home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Спасение Фатимы

Мой брат Мустафа был всего на два года старше моей сестры Фатимы. Они горячо любили друг друга и вместе старались сделать все возможное, чтобы облегчить нашему немощному отцу бремя его лет. В день шестнадцатилетия Фатимы брат устроил ей праздник. Он велел созвать всех ее подруг, накрыл в отцовском саду богатый стол с изысканнейшими яствами, а вечером пригласил их на морскую прогулку, для чего заранее нанял лодку и по-праздничному украсил ее. Фатима и ее подруги с радостью согласились, ибо вечер выдался чудесный, а с моря в такой час открывался прекрасный вид на город. Девушкам так понравилось кататься на лодке, что они уговорили моего брата выйти подальше в море. Мустафа согласился на это скрепя сердце — ему не хотелось удаляться от берега, потому что несколько дней назад в здешних водах были замечены корсары. Недалеко от города девушки приметили скалистый мыс, уходивший в море, и захотели добраться до него, чтобы оттуда посмотреть, как солнце будет погружаться в воду. Когда они обогнули мыс, то увидели совсем рядом другую лодку, в которой сидели вооруженные люди. Предчувствуя недоброе, брат приказал гребцам тут же повернуть обратно и грести к берегу. И действительно, предчувствие не обмануло его, ибо другая лодка пустилась за ними вдогонку и благодаря тому, что на ней было больше гребцов, скоро уже обогнала их, а затем встала так, чтобы преградить собой путь к берегу. Когда девушки осознали, какая опасность им грозит, они вскочили со своих мест и принялись кричать и плакать. Напрасно Мустафа пытался успокоить их, напрасно уговаривал не устраивать переполоха, ибо от этого лодка того и гляди перевернется. Его никто не слушал, и дело кончилось тем, что, когда нападавшие подошли совсем близко, девушки от страха все сгрудились на корме и лодка все-таки перевернулась. Между тем появление чужого судна не прошло незамеченным для тех, кто наблюдал за морем с берега ввиду ходивших тревожных слухов об объявившихся тут корсарах, вот почему, заметив подозрительные маневры чужаков, несколько лодок немедленно вышли на помощь нашей. Они подоспели в последнюю минуту, чтобы выудить из воды утопающих. В сумятице неприятельская лодка сумела ускользнуть, а на наших двух лодках, принявших на борт пострадавших, все еще царила неразбериха, ибо было неясно, всех ли удалось спасти. Только когда обе лодки сошлись, выяснилось, что все на месте — все, кроме моей сестры и одной из ее подруг! Кроме того, обнаружилось, что среди пассажиров одной из лодок затесался какой-то чужак. Мустафа как следует пригрозил ему, и тот сознался, что он из команды неприятельского корабля, который стоит на якоре в двух милях отсюда на восток, и что его товарищи, спасаясь бегством, бросили его, пока он помогал вылавливать девушек из воды; он также подтвердил, что видел собственными глазами, как двух девушек нападавшие забрали с собой.

Горе моего старика-отца не знало пределов, но и Мустафа был совершенно убит — мало того что он потерял свою горячо любимую сестру и винил себя за постигшее ее несчастье, он лишился еще и другого дорогого ему человека — ведь подруга Фатимы, разделившая с ней ее горькую участь, была назначена ему в жены, и только наш отец еще ничего не знал о том. Мустафа боялся открыться ему, ибо ее родители, давшие свое согласие на этот брак, были люди бедные и к тому же низкого происхождения. Отец же мой отличался строгостью. Оправившись через некоторое время от скорбных переживаний, он призвал к себе Мустафу и сказал:

— Из-за твоей глупости я лишился на старости лет последнего утешения и радости моих очей. Ступай прочь с глаз моих на веки вечные! Проклинаю тебя и все твое потомство! Только когда вернешь Фатиму, отцовское проклятие будет снято с тебя!

Такого поворота мой бедный брат, конечно, не ожидал, он и сам уже твердо решил отправиться на поиски сестры и ее подруги и только думал просить у отца благословения, но вместо благословения получил проклятие, и с этим бременем ему предстояло отправиться в путь. Но если еще недавно он был совершенно раздавлен горем, то теперь, перед лицом всех этих несчастий, незаслуженно выпавших на его долю, он воспрял духом и был готов принять любые испытания.

