home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА XXXVI

СОЮЗ НЕ ВСЕГДА СИЛА

За гробом вослед провожатые шли,

И плакальщиц стоны звучали вдали.

Перси Биши Шелли. Мимоза[41]

Как и было решено накануне, мистер Хейл и Маргарет отправились навестить Николаса Хиггинса и его дочь. В своем траурном одеянии, напоминавшем им о недавней потере, они чувствовали странную робость, но на самом деле их скованность объяснялась тем, что впервые за много недель они вышли на люди вместе. Отец с дочерью молча шли рядом друг с другом, вновь ощущая, как сблизило их горе.

Николас сидел у огня на своем обычном месте, но при нем не было его привычной трубки. Он не встал, чтобы поприветствовать их, хотя по его взгляду Маргарет поняла, что он рад их приходу.

— Садитесь, садитесь. Огонь хорошо разгорелся, — сказал он, помешивая угли резкими движениями, словно отвлекая внимание от своей персоны.

Он выглядел довольно неопрятно — черная борода, небритая уже несколько дней, придавала ему бледный, изнуренный вид, а куртке требовалась починка.

— Мы подумали, что сможем застать вас дома после обеда, — сказала Маргарет.

— У нас тоже траур, с тех пор как мы последний раз виделись, — заметил мистер Хейл.

— Да, да. Печали сейчас больше, чем еды на столе. У меня теперь большой обеденный перерыв — очень большой, длиной в целый день. Вы застанете меня в любое время.

— Вы по-прежнему без работы? — спросила Маргарет.

— Да, — кратко ответил Хиггинс. Потом, немного помолчав, добавил, впервые взглянув на них: — Я не нуждаюсь в деньгах. Даже не думайте об этом. Бесс, бедняжка, скопила немного денег под подушкой, чтобы одолжить мне на черный день, да и Мэри ходит резать фланель. Но я по-прежнему без работы.

— Мы должны Мэри немного денег, — сказал мистер Хейл, прежде чем Маргарет смогла остановить его, внезапно пожав ему руку.

— Если она возьмет их, я выставлю ее за дверь. Я буду жить в этих четырех стенах, а она — снаружи. Вот так.

— Но мы должны поблагодарить ее за оказанные услуги, — снова начал мистер Хейл.

— Я никогда не благодарил вашу дочь за все добро, что она сделала моей бедной девочке. Я никогда не найду слов для этого. Но я постараюсь их найти, если вы начнете поднимать шум из-за того, сколько малышка Мэри заработала у вас.

— Вы без работы из-за забастовки? — спросила Маргарет осторожно.

— Забастовка закончилась. На этот раз — все. Я сижу без работы, потому что никогда не просил ее. И я никогда не просил ее, потому как добрых слов мало, а плохих слов много.

Он находился в таком настроении, когда ему доставляло удовольствие отвечать на вопросы загадками. Но Маргарет поняла, что ему хочется, чтобы у него попросили разъяснения.

— А добрые слова — это?..

— Просить работу. Полагаю, что это почти самые лучшие слова, что могут сказать люди. «Дайте мне работу» означает «Я сделаю ее, как человек». Это хорошие слова.

— А плохие слова — отказ дать вам работу, когда вы ее просите.

— Да. Плохие слова — это «Ага, приятель! Ты все сделал по-своему, а теперь я все сделаю по-своему. Ты сделал все, что мог, для них, когда им требовалась помощь. Это твой способ быть преданным своим друзьям, а я буду предан моим. Ты — несчастный дурак, ты не знал, как плохо быть преданным дураком. Поэтому убирайся и будь проклят. Для тебя здесь нет работы». Это плохие слова. Я не дурак. А если бы был, то народ по-своему должен был научить меня, как поумнеть. Я мог бы выучиться, если бы кто-нибудь попытался научить меня.

— Разве не стоило, — сказал мистер Хейл, — попросить своего бывшего хозяина взять вас обратно? Шанс невелик, но все-таки это шанс.

