболее удобное для больной. Миссис Торнтон неохотно подчинилась желанию своего сына, любя его сильнее за подобное проявление чувств, но в душе по-прежнему считая, что он проявляет чрезмерное великодушие, не разрывая отношения с Хейлами.

По мнению миссис Торнтон, великодушие ее сына было сродни слабости. Но презрение к мистеру и миссис Хейл и неприязнь к Маргарет занимали ее мысли лишь до тех пор, пока она не почувствовала всю ничтожность этих соображений перед темной тенью крыльев ангела смерти. На кровати лежала миссис Хейл, мать, как и она, но намного моложе ее, и не было надежды, что она когда-нибудь сможет подняться. В этой затемненной комнате свет не отличался от тени, не было никакого движения, даже самого незаметного, лишь чередование шепота и молчания. Когда миссис Торнтон, сильная и полная жизни, вошла, миссис Хейл лежала неподвижно, и только по выражению ее лица было ясно, что она понимает, кто перед ней. Но она не сразу смогла открыть глаза, крупные слезы выступили на ее ресницах. Потом слабой рукой нащупав на одеяле сильные пальцы миссис Торнтон, миссис Хейл сказала, едва дыша (миссис Торнтон пришлось наклониться, чтобы услышать):

— Маргарет… у вас есть дочь… моя сестра в Италии. Мое дитя останется без матери… В незнакомом месте… если я умру… вы будете…

И туманный, блуждающий взгляд миссис Хейл, полный глубокой тоски, остановился на лице миссис Торнтон. Какое-то время выражение ее лица не менялось, оно по-прежнему было мрачным и застывшим. Но глаза больной постепенно затуманивались слезами, и она, возможно, увидела, как на суровые черты лица ее гостьи набежала тень. Не мысль о сыне или о живой дочери Фанни взволновала в конце концов сердце миссис Торнтон, а внезапное воспоминание о маленькой дочери, умершей в младенчестве много лет назад, навеянное атмосферой комнаты, словно внезапный солнечный луч, расплавило ледяную корку, за которой пряталась нежная и чуткая женщина.

— Вы хотите, чтобы я была другом мисс Хейл, — сказала миссис Торнтон сдержанным тоном, который не смягчился, как ее сердце, но прозвучал ясно и отчетливо.

Миссис Хейл, не отрывая взгляда от лица миссис Торнтон, сжала руку, лежащую под ее рукой на покрывале. Она не могла говорить. Миссис Торнтон вздохнула:

— Я буду верным другом, если обстоятельства потребуют этого. Но не любящим другом. Такой я не смогу быть… — «Для нее», хотела она добавить, но смолчала, взглянув на бледное, встревоженное лицо миссис Хейл. — Не в моем характере показывать чувства, даже когда я испытываю их, я не люблю давать советов. Все же по вашей просьбе, если это вас успокоит, я обещаю вам.

Затем последовала пауза. Миссис Торнтон была слишком порядочной, чтобы обещать то, чего не имела намерения выполнить. А выполнить обет привязанности к Маргарет, которую она в этот момент не любила даже больше, чем прежде, было трудно, почти невозможно.

— Я обещаю, — сказала она с важной серьезностью, которая все же наполнила умирающую женщину верой во что-то более незыблемое, чем сама жизнь — трепетная, мимолетная, изменчивая жизнь! — Я обещаю, что в любом затруднении, в котором мисс Хейл…

— Зовите ее Маргарет! — задыхаясь, произнесла миссис Хейл.

— …с которым она обратится ко мне за помощью, я сделаю все возможное, чтобы помочь ей, как будто она — моя собственная дочь. Я также обещаю, что если увижу, что она поступает, по моему мнению, дурно…

— Но Маргарет никогда не поступает дурно… умышленно дурно, — взмолилась миссис Хейл.

Миссис Торнтон продолжила, как и прежде, будто не слышала:

— Если я когда-нибудь увижу, что она поступает, как я полагаю, дурно — в том случае, когда ее поступок не затрагивает меня или мою семью, иначе, возможно, я была бы лично заинтересована, — я скажу ей об этом честно и прямо, как поступила бы с собственной дочерью.