Он пошел к пленному пирату, чтобы выспросить у него, куда следовал корабль, и узнал, что разбойники промышляют торговлей невольниками, которых они обычно привозят в Балсору, известную своим большим невольничьим рынком.

Когда Мустафа вернулся домой, чтобы собраться в путь, отец, похоже, уже остыл от гнева, ибо он передал Мустафе кошель золотых, чтобы тот в дороге не испытывал нужды. Мустафа же простился, обливаясь слезами, с родителями Зораиды — так звали его возлюбленную невесту — и отправился в Балсору.

Добираться до Балсоры ему пришлось по суше, поскольку не нашлось ни одного корабля, который бы в эту пору собирался туда. Мустафа старался пройти за день как можно больше, чтобы не опоздать и прибыть в город вслед за разбойниками. Конь у него был хороший, поклажи никакой, так что он рассчитывал дней за шесть одолеть весь путь до Балсоры. Но вечером четвертого дня на пустынной дороге на него напали невесть откуда взявшиеся три всадника. Увидев, что они хорошо вооружены и к тому же все трое по виду крепкие и сильные, Мустафа крикнул им, что сдается, надеясь, что они позарились на коня и деньги и просто так убивать его не станут. Нападавшие соскочили на землю, связали ему ноги, протянув веревки под брюхом его лошади, которую они теперь держали за поводья, после чего снова расселись по коням и, взяв пленника в середину, пустились вскачь, не произнеся при этом ни единого слова.

Глухое отчаяние терзало Мустафу, проклятие отца, похоже, начало сбываться — как же ему, несчастному, спасти сестру и Зораиду, если он лишился всяких к тому средств и разве что своей жалкой жизнью может заплатить за их освобождение. Не меньше часа Мустафа скакал так под конвоем своих молчаливых спутников, когда они наконец свернули в небольшую долину. По склонам тут росли высокие деревья, зеленели лужайки с шелковистой травой, посередине бежал веселый ручеек — все приглашало к отдыху. И действительно, вскоре Мустафа увидел пятнадцать-двадцать шатров, разбитых здесь. Возле них стояли, привязанные к колышкам, верблюды и красавцы-кони. Из одного шатра доносились веселые звуки цитры, которой вторили два приятных мужских голоса. Мой брат подумал, что едва ли эти люди, выбравшие себе для привала столь привлекательное местечко, могут замыслить против него какое-нибудь зло, и потому без страха последовал за своими провожатыми, когда те, освободив его от пут, знаками велели ему сойти с коня и препроводили в шатер, который отличался от других большими размерами и оказался внутри весьма красивым, даже можно сказать — изысканным. Роскошные, шитые золотом подушки, ковры ручной работы, позолоченные курильницы — все это в ином месте могло бы служить признаком богатства и благополучия, здесь же говорило скорее об алчности дерзких грабителей. На одной из подушек восседал маленький старичок, лицо его было уродливым, кожа смуглая, лоснящаяся, в отвратительных чертах его, в морщинах вокруг глаз и рта читалась хитрость, соединенная с коварством, и все это, вместе взятое, придавало ему вид безобразный и отталкивающий. Он явно старался изо всех сил напустить на себя важности, но Мустафа довольно скоро догадался, что не для этого старца шатер убрали с такой роскошью, и по разговору своих похитителей понял, что не ошибся.

— Где атаман? — спросили они старика.

— Отправился на ближнюю охоту, — ответил тот. — А меня поставил на это время своим заместителем.

— Это он плохо придумал, — сказал один из похитителей. — Надо бы скорее решать, что делать с этим псом поганым, то ли убить, то ли заставить платить выкуп, но это уж точно не твоего ума дело.