Николас снова взглянул проницательным взглядом на вопрошавшего, а потом горько усмехнулся:

— Мистер, если вы не обидитесь, я задам вам в свою очередь один или два вопроса.

— Пожалуйста, — ответил мистер Хейл.

— Я полагаю, вы как-то зарабатываете себе на жизнь. В Милтоне люди редко живут в свое удовольствие, как и везде.

— Вы совершенно правы. У меня есть небольшой независимый доход, но, поселившись в Милтоне, я стал частным учителем.

— Учить людей! Хорошо! Я полагаю, они платят вам за то, что вы учите их, разве нет?

— Да, — ответил мистер Хейл, улыбаясь. — Я учу, чтобы получать за это деньги.

— А те, что платят вам, разве они не говорят вам, что делать, а что не делать с деньгами, которые вы заработали?

— Нет, конечно нет!

— Они не говорят: «У вас может быть брат или друг, такой же близкий, как брат, которому нужны деньги, как вы считаете, для добрых намерений. Но ты не должен давать ему денег. А если мы узнаем, что ты все-таки сделал это, мы просто перестанем платить тебе». Они ведь не говорят так?

— Нет, конечно нет!

— А вы бы стерпели, если бы они так сказали?

— Это было бы очень жестокое требование, и я бы задумался, стоит ли ему подчиняться.

— На всем белом свете ничто не заставило бы меня подчиниться, — сказал Николас Хиггинс. — Теперь вы поняли это. Вы попали в самое яблочко. Хэмпер, у которого я работал, заставляет своих людей поклясться, что они не потратят ни пенни на то, чтобы помочь Союзу рабочих или поддержать голодающих забастовщиков. Их можно заставить поклясться, — продолжил он презрительно. — Но из них не получится ничего, кроме лжецов и лицемеров. Однако это меньший грех, по-моему, чем так ожесточать человеческие сердца, запрещать делать добро людям, когда они в нем нуждаются, или помогать в правом и справедливом деле. Я никогда не нарушу своей клятвы ради работы, хоть бы сам король предложил ее мне. Я — член Союза рабочих и считаю, что это единственное, что приносит рабочим пользу. Я был забастовщиком и знаю, что такое умирать от голода. Поэтому, если я получу шиллинг, шесть пенсов пойдут им, если они потребуют их от меня. Важно то, что я не знаю даже, где получить этот шиллинг.

— Это правило против поддержки союза действует на всех фабриках? — спросила Маргарет.

— Не могу сказать. Это их новая выдумка против нас. Думаю, скоро хозяева поймут, что не смогут придерживаться его, что их тирания только плодит лжецов. Но сейчас оно действует.

Он замолчал. Молчала и Маргарет, раздумывая, стоит ли говорить то, что у нее на уме. Ей не хотелось лишний раз раздражать Хиггинса. Наконец Маргарет решилась. Но свой вопрос она задала кротко, словно ее вынудили его задать, тем самым показывая, что не желает говорить ничего неприятного. Хиггинс, казалось, не был раздражен, а только смущен.

— Вы помните, бедняга Баучер как-то сказал, что Союз рабочих — это тиран? Мне кажется, он даже сказал, что это самый худший из тиранов. И я помню, в тот раз вы согласились с ним.

Прошло много времени, прежде чем Николас ответил. Он положил голову на руки и смотрел на огонь, поэтому ей не удалось увидеть выражение его лица.

— Я не стану отрицать, что союзу необходимо заставлять человека ради его же собственной пользы. Я скажу правду. Человек, который не состоит в союзе, ведет жизнь, полную страданий. Но когда он — член союза, о его интересах заботятся лучше, чем он сам смог бы позаботиться о себе, по правде говоря. Это единственный способ для рабочего человека отстоять свои права. Чем больше человек в союзе, тем больше шансов для каждого, что к нему будут справедливо относиться. Правительство заботится только о дураках и сумасшедших. И если человек склонен причинить себе или своему соседу вред, союз приструнит его, нравится ему это или нет. Вот все, что мы делаем в Союзе рабочих. Мы не можем упечь людей в тюрьму, но мы можем сделать жизнь человека такой невыносимой, что он будет вынужден вступить в союз. Баучер был дураком, и никогда не было дурака хуже его.