Последовала долгая пауза. Миссис Хейл чувствовала, что в этом обещании чего-то не хватало, но этого было достаточно. В нем осталась какая-то недоговоренность, которой она не поняла. Но она чувствовала слабость, головокружение и усталость. Миссис Торнтон продумывала все возможные случаи, в которых она обещала действовать. Она испытывала недоброе удовольствие при мысли о том, как выскажет Маргарет нелестную правду под предлогом выполнения своего долга. Миссис Хейл снова заговорила:

— Благодарю вас. Я молю Господа благословить вас. Я никогда больше не увижу вас в этом мире. Но в своих последних словах я благодарю вас за ваше обещание проявить доброту к моей девочке.

— Не доброту! — уточнила миссис Торнтон, желая оставаться правдивой даже в ущерб учтивости.

Но, облегчая этими словами свою совесть, она не сожалела, что они не были услышаны. Она пожала мягкую, вялую руку миссис Хейл, поднялась и вышла из дома, никого не встретив.

В то время как миссис Торнтон разговаривала с миссис Хейл, Маргарет и Диксон совещались, как им сохранить приезд Фредерика в полной тайне от всех посторонних. Письмо от него ожидалось со дня на день, и он, несомненно, появится за ним следом. Марту необходимо отослать отдохнуть. Диксон должна охранять входную дверь, допуская лишь тех немногих посетителей, что появлялись в их доме, в кабинет мистера Хейла — болезнь миссис Хейл была для этого уважительной причиной. Если в помощь Диксон на кухне потребуется Мэри Хиггинс, она будет как можно реже слышать и видеть Фредерика. В крайнем случае для нее он будет зваться мистер Дикинсон. К счастью, Мэри нелюбопытна и недогадлива.

Они решили, что Марте следует сегодня же поехать навестить мать. Маргарет посчитала, что не стоит делать этого накануне, иначе показалось бы странным, что они отпустили служанку, когда больной хозяйке требуется так много заботы.

Бедная Маргарет! Весь день ей предстояло исполнять роль преданной дочери и из последних сил поддерживать отца, чтобы он не впал в отчаяние. Когда после каждого приступа боли у миссис Хейл наступало кратковременное облегчение, он убеждал себя, что это начало окончательного выздоровления. И поэтому, когда начинался новый приступ — с каждым разом все более тяжелый, — мистер Хейл страдал, переживая глубокое разочарование. Днем он сидел в гостиной, не в состоянии ни выносить одиночество в кабинете, ни заняться делом. Он положил голову на руки, скрещенные на столе. Маргарет было больно видеть его таким, и, так как он не разговаривал, ей не хотелось навязываться ему с утешениями. Марта уехала. Диксон сидела с миссис Хейл, пока та не заснула. В доме было тихо, опустилась темнота, никто не позаботился зажечь свечи. Маргарет сидела у окна, выходящего на улицу, где горели фонари, но не видела ничего, только слышала скорбные вздохи отца. Ей не хотелось спускаться за свечой, чтобы не нарушить безмолвную сдержанность своего присутствия: не думая о ней, отец мог бы дать волю более сильным чувствам. И все же она собиралась пойти и присмотреть за огнем в кухне, когда услышала приглушенный звонок в дверь, — настойчивая трель, казалось, заполнила весь дом, хотя сам звук был не слишком громким. Она вскочила, прошла мимо отца, который даже не пошевелился от приглушенного надоедливого звука, затем вернулась и нежно поцеловала его. Но даже тогда он не шелохнулся, не обратил внимания на ее нежную ласку. Она медленно спустилась вниз, подошла в темноте к двери. Диксон накинула бы цепочку на дверь, прежде чем открыть, но Маргарет забыла об осторожности, занятая своими мыслями. Высокий мужчина стоял перед ней — она видела лишь темный силуэт на фоне освещенной улицы. Мужчина смотрел в сторону, но при звуке открывающейся щеколды быстро обернулся.

— Здесь живет мистер Хейл? — спросил он чистым, звучным голосом.

Маргарет вздрогнула всем телом. Сначала она не ответила. Через мгновение она выдохнула:

— Фредерик! — и протянула руки, чтобы схватить его за руку и втянуть в дом.

— О Маргарет! — сказал он, удерживая ее за плечи, после того как они расцеловались, как будто даже в темноте он мог видеть ее лицо и прочитать по нему ответ на свой вопрос быстрее, чем его могли дать слова.