Старикашка, стараясь не терять достоинства, поднялся с подушек и попытался, встав на цыпочки, дотянуться рукой до уха обидчика, чтобы отвесить ему оплеуху, но, как он ни старался, у него ничего не получилось, так что он с досады принялся осыпать смутьянов громкой бранью. Те тоже в долгу не остались, и скоро уже весь шатер сотрясался от их диких воплей. Но тут вдруг чья-то невидимая рука откинула полог шатра, и на пороге появился высокий, статный человек, молодой и прекрасный, как персидский принц. Его одежда и оружие отличались простотой и скромностью, только богато отделанный кинжал и сверкающая сабля обращали на себя внимание, но еще большее впечатление производил его строгий взгляд и благородные повадки, которые внушали глубокое почтение, не вызывая при этом страха.

— Кто посмел затевать склоку в моем шатре? — возвысил он голос, обращаясь к перепуганным спорщикам.

Ответом было молчание. Наконец один из тех, кто привел сюда Мустафу, рассказал о том, как все вышло. Тот, кого они величали атаманом, побагровел от гнева.

— Когда это было, чтобы я назначал тебя своим заместителем, Хасан? — грозно спросил он старикашку.

Тот прямо съежился от страха, так что стал казаться еще меньше, чем был, и бочком, бочком посеменил к выходу. Атаман дал ему напоследок хорошего пинка, и самозванец кубарем выкатился из шатра.

Когда старик исчез, разбойники, похитившие Мустафу, подвели его к хозяину шатра, который тем временем удобно устроился на подушках.

— Вот тот, кого ты велел поймать!

Долго смотрел атаман на пленника, а потом сказал:

— Паша зулиэйкский, твоя совесть подскажет тебе, почему ты стоишь перед Орбазаном.

Услышав это, мой брат пал ниц и молвил:

— О господин! Ты, верно, обознался. Я бедный несчастный странник, а не паша, которого ты разыскиваешь!

Все находившиеся в шатре немало удивились таким речам. Хозяин шатра, однако, отвечал на это:

— Сколько ни прикидывайся, тебе это не поможет, потому что есть люди, которые прекрасно знают тебя, и я тебе их сейчас покажу, — сказал он и приказал доставить Зулейму.

Через некоторое время в шатер ввели старуху, которая на заданный ей вопрос, признает ли она в моем брате пашу зулиэйкского, тотчас же ответила: «Да!» — и поклялась могилой пророка, что он и есть паша, и никто другой.

— Видишь, презренный, как легко тебя вывести на чистую воду! — гневно проговорил атаман. — Ты настолько гадок, что я не стану даже марать свой кинжал твоей кровью — слишком много чести! Я привяжу тебя к хвосту своего коня и завтра, когда взойдет солнце, отправлюсь в лес и буду скакать до тех пор, пока солнце не зайдет за холмами Зулиэйки!

Тут мой бедный брат совершенно пал духом.

— Вот оно, суровое проклятие моего отца, которое обрекает меня теперь на позорную смерть! — воскликнул он в слезах. — Прощай, сестра моя родная, и ты, дорогая Зораида, — не видать вам спасения!

— Хватит прикидываться невинной овечкой, все равно никого не разжалобишь! — прервал его стенания один из разбойников, связывая ему руки за спиной. — Убирайся вон из шатра! А то гляди, как наш атаман уже кривится да посматривает на кинжал. Давай шевелись, если хочешь прожить еще ночь!

Разбойники собрались уже было вывести моего брата из шатра, но столкнулись при входе с тремя другими, которые тычками гнали перед собой еще одного пленного. Войдя в шатер, они сказали:

— Мы привели тебе пашу, как ты приказывал! — сообщили они и подвели пленника к атаману, восседавшему на подушках.

При этих обстоятельствах брат мой смог хорошо рассмотреть невольника, предъявленного атаману, и отметил поразительное сходство между ним и собой, только лицо у того было посмуглее и борода чернее.

Атаман, похоже, весьма удивился появлению нового пленника.

— Кто же из вас настоящий паша? — спросил он, переводя взгляд с моего брата на смуглолицего человека.

— Если тебе нужен паша Зулиэйки, то это я! — горделиво ответил похожий на меня пленник.

Атаман посмотрел на него долгим суровым взглядом и дал знак увести пашу, не сказав при этом ни слова.