— Он причинил вам вред? — спросила Маргарет.

— Вот именно. На нашей стороне было общественное мнение, пока он и ему подобные не начали бунтовать и нарушать законы. Из-за них забастовка провалилась.

— Тогда не лучше ли было оставить его в покое, а не заставлять вступать в союз? Он не принес вам пользы, а вы свели его с ума.

— Маргарет, — произнес ее отец тихо и предупредительно, заметив, как нахмурился Хиггинс.

— Она мне нравится, — внезапно ответил Хиггинс. — Она говорит то, что думает. Но при всем при том она не понимает, что такое союз. Это — великая сила, это наша единственная сила. Я прочел в одном стихотворении, как плуг срезает маргаритку, и слезы навернулись мне на глаза. Но пахарь никогда не остановит плуг, я ручаюсь, как бы ему ни было жалко эту маргаритку. Для этого у него хватит здравого смысла. Союз рабочих — это плуг, что готовит землю к посеву. Баучер, понятно, никакая не маргаритка, он просто сорняк, его надо вырвать с корнем и выбросить с поля долой. Я очень сердит на него сейчас, поэтому не могу судить о нем справедливо. Я бы сам прошелся по нему своим плугом с большим удовольствием.

— Почему? Он снова сделал что-то плохое?

— Да, конечно. От него одни беды. Сначала поднял этот бунт. Потом ему пришлось прятаться, и он до сих пор бы прятался, если бы Торнтон преследовал его, как я надеялся. Но Торнтону оказалось выгодно не наказывать бунтовщиков. Поэтому Баучер снова прокрался к себе домой. Он не показывал оттуда носу день или два. Была у него такая передышка. А потом куда, вы думаете, он направился? К Хэмперу! Черт бы его побрал! Он пошел просить работу с таким лицемерным выражением лица, что меня затошнило от одного его вида, хотя хорошо знал о новом правиле — не иметь ничего общего с Союзом рабочих, не помогать голодающим забастовщикам! Почему он должен умирать от голода, если союз не помогает ему в его нужде?! Вот он и пошел — рассказать все, что он знает о наших делах, никчемный иуда! Но Хэмпер — и я поблагодарю его за это в свой смертный час — выкинул Баучера и не выслушал его — ни слова, — хотя народ, стоящий поблизости, говорит, что предатель плакал, как ребенок.

— О! Как ужасно! Как печально! — воскликнула Маргарет. — Хиггинс, я не знала вас таким. Разве вы не видите, что вы довели Баучера до такого унижения, заставив его вступить в союз против его воли. Это вы сделали его таким!

— Сделал его таким! А кем он был?

Тут за дверью дома на узкой улочке послышались приглушенные звуки, привлекшие всеобщее внимание. Голоса замолкали и затихали, шаги замедлялись или останавливались, словно топтались на одном месте. Это была мерная, тяжелая поступь людей, несущих тяжелую ношу. Маргарет, мистер Хейл и Николас Хиггинс — все бросились к входной двери. Их влекло не простое любопытство, а какой-то священный порыв.

Шестеро мужчин шли посредине дороги, трое из них были полицейскими. Они несли снятую с петель дверь, на которой лежало тело мертвого мужчины. С его одежды на землю падали капли воды. Все жители улицы высыпали посмотреть и присоединиться к процессии. Каждый задавал вопросы носильщикам, те отвечали неохотно, так как уже не в первый раз повторяли одну и ту же историю.

— Мы нашли его в ручье в поле, вон там.

— В ручье! Но там же недостаточно воды, чтобы утонуть!

— Он был решительный парень. Он лежал лицом вниз. Он устал жить, видимо, для этого у него была причина.