— Мама! Она жива?

— Да, она жива, дорогой, дорогой брат! Она очень, очень больна, но жива! Она жива!

— Слава богу! — сказал он.

— Папа совершенно подавлен этим горем.

— Вы ждали меня, правда?

— Нет, мы не получали письма.

— Значит, я опередил его. Но мама знает, что я еду?

— О! Мы все знали, что ты придешь. Но подожди немного! Иди сюда. Дай мне твою руку. Что это? О, это твой саквояж. Диксон закрыла ставни. Вот это — папин кабинет, я могу принести тебе стул, чтобы ты мог немного отдохнуть, пока я пойду и скажу ему.

Маргарет на ощупь нашла свечку и спички. Внезапно, когда слабый свет осветил их, она ощутила робость. Она заметила, что цвет лица у брата был необычно смуглым, и поймала внимательный взгляд пары удивительно красивых синих глаз, что внезапно блеснули, когда Фредерик понял, что сестра тоже украдкой посматривает на него. Но хотя брат с сестрой взглядами выразили взаимную симпатию, они не обменялись ни словом. Маргарет была уверена, что обретет в брате доброго друга, как уже обрела в нем близкого родственника. На сердце у нее было необыкновенно легко, когда она поднялась наверх. Печаль не стала меньше, но она не была уже такой невыносимой теперь, когда рядом находился тот, кто точно так же переживал горе, как и она сама. Даже полностью павший духом отец не мог ослабить ее радость. Он по-прежнему сидел, беспомощно облокотившись на стол. Но теперь у нее было заклинание, которое поднимет его. И она воспользовалась им, возможно слишком настойчиво, так как тоже нуждалась в утешении.

— Папа, — сказала она, нежно обнимая его за шею, поднимая его склоненную голову с мягкой настойчивостью. Обхватив ее руками, она смогла взглянуть ему в глаза, наполняя его собственной силой и уверенностью. — Папа! Угадай, кто здесь!

Он посмотрел на нее, и она увидела в их туманной печали легкий проблеск догадки, которую он отклонил как нелепую выдумку.

Он отвернулся и опять уронил голову на руки, по-прежнему лежавшие на столе. Она услышала его шепот и наклонилась, чтобы послушать.

— Я не знаю. Не говори мне, что это Фредерик… не Фредерик. Я не вынесу этого — я слишком слаб. А его мать умирает!

Он начал плакать и причитать, как ребенок. Его слова так отличались от того, на что надеялась Маргарет и что ожидала услышать, что она отвернулась, разочарованная, и помолчала минуту. Затем она снова заговорила — совсем другим тоном, не так ликующе, но более ласково и деликатно:

— Папа, это Фредерик! Подумай о маме, как она обрадуется! И как мы должны радоваться ради нее! И ради него тоже, ради нашего бедного мальчика!

Мистер Хейл не изменил позы, но казалось, что он пытается осознать случившееся.

— Где он? — спросил он наконец, по-прежнему пряча лицо.

— В твоем кабинете, совершенно один. Я зажгла свечу и поднялась сказать тебе. Он совершенно один и недоумевает, почему…

— Я пойду к нему, — прервал ее отец.

Он поднялся и оперся на ее руку, как слепой на поводыря.

Маргарет подвела его к двери кабинета, но была так взволнована, что почувствовала, что не сможет вынести их встречи. Она отвернулась, побежала к себе наверх и там расплакалась. Впервые за несколько дней она позволила себе подобное облегчение. Теперь она почувствовала, каким огромным было напряжение. Но Фредерик приехал! Он — любимый брат — был здесь, в безопасности, снова с ними! Она едва могла поверить в это. Маргарет перестала плакать и открыла дверь своей спальни. Она не услышала голосов и испугалась, что ей все приснилось. Она спустилась вниз и прислушалась у двери кабинета. Да, они действительно были там, этого было достаточно. Она пошла на кухню и помешала угли в камине, зажгла свечи и приготовила еду, чтобы скиталец подкрепил свои силы. Как удачно, что мама спит! Она поняла, что это так, по свету свечи, который пробивался через замочную скважину двери ее спальни. Путешественнику необходимо отдохнуть и прийти в себя, и первое волнение от встречи с отцом должно улечься, прежде чем матери станет известно о событии.