После того как его приказание было исполнено, он подошел к моему брату, самолично разрезал кинжалом веревки, связывавшие ему руки, и жестом пригласил его сесть рядом с собой на подушках.

— Мне очень жаль, чужеземец, — проговорил он, — что я принял тебя за того негодяя. Так уж вышло — волею небес неисповедимый случай отдал тебя в руки моих братьев именно в тот час, в который назначено было погибнуть нечестивцу.

Брат мой попросил об одной-единственной милости — позволить ему не мешкая продолжить путь, ибо всякое промедление может оказаться для него губительным. Атаман захотел узнать, какие такие спешные дела заставляют его так торопиться, а когда Мустафа рассказал ему обо всем, он принялся уговаривать брата переночевать тут, чтобы и самому отдохнуть, и коню передышку дать, и пообещал, что завтра покажет ему короткий путь, по которому он за полтора дня легко доберется до Балсоры. Брат согласился, после чего ему преподнесли чудесные угощения, отведав которых он улегся спать в атаманском шатре и проспал тихо-мирно до самого утра.

Проснувшись, он обнаружил, что в шатре никого нет, только снаружи раздавались чьи-то голоса — судя по всему, это атаман разговаривал с темнолицым старикашкой. Прислушавшись к их разговору, брат с ужасом понял, что вредный карлик пытается склонить атамана к тому, чтобы убить пришельца, ибо если его отпустить, говорил старик, то он непременно всех их выдаст.

Мустафа догадался, что карлик зол на него за унижение, причиной которого он стал поневоле. Атаман, похоже, колебался.

— Нет, — произнес он после минутного молчания. — Он мой гость, а долг гостеприимства для меня священен. К тому же он не похож на человека, который побежит нас выдавать.

Сказав так, он откинул полог шатра и вошел внутрь.

— Мир тебе, Мустафа! — поприветствовал атаман своего гостя. — Приглашаю тебя угоститься утренним напитком, а затем собирайся в путь!

Атаман протянул брату чашу с шербетом. Подкрепившись, они взнуздали коней, и Мустафа вскочил в седло с легким сердцем — признаться, с гораздо более легким, чем когда он прибыл сюда. Вскоре уже лагерь остался позади, и они поскакали широкой тропой, которая вела через лес. Атаман рассказал моему брату, что тот паша, которого они вчера поймали, клятвенно обещал никого не трогать, если кто-то из людей атамана ступит на принадлежавшие паше земли. Но вот несколько недель назад он захватил одного из самых храбрых их товарищей и, предав его страшным пыткам, повесил. Они долго выслеживали коварного пашу, и теперь пришел его смертный час. Мустафа побоялся что-то возразить на это, радуясь про себя тому, что остался цел и невредим.

На окраине леса атаман придержал коня, объяснил брату, как ему ехать дальше, и, протянув руку на прощание, сказал:

— Мустафа, волею причудливого случая ты оказался гостем разбойника Орбазана. Я не стану просить тебя молчать обо всем, что ты видел и слышал. Тебе пришлось изведать смертный страх, и я в долгу перед тобой за причиненную тебе несправедливость. Прими на память сей кинжал, и, коли тебе когда-нибудь понадобится помощь, пошли его ко мне, и я сразу же поспешу к тебе на подмогу. Возьми и этот кошель, он может пригодиться тебе в путешествии.

Брат поблагодарил его за такое великодушие, взял кинжал, но от кошелька решительно отказался. Орбазан еще раз пожал ему руку, бросил кошель на землю и стрелою пустился прочь, тут же исчезнув в глубине леса. Когда Мустафа понял, что ему уже ни за что не догнать атамана, он сошел с коня, чтобы поднять с земли кошелек, и в испуге отпрянул, увидев, сколь велика щедрость гостеприимного разбойника, одарившего его, как оказалось, несметным богатством. Он возблагодарил Аллаха за счастливое спасение, уповая на Его милосердие и к благородному разбойнику, после чего в хорошем расположении духа продолжил свой путь в Балсору.


Лезах умолк и выжидающе посмотрел на Ахмета, пожилого купца.