Хиггинс спросил у Маргарет дрожащим голосом:

— Это ведь не Джон Баучер? У него бы не хватило мужества. Конечно! Это не Джон Баучер! Почему они все смотрят сюда? Послушайте! У меня звон в голове, я ничего не слышу.

Носильщики осторожно положили дверь на камни, и все увидели утопленника — его остекленевшие глаза, один из которых был полуоткрыт, уставившись прямо в небо. Его лицо распухло, кожа приобрела странный цвет из-за воды в ручье, куда стекали воды из красильных чанов. Надо лбом у него были залысины, но на затылке волосы росли тонкими и длинными прядями, и с каждой стекала вода. Маргарет узнала Джона Баучера. Ей казалось, что кощунственно вглядываться в это перекошенное, измученное страданиями лицо, и она неосознанно вышла вперед и бережно накрыла лицо умершего своим платком. Взгляды всех присутствующих были прикованы к ней, и, когда она отвернулась от Баучера, исполнив свой почтительный долг, они провожали ее до того места, где будто прикованный стоял Николас Хиггинс. Мужчины-носильщики переговорили между собой, один из них подошел к Хиггинсу, который охотно бы скрылся в доме.

— Хиггинс, ты знал его! Ты должен сообщить его жене. Сделай это осторожно, парень, но побыстрее, мы не можем оставить его здесь надолго.

— Я не могу, — сказал Хиггинс. — Не просите меня. Я не могу встретиться с ней.

— Ты знаешь ее лучше всех, — сказал мужчина. — Мы уже принесли его сюда — теперь твоя очередь.

— Я не могу этого сделать, — сказал Хиггинс. — Меня подкосила его смерть. Мы не были друзьями, а теперь он мертв.

— Ну, если не можешь, значит не можешь. Но кто-то должен. Это тяжелая обязанность. Это просто удача, что его жена не узнает об этом от грубого человека, который не сможет ей сообщить эту новость бережно.

— Папа, иди ты, — сказала Маргарет тихо.

— Если бы я мог… если бы у меня было время подумать, что лучше сказать. Но так сразу…

Маргарет поняла, что ее отец не в состоянии это сделать. Он дрожал с головы до ног.

— Я пойду, — сказала она.

— Благослови вас, мисс, это добрый поступок. Я слышал, у нее очень слабое здоровье и мало кто из соседей хорошо с ней знаком.

Маргарет постучалась в закрытую дверь, но в доме стоял такой шум из-за беспорядочных детских голосов, что она не услышала ответа. Она сомневалась, слышали ли ее, но с каждым мгновением ожидания ее решимость таяла. Наконец Маргарет открыла дверь, вошла, закрыла дверь за собой и заперла ее на засов. Хозяйка дома даже не заметила ее.

Миссис Баучер сидела в кресле-качалке у еле тлевшего камина. Кругом царил беспорядок, казалось, будто в доме никто не убирал уже несколько дней.

Маргарет что-то сказала, не понимая, что говорит, в горле и во рту все пересохло, а шум детских голосов мешал расслышать ее слова. Она повторила попытку:

— Как вы, миссис Баучер? Боюсь, вы очень больны.

— Разве можно тут чувствовать себя хорошо? — ворчливо ответила она. — Мне пришлось одной управляться с детьми, и я ничем не могу их успокоить. Я больна, а Джон оставил меня одну.

— Давно он ушел?

— Уже четыре дня. Здесь для него работы нет, и ему пришлось идти пешком до Гринфилда. Но пора бы ему уже вернуться или прислать мне весточку, получил ли он там работу. Он мог бы…

— О, не вините его, — сказала Маргарет. — Он тяжело переживал, я уверена…

— Ну-ка, успокойся и дай мне поговорить с леди! — не слишком ласково обратилась она к годовалому малышу. Потом, оправдываясь, заговорила с Маргарет: — Вечно он ластится ко мне и требует «папочку» и «хлеба с маслом». Но у меня нет для него масла, а папочка ушел и забыл о нас, я думаю. Это папин любимчик. — Миссис Баучер внезапно сменила тон и, посадив ребенка к себе на колени, принялась нежно его целовать.