Когда все было готово, Маргарет открыла дверь кабинета и вошла, как служанка, с полным подносом, держа его на вытянутых руках. Она гордилась тем, что прислуживает Фредерику. Но он, когда увидел ее, неожиданно встал и забрал у нее ношу. Брат и сестра вместе накрывали на стол, мало говоря, но соприкасаясь руками. Их взгляды разговаривали на привычном языке родства и симпатии. Огонь в камине погас, и Маргарет — вечерами становилось прохладно — сама решила разжечь его, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить миссис Хейл.

— Диксон говорит, что умение разжигать огонь — это талант, овладеть им, как мастерством, нельзя.

— «Poeta nascitur, non fit»,[34] — пробормотал мистер Хейл.

И Маргарет была рада услышать цитату еще раз, как бы тихо она ни прозвучала.

— Старая добрая Диксон! Как мы расцелуемся с ней! — сказал Фредерик. — Она обычно целовала меня, а потом смотрела мне в лицо, чтобы увериться, тот ли я человек, а затем снова начинала целовать! Ну, Маргарет, ты и неумеха! Я в жизни не видел такой неловкой, бесполезной пары рук. Беги и вымой их, чтобы приготовить для меня хлеб с маслом, и оставь камин в покое. Я справлюсь. Разжигание камина — одна из моих врожденных способностей.

Маргарет вышла и вернулась, не в силах усидеть на месте. Чем больше требовалось Фредерику, тем приятнее ей было выполнять его желания, и он интуитивно понимал это. Это была радость, овладевшая домом скорби, и от этого она ощущалась намного острее, потому что в глубине своих сердец они знали, какое непоправимое горе ожидает их.

Посреди разговора они услышали шаги Диксон на лестнице. Мистер Хейл вскочил со своего большого кресла, в котором сидел, расслабившись и мечтательно глядя на своих детей, как будто они разыгрывали какую-то счастливую пьесу, которую было приятно смотреть, но которая была далека от реальности и в которой у него не было роли. Он встал и уставился на дверь, выказывая такое странное, внезапное желание спрятать Фредерика от глаз постороннего человека, даже если это была преданная Диксон, что сердце Маргарет затрепетало — она вспомнила о новых страхах, появившихся в их жизни. Она схватила Фредерика за руку и крепко сжала ее, нахмурившись от мрачной мысли и стиснув зубы. И все же они знали, что это была всего лишь размеренная поступь Диксон. Они услышали ее шаги в коридоре, ведущем на кухню. Маргарет встала:

— Я пойду и скажу ей. И посмотрю, как там мама.

Миссис Хейл проснулась. Сначала она бредила, но, выпив чаю, почувствовала себя лучше, хотя и не была расположена говорить. Было бы лучше не говорить ей на ночь, что приехал ее сын. Ожидаемый визит доктора Дональдсона добавит еще немало волнения в этот вечер. И он, возможно, скажет им, как подготовить ее к встрече с Фредериком. Он здесь, в доме, и его могли позвать в любой момент.