— Если все так, как ты рассказываешь, — проговорил тот, — то я готов переменить мое мнение об Орбазане, ибо с братом твоим он и вправду обошелся хорошо.

— Да, он показал себя как истинный мусульманин! — воскликнул Мулей. — Но я надеюсь, что на этом твоя история не кончается! Думаю, всем присутствующим не терпится узнать, что было дальше с твоим братом и сумел ли он в конце концов спасти Фатиму, твою сестру, вместе с красавицей Зораидой.

— Ну, раз вам не наскучило слушать меня, я с удовольствием продолжу, — согласился Лезах, — ибо моему брату, надо сказать, пришлось пережить еще немало удивительных приключений.


На седьмой день пути к полудню Мустафа добрался до городских ворот Балсоры. Едва устроившись в ближайшем караван-сарае, он кинулся расспрашивать, когда откроется невольничий рынок, который здесь проводился раз в году. К своему несказанному ужасу, он услышал в ответ, что рынок уже закрылся два дня назад, и значит он опоздал. Все, с кем он разговаривал, искренне сочувствовали ему и утверждали в один голос, что, опоздав, он много потерял, потому что в самый последний день привели двух невольниц — необыкновенных красавиц, просто глаз не оторвать. Покупатели за них прямо в драку лезли, так что в результате они были проданы по немыслимой цене, которая оказалась по карману только их теперешнему хозяину. Брат попросил рассказать ему подробнее о красавицах, и вскоре у него не осталось ни малейшего сомнения, что речь идет о несчастных девушках, которых он искал. Он узнал, что человек, купивший их, живет в сорока часах пути от Балсоры и что зовут его Тиули-Кос; узнал он и то, что человек этот знатный, богатый, но уже в летах и что прежде он был кападун-пашой при султане, теперь же, имея несметное состояние, удалился на покой.

Мустафа хотел было сразу вскочить на коня и пуститься вдогонку за Тиули-Косом, который по всем расчетам мог опередить его не больше чем на один день. Но, осознав, что в одиночку ему с таким могущественным противником не справиться и отбить добычу явно не удастся, он решил придумать какой-нибудь другой план, и скоро уже такой план сложился у него в голове. Сходство с зулиэйкским пашой, едва не стоившее ему жизни, навело его на мысль воспользоваться этим именем, чтобы проникнуть в дом Тиули-Коса и попытаться спасти бедных пленниц. Он тотчас же нанял слуг и лошадей, на что пустил деньги, подаренные Орбазаном, которые пришлись тут весьма кстати, заказал себе и слугам богатые платья и отправился в путь к замку Тиули-Коса.

Через пять дней он добрался до цели. Замок располагался в чудесной долине и был окружен высокими стенами, которые почти скрывали все находившиеся за ними строения. Прибыв на место, Мустафа первым делом покрасил волосы и бороду в черный цвет и намазал лицо коричневатым соком особого растения, чтобы выглядеть таким же смуглым, как тот паша. После этого он выслал в замок одного из слуг просить о ночлеге от имени зулиэйкского паши. Слуга скоро вернулся, а вместе с ним явились четверо рабов в красивых одеждах, они взяли коня Мустафы под уздцы и проводили его во двор замка. Там они помогли гостю сойти с коня, и четверо других рабов повели мнимого пашу по широкой мраморной лестнице в покои Тиули.

Тот оказался человеком в летах, но большим весельчаком, он принял моего брата с большим почетом и угостил его самыми вкусными яствами, какие только умел готовить его повар. После трапезы Мустафа затеял с хозяином беседу и, слово за слово, перевел разговор на новых невольниц. Тиули принялся расхваливать их необыкновенную красоту и только посетовал, что уж больно красавицы печальны, хотя он был уверен, что эта печаль скоро рассеется. Брат мой был весьма доволен оказанным ему приемом и отправился на покой, исполненный самых радужных надежд.

Он проспал не более часа, как вдруг его разбудил свет от лампы, бивший ему прямо в глаза. Мустафа вскочил и решил, что все это ему только снится — перед ним стоял тот самый темнолицый карлик, которого он видел в шатре Орбазана, в руках старикашка держал лампу и мерзко ухмылялся. Мустафа ущипнул себя за руку, потеребил нос, желая убедиться, что не спит, но гадкое видение никуда не исчезло.