Маргарет положила ладонь на руку женщины, чтобы привлечь к себе внимание. Их взгляды встретились.

— Бедный малыш, — медленно произнесла Маргарет, — он был папиным любимчиком.

— Он и сейчас папин любимчик, — ответила женщина, поспешно поднявшись и встав лицом к лицу с Маргарет.

Минуты две женщины молчали. Потом миссис Баучер заговорила тихим, недовольным голосом, который становился все более раздражительным с каждой новой репликой:

— Говорю вам, он — папин любимчик. Бедные так же любят своих детей, как и богатые. Почему вы не отвечаете? Почему вы смотрите на меня с такой жалостью? Где Джон?

Несмотря на свою слабость, она схватила Маргарет за плечи и затрясла, заставляя ее ответить.

— О господи! — сказала она мгновение спустя, осознав значение печального взгляда гостьи, и как подкошенная упала в кресло.

Маргарет взяла ребенка на руки.

— Он любил его, — сказала она.

— Да, — ответила женщина, — он любил нас всех. У нас был тот, кто любил нас. Это было давно, когда он был еще жив и жил с нами, он сильно любил нас. Он любил этого малыша, может быть, сильнее, чем всех нас. Но он любил меня, и я любила его, хотя ругала его пять минут назад. Вы точно знаете, что он умер? — спросила она, пытаясь встать. — Если он только болен и умирает, пусть принесут его сюда. Я сама очень сильно больна — я болела очень долго.

— Но он мертв, он утопился!

— Людей приносят сюда, после того как они утопились. О чем я думаю, сидя спокойно, когда должна волноваться? Эй, тише, вы, дети… тише, вы! Возьмите это, возьмите что-нибудь поиграть, но не кричите, ведь у меня сердце разрывается! Сил моих нет! О Джон… муж!

Маргарет не дала ей упасть, подхватив миссис Баучер под руки. Она усадила ее в кресло-качалку и обняла, встав на колени рядом с креслом, — голова женщины покоилась на плече Маргарет. Дети, сжались в кучку от страха, словно начали сознавать происходящее. Но осознание приходило к ним медленно. Наконец дети как будто обо всем догадались и принялись так отчаянно плакать, что Маргарет не знала, как это вынести. Громче всех плакал Джонни, хотя и не понимал, почему он плачет, бедняжка.

Мать сотрясалась от горя в объятиях Маргарет. Маргарет услышала шум у дверей.

— Открой дверь. Быстренько, — велела она старшему из детей. — Она заперта. Не шуми — вот так, потихонечку. О папа, пусть они поднимутся наверх очень тихо и осторожно, возможно, она не услышит их. Она потеряла сознание.

— Так для нее даже лучше, бедняжки, — сказала женщина, следовавшая по пятам за мужчинами, несшими мертвого Баучера. — Но вам неудобно держать ее. Постойте, я принесу ей подушку, и мы положим ее прямо на пол.

Заботливая соседка пришлась как нельзя кстати. Маргарет была явно чужой и в этом доме, и в этом районе, но соседка оказалась такой доброй и внимательной, что девушка почувствовала, что она сама здесь больше не нужна и что, возможно, будет лучше показать пример и покинуть дом, чтобы увести с собой праздных и сочувствующих зевак.

Она огляделась в поисках Николаса Хиггинса. Его нигде не было видно. Поэтому она заговорила с женщиной, которая предложила положить миссис Баучер на пол:

— Вы можете намекнуть всем этим людям, что семью лучше оставить в покое? Когда миссис Баучер придет в себя, она должна увидеть только самых близких знакомых. Папа, ты поговоришь с людьми и выпроводишь их? Она не может дышать, бедняжка, когда вокруг столько людей.

Маргарет опустилась на колени возле миссис Баучер и протерла ей виски уксусом. Но через несколько минут она, к своему удивлению, ощутила приток свежего воздуха. Маргарет оглянулась и заметила улыбки, которыми обменялись ее отец и та женщина.