Маргарет не могла сидеть спокойно. Для нее было облегчением помогать Диксон во всех хлопотах для «мастера Фредерика». Казалось, что она больше никогда не устанет. Каждый мимолетный взгляд в комнату, где он сидел с отцом, беседуя — она не знала о чем и не интересовалась, — придавал ей силы. У нее еще будет время поговорить с ним и послушать его, она была уверена в этом и не спешила тратить драгоценные мгновения. Ей нравилось смотреть на брата. У него были утонченные черты лица, утратившие изнеженность из-за смуглого загара и постоянного напряжения. Его взгляд был, как правило, веселым, но временами глаза и очертания рта так внезапно менялись, что у Маргарет появлялась мысль о каком-то подавляемом чувстве, что почти пугало ее. Но этот взгляд появлялся только на мгновение, и в нем не было ни упрямства, ни мстительности. Это было скорее то мгновенное выражение свирепости, свойственное лицам всех выходцев из нецивилизованных и южных стран, которое усиливает очарование сменяющей его детской мягкости. Маргарет, возможно, побаивалась жестокости и импульсивного характера, который скрывался за сменой выражений на лице брата, но ничто не могло ее заставить не доверять ему и тем более отторгать его. Напротив, их взаимоотношения имели для нее особое очарование с самого начала. Только испытав сладостное чувство облегчения в присутствии Фредерика, она поняла, какой огромный груз ответственности несла все это время. Он понимал своего отца и мать — их характеры и слабости — и держался свободно и беззаботно, но с той нежной внимательностью, которая была необходима, чтобы не задеть и не ранить их чувства. Казалось, он чувствует сердцем, когда естественная живость в поведении и разговоре не будет раздражать отца и принесет облегчение матери. Когда живость оказывалась неуместной, она уступала место терпеливой преданности и внимательности, что превращало его в бесподобную сиделку. Маргарет была тронута почти до слез воспоминаниями об их детстве в приходе Нью-Форрест. За годы скитаний в дальних странах, среди чужих людей он не забывал ни ее, ни Хелстон. С ним можно было безбоязненно говорить о прошлом — его это нисколько не утомляло. До приезда Фредерика она боялась его, хотя и ожидала с нетерпением. Маргарет понимала, что семь или восемь лет, которые прошли с их последней встречи, сильно изменили ее саму, и, забывая, как много осталось в ней от былой Маргарет, она убедила себя, что если ее вкусы и чувства так переменились, несмотря на домашнюю жизнь, то его трудная профессия, с которой она была недостаточно знакома, должна была превратить высокого подростка в форме гардемарина, которого она помнила и на которого смотрела с таким благоговейным трепетом, в другого Фредерика. Но в разлуке они стали ближе друг другу не только по возрасту, но и во многом другом. Именно это облегчало ношу Маргарет в то печальное время. Другого света, кроме присутствия Фредерика, для нее не было. Встреча с сыном на несколько часов оживила и воодушевила миссис Хейл. Она сидела, держа его за руку. Она не отпускала его руку, даже когда заснула. И Маргарет пришлось кормить его, как младенца, чтобы он не пошевелил хотя бы пальцем и не разбудил мать. Миссис Хейл проснулась и застала их за этим занятием. Она медленно повернула голову на подушке и улыбнулась своим детям, сообразив, что они делают и почему.

— Я очень эгоистична, — сказала она, — но это не надолго.

Фредерик наклонился и поцеловал слабую руку, завладевшую его собственной.

Доктор Дональдсон предупредил Маргарет, что это состояние безмятежности не продлится долго. После ухода доброго доктора она прокралась к Фредерику, которого во время визита врача уговорили сидеть тихо в дальней гостиной — это была комната Диксон.

Маргарет передала брату слова доктора Дональдсона.

— Я в это не верю! — воскликнул он. — Она очень больна, она, может быть, тяжело больна и находится в непосредственной опасности. Но я не могу представить, что все так ужасно, что она на пороге смерти. Маргарет! Ее должен посмотреть другой доктор… какой-нибудь лондонский врач. Ты никогда не думала об этом?

— Да, — ответила Маргарет, — не раз. Но я не верю, что это принесет какую-то пользу. И ты знаешь, у нас нет денег, чтобы привезти сюда какого-нибудь известного лондонского хирурга, и я считаю, что доктор Дональдсон не уступает в своем искусстве самому лучшему из докторов.

Фредерик принялся нетерпеливо шагать по комнате.

— У меня есть кредит в Кадисе, — сказал он, — но не здесь, из-за того что мне пришлось изменить имя. Почему отец оставил Хелстон? Это было ошибкой.

— Это не было ошибкой, — мрачно ответила Маргарет. — И прежде всего постарайся, чтобы папа не услышал того, что ты сейчас сказал. Я вижу, как он мучится от мысли, что мама не заболела бы, если бы мы остались в Хелстоне, и тебе неизвестно, насколько папа измучил себя упреками.

Фредерик прогуливался, как будто находился на юте корабля. Наконец он остановился напротив Маргарет и некоторое время смотрел на нее, поникшую и унылую.

— Моя маленькая Маргарет! — сказал он, нежно обнимая ее. — Давай надеяться как можно дольше. Бедная малышка! Что такое! Все лицо мокро от слез? Я буду надеяться. Я буду надеяться, несмотря на то что скажет тысяча докторов. Держись, Маргарет, и будь достаточно храброй, чтобы надеяться!

Маргарет задохнулась, попытавшись заговорить, а когда она заговорила, то голос прозвучал приглушенно:

— Я должна смириться, чтобы верить. О Фредерик! Мама только начала меня любить! И я только начала понимать ее. А теперь смерть отрывает нас друг от друга!