— Что тебе надо в моей спальне?! — возмутился Мустафа, оправившись от удивления.

— Я бы не советовал вам поднимать большой шум, — отвечал карлик. — Мне известно, зачем вы явились сюда, и вашу дражайшую физиономию я тоже узнал, хотя, признаться, и я бы, наверное, легко обманулся, если бы сам лично не присутствовал при казни паши. Теперь же я пришел, чтобы обсудить с вами одно дельце.

— Скажи сначала, как ты тут очутился, — воскликнул Мустафа, кипя от ярости, что его обман раскрылся.

— Отчего же не сказать, скажу, — согласился карлик. — Я рассорился с атаманом, и мне пришлось бежать. Но рассорились мы с ним из-за тебя, Мустафа, за это ты должен отдать мне свою сестру в жены, а я помогу вам выбраться отсюда. Откажешься — я пойду к своему новому хозяину и поведаю ему, что за паша у нас тут объявился.

Мустафа пришел в ужас от этих слов, его душила ярость — он уже был так близок к заветной цели, а тут явился этот мерзкий урод, чтобы все испортить. Он не видел иного способа спасти свой план, как прикончить гадину. Мустафа соскочил с постели и бросился к старикашке, но тот, готовый, видимо, к такому повороту событий, уронил лампу на пол, свет погас, и вредный карлик, сумевший увернуться в темноте, принялся голосить во всю мочь, призывая на помощь.

Что делать? Теперь Мустафе уже было не до спасения бедных пленниц, в пору бы самому ноги унести. Он кинулся к окну, чтобы посмотреть, нельзя ли выпрыгнуть наружу, но нет — до земли было довольно далеко, и к тому же потом еще предстояло перелезть через высокую стену. Так он стоял у окна, размышляя, как же отсюда выбраться, и вдруг услышал множество голосов, которые явно приближались к его комнате — и вот они уже у самой двери! Недолго думая, он схватил свой кинжал, сгреб в охапку одежду и в отчаянии прыгнул в окно. Приземление было хотя и весьма чувствительным, но вполне удачным, он ничего себе не переломал и потому тут же вскочил на ноги, подбежал к стене, огораживающей двор, перемахнул через нее, к изумлению своих преследователей, и был таков. Он мчался во весь дух без остановки, пока не добежал до какого-то лесочка, где и рухнул в полном изнеможении. Теперь нужно было понять, как действовать дальше.

Коней и слуг ему пришлось бросить на произвол судьбы, зато все деньги были при нем, надежно спрятанные в кушаке.

Его изобретательный ум подсказал ему вскоре новый путь к спасению. Он пошел лесом дальше, пока не набрел на какую-то деревню, где купил по дешевке лошадь, на которой в скором времени доехал до ближайшего города. Там он принялся расспрашивать, где найти хорошего доктора, и ему посоветовали одного старика, рекомендовав его как весьма опытного лекаря. За несколько золотых после некоторых уговоров тот все же согласился выдать Мустафе особые лекарства: одно из них погружало человека в мертвецкий сон, другое — моментально, как рукой снимало этот сон. Заполучив желанное снадобье, Мустафа купил себе длинную накладную бороду, черную мантию и множество разных банок-склянок, так что теперь мог вполне сойти за странствующего лекаря. Снарядившись, он погрузился со всем своим добром на осла и отправился назад в замок Тиули-Коса. Он был уверен: на сей раз его никто не узнает, потому что искусственная борода так изменила его внешность, что он и сам себя с трудом узнавал. Прибыв в замок, он представился как доктор Хакаманкабудибаба и велел доложить о себе. Все вышло так, как он и предполагал: звучное имя произвело ошеломляющее впечатление на старого дурака, и он тут же пригласил гостя к столу.

Хакаманкабудибаба предстал перед Тиули, и не прошло и часа, как старик, воодушевленный беседой, решил, что мудрый доктор непременно должен проверить состояние здоровья всех наложниц. Мустафа с трудом мог скрыть свою радость оттого, что наконец увидит дорогую сестру, и с замиранием сердца последовал за Тиули в сераль. И вот они вошли в красиво убранную комнату, в которой, однако, никого не было.