— Как вам это удалось? — спросила Маргарет.

— Наша добрая подруга, — ответил мистер Хейл, — воспользовалась главной уловкой, чтобы освободить помещение.

— Я попросила их уйти и забрать с собой детей, напомнив, что теперь они сироты, а их мать — вдова. Это самое большее, что можно было сделать, а дети, несомненно, сыты по горло сегодняшним горем, и добротой тоже. Она знает, как он умер?

— Нет, — ответила Маргарет. — Я не смогла рассказать ей все сразу.

— Ей нужно рассказать, потому что будет расследование. Смотрите! Она приходит в себя. Вы это сделаете или я? Или, может быть, это лучше сделать вашему отцу?

— Нет-нет, вы, конечно, — ответила Маргарет.

Они молча ждали, пока миссис Баучер окончательно придет в себя. Потом соседская женщина села на пол и положила голову миссис Баучер себе на колени.

— Соседка, — сказала она, — твой муж умер. Знаешь, как он умер?

— Он утонул, — вяло ответила миссис Баучер и впервые заплакала, осознав свое горе.

— Его нашли утонувшим. Он возвращался домой, потеряв всякую надежду на этой земле. Он думал, что Бог не будет таким жестоким, как люди. Может быть, Он не так уж и жесток. Может быть, Он будет таким же нежным, как мать. Может быть, нежнее. Я не говорю, что твой муж поступил правильно, и я не говорю, что он поступил неправильно. Все, что я говорю, — это что, возможно, ни я, ни мои родные никогда не будем так страдать, как он, и, возможно, мы так не поступим.

— Он оставил меня одну с детьми! — стонала вдова, менее потрясенная, нежели ожидала Маргарет, тем, как окончил жизнь ее муж.

— Не одну, — серьезно ответил мистер Хейл. — Кто остался с вами? Кто вас защитит?

Вдова широко открыла глаза и посмотрела на говорившего, чье присутствие она до сих пор не замечала.

— Кто обещал быть отцом для оставшихся без отца? — продолжил он.

— Но у меня шестеро детей, сэр, а старшему нет еще и восьми. Я не сомневаюсь в Его силе, сэр… только нужно немного веры. — И она снова заплакала.

— С ней лучше поговорить завтра, сэр, — сказала соседка. — Лучше всего ее успокоит присутствие рядом ребенка. Жаль, что они забрали малыша.

— Я схожу за ним, — вызвалась Маргарет.

Через несколько минут она вернулась, неся на руках Джонни. Его лицо было перепачкано едой, а в кулачках зажаты сокровища в виде ракушек, кусочков хрусталя и головы от гипсовой фигурки. Она отдала его в руки матери.

— Вот, — сказала женщина, — теперь идите. Они поплачут вместе и успокоятся вместе, никто не сделает этого лучше ребенка. Я останусь с ней, пока буду нужна, и если вы придете завтра, то сможете с ней толково поговорить, она сейчас не в состоянии.

Маргарет с отцом медленно шли по улице, и она остановилась у закрытой двери дома Хиггинса.

— Войдем? — спросил ее отец. — Я тоже думал о нем.

Они постучали. Ответа не последовало, они толкнули дверь. Она была заперта, но им показалось, что они услышали движение внутри.

— Николас! — снова позвала Маргарет. — Это только мы. Вы нас не впустите?

— Нет, — ответил он. — Я уже сказал, что думаю о всяких речах, когда закрывал дверь. Оставьте меня сегодня.

Мистер Хейл настоял бы на своем желании войти, но Маргарет приложила палец к его губам.

— Я не удивляюсь этому, — сказала она. — Я сама хотела бы остаться одна. Кажется, это единственное, что пойдет нам на пользу после такого дня.


ГЛАВА XXXV ИСКУПЛЕНИЕ | Север и Юг (перевод Первушина Елена) | ГЛАВА XXXVII ВЗГЛЯД НА ЮГ



Loading...