— Успокойся, успокойся, успокойся! Давай поднимемся наверх и сделаем что-нибудь, это лучше, чем терять драгоценное время. Много раз от размышлений мне становилось грустно, дорогая, но я никогда не грустил, если был занят делом. Знаешь, есть такое изречение: «Получай деньги, сын мой, честно, если можешь, но получай деньги». Мой принцип вроде пародии на это: «Делай что-нибудь, сестра моя, делай добро, если можешь, во всяком случае, делай что-нибудь».

— Не исключая вреда, — сказала Маргарет, слабо улыбаясь сквозь слезы.

— Ни в коем случае. Я исключаю только сожаление о содеянном. Если тебя мучит совесть, исправь свои ошибки хорошим поступком. Например, как мы в школе исправляли цифру на доске, наполовину стирая неправильное решение. Это лучше, чем смачивать губку слезами, — и потерянного времени меньше, и толку больше.

Если поначалу теория Фредерика показалась Маргарет довольно грубой, она увидела, что на деле эта теория постоянно приносит много пользы. После бессонной ночи, проведенной с матерью, — Фредерик настоял на том, чтобы остаться с ней, — утром перед завтраком он занимался изобретением подставки под ноги Диксон, которая сильно уставала после дежурства у постели миссис Хейл. Во время завтрака он увлек мистера Хейла рассказами о своей бурной жизни в Мексике, Южной Америке и где-то еще. Маргарет отказалась бы от попытки вывести мистера Хейла из подавленного настроения. Его депрессия передавалась и ей, она находилась в таком состоянии, что совсем не могла говорить. Но Фред, верный своей теории, что-то непрерывно делал, и разговор за завтраком развеял общую подавленность.

Но в тот же день еще до наступления ночи подтвердились худшие опасения доктора Дональдсона. У миссис Хейл начались судороги, и, когда они прекратились, она так и не пришла в сознание. Муж лежал рядом с ней, сотрясая кровать рыданиями. Сын сильными руками нежно приподнял ее, придавая ей более удобное положение. Дочь омыла ей лицо. Но она уже никого не узнавала. Она больше никогда не узнает их, пока они снова не встретятся на Небесах.

Прежде чем наступило утро, все было кончено.

Тогда Маргарет перестала дрожать и сокрушаться и превратилась в ангела-утешителя для брата и отца. Фредерик утратил самообладание — все его теории были теперь бесполезны. Он рыдал так горько, когда остался на ночь один в своей маленькой комнате, что Маргарет и Диксон в ужасе спустились вниз предупредить его, чтобы он вел себя потише. В доме были тонкие перегородки, и соседи рядом могли услышать его отчаянные рыдания, так отличавшиеся от тихой, покорной муки людей, привычных к скорби, которые не осмеливаются восстать против безжалостной судьбы, зная, кто определяет ее.

Маргарет вместе с отцом сидела в комнате покойной. Если бы мистер Хейл плакал, она была бы рада. Но он сидел у кровати очень тихо и только время от времени открывал лицо жены и нежно его гладил, издавая какие-то невнятные звуки, похожие на те, что издает самка животного, лаская своего детеныша. Он не замечал присутствия Маргарет. Один или два раза она подходила поцеловать его, и он принимал ее поцелуи, а потом легко отталкивал ее, как будто ее нежность нарушала его единение с покойной женой. Он вздрогнул, когда услышал плач Фредерика и потряс головой.

— Бедный мальчик! Бедный мальчик! — сказал он и больше не обращал на него внимания.

Сердце Маргарет разрывалось от горя. Думая об отце, она не могла думать о своей собственной потере. Ночь подходила к концу, уже начинался новый день, когда неожиданно тишину в комнате нарушил голос Маргарет, такой чистый, что она сама вздрогнула от этого звука:

— Да не смущается сердце ваше.[35]

И она тихо, но внятно прочитала всю главу, полную несказанного утешения.


ГЛАВА XXIX ЛУЧ СОЛНЦА | Север и Юг (перевод Первушина Елена) | ГЛАВА XXXI ДОЛЖНО ЛИ БЫТЬ ЗАБЫТО СТАРОЕ ЗНАКОМСТВО?



Loading...