— Хамбаба, или как там тебя зовут, короче говоря, любезный доктор, — сказал Тиули, — видишь вон то отверстие в стене? Мои наложницы будут просовывать по очереди в него руку, чтобы ты по пульсу мог определить, кто из них здоров, а кто нет.

Как ни пытался Мустафа внушить Тиули, что такого осмотра недостаточно, тот наотрез отказался показывать ему невольниц. Единственное, на что он согласился, это сообщить хотя бы самые общие сведения о том, как та или иная пленница чувствует себя в целом. Тиули вытащил из-за пояса длинный список и принялся громким голосом выкликать своих рабынь, называя каждую из них по имени, в ответ всякий раз в отверстии появлялась рука, и доктор щупал пульс. Мустафа проверил уже шестерых и всех шестерых признал совершенно здоровыми, когда Тиули дошел до седьмого номера и выкликнул: «Фатима!» В ту же минуту в отверстии показалась изящная белая ручка. Дрожа от радости, Мустафа ощупал и ее, после чего, напустив на себя важности, заявил, что тут, похоже, тяжелый случай. Тиули не на шутку встревожился и приказал мудрейшему Хакаманкабудибабе скорее приготовить для больной лекарство. Доктор вышел из комнаты, достал клочок бумаги и написал: «Фатима! Я спасу тебя, если ты решишься принять одно лекарство, от которого ты как будто умрешь, но это всего на два дня, потому что у меня есть противоядие, при помощи которого я снова верну тебя к жизни. Если ты согласна, то выпей сперва микстуру, которую тебе сейчас подадут, а потом скажи, что она не помогла, для меня это будет знак, что ты не боишься и можно действовать».

Мустафа вернулся в комнату, где его поджидал Тиули. С собой он принес безобидное питье, но прежде чем, как положено, передать его больной через отверстие в стене, он еще раз проверил ее пульс и потихоньку засунул записку ей под браслет. Тиули был настолько озабочен состоянием здоровья Фатимы, что отложил обследование остальных наложниц до лучших времен. Когда они с Мустафой вышли из комнаты, Тиули с печалью в голосе спросил:

— Скажи мне честно, Хадибаба, что ты думаешь о болезни Фатимы?

Хакаманкабудибаба ответил с тяжелым вздохом:

— Ах, господин мой! Да ниспошлет Пророк тебе утешение! У нее затяжная лихорадка, которая может свести ее в могилу.

Услышав такое, Тиули вскипел от гнева.

— Да как ты смеешь такое говорить, пес поганый?! А еще лекарь называется! — возмутился он. — Зря я, что ли, выложил за нее две тысяч золотых, чтобы она у меня тут сдохла, как какая-нибудь худая корова? Не вылечишь ее, отрублю тебе голову, так и знай!

Тут Мустафа смекнул, что по глупости перегнул палку, и поспешил приободрить Тиули, сказав, что еще не все потеряно. Пока они так разговаривали, в комнату вошел черный раб, присланный из сераля сообщить доктору, что микстура не помогла.

— Употреби все свое искусство, Хакамдабабелба, или как там тебя звать, чтобы исцелить ее! Заплачу, сколько попросишь! — вскричал Тиули-Кос, готовый разрыдаться от страха, что может потерять все вложенные в покупку деньги.

— Есть у меня одно снадобье, которое избавит ее от всех недомоганий, — сказал доктор.

— Да-да, давай скорее свое снадобье, — всхлипывая, пробормотал старик Тиули.

Не помня себя от радости, Мустафа помчался за своим сонным напитком, а когда вернулся — вручил его рабу и объяснил, сколько нужно принять, потом пошел к Тиули и, объявив, что ему еще нужно пособирать кое-каких трав на берегу озера, спешно направился к воротам. Добежав до озера, которое находилось совсем недалеко от замка, он скинул с себя лекарский наряд, зашвырнул его в воду и полюбовался, как его мантия и фальшивая борода забавно кружатся по поверхности. Сам же он спрятался в кустах, где отсиделся до темноты, под покровом которой он затем прокрался к усыпальнице, имевшейся при замке Тиули.

Не прошло и часа после ухода Мустафы, как Тиули принесли дурную весть — его наложница Фатима при смерти. Он сразу же велел кому-нибудь бежать к озеру, чтобы привести врача, но отправленные слуги вернулись вскоре ни с чем и рассказали ему, что бедняга-доктор, верно, свалился в воду и утонул, во всяком случае, его черная мантия плавает на поверхности озера, а среди волн мелькает его приметная черная борода. Когда Тиули понял, что спасения нет и не будет, он принялся рвать свою бороду и биться головой о стену, проклиная себя и весь мир. Но это не помогло — Фатима испустила дух на руках своих товарок. Узнав об этом, Тиули распорядился спешно изготовить гроб, ибо не терпел в своем доме мертвецов, и приказал установить его в усыпальнице. Носильщики отнесли туда гроб, поставили его не глядя, куда пришлось, и поспешили поскорее убраться, изрядно напуганные подозрительными стонами и вздохами, доносившимися как будто из-под могильных плит.

Мустафа, прятавшийся за надгробиями и сумевший хитростью обратить в бегство носильщиков, выбрался из своего укрытия и зажег лампу, которую предусмотрительно принес с собой. Затем он достал из кармана склянку с противоядием и поднял крышку гроба. Но, о ужас! При свете лампы он увидел совершенно чужое лицо! В гробу лежала вовсе не сестра и не Зораида, а какая-то незнакомая девушка. Ему понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя от очередного удара судьбы. В конце концов сострадание все-таки взяло верх над гневом. Он открыл склянку и влил лекарство в рот незнакомке. Она вздохнула и открыла глаза, не понимая еще толком, где находится. Потом она все-таки вспомнила, что с ней случилось, и, выйдя из гроба, пала к ногам Мустафы.

— Как мне тебя отблагодарить, добрый человек, за то, что ты вызволил меня из ненавистного плена! — воскликнула она.

Мустафа прервал поток ее благодарственных излияний вопросом: как могло так получиться, что спаслась она, а не его сестра Фатима?

Девушка удивленно посмотрела на него.

— А я-то все не могла взять в толк, чему я обязана своим счастливым спасением. Теперь понятно, — сказала она. — Дело в том, что в замке мне было дано имя Фатима, и потому твоя записка оказалась у меня. Вот так мне и досталось спасительное снадобье.

Брат мой попросил девушку рассказать хоть что-нибудь о его сестре и Зораиде и узнал от нее, что обе они действительно находятся в замке, но только Тиули дал им, по своему обыкновению, другие имена. Теперь их зовут Мирза и Нурмахаль.

Когда Фатима, спасенная наложница, увидела горестное состояние моего брата, совершенно упавшего духом оттого, что план его сорвался, она решила ободрить его и пообещала, что укажет ему один способ, как все-таки освободить несчастных пленниц. Воодушевленный ее словами и окрыленный новой надеждой, он попросил ее поскорее открыть ему этот способ. На это она отвечала:

— Пять месяцев я провела в неволе у Тиули, не так уж много, но с самых первых дней я думала о побеге, хотя и понимала, что в одиночку спастись мне будет трудно. Во внутреннем дворе замка, как ты, наверное, заметил, есть большой десятиструйный фонтан. Я вспомнила, что похожий фонтан имелся и в доме моего отца и что вода к нему подводилась по широкой трубе. И вот, чтобы узнать, построен ли здешний фонтан по такому же образцу, я как-то раз, в присутствии Тиули, стала восхищаться этой красотой и спросила, кто же соорудил такое чудо. «Я сам возвел сей фонтан, — ответил Тиули. — Но то, что ты видишь, лишь малая часть большого сооружения: вода попадает в фонтан из ручья, который находится в тысяче шагов отсюда, а то и дальше, и течет она по закрытому каналу, который построен как большой подземный ход с высокими сводами, и все это придумал я!» С тех пор как я узнала это, я думала только об одном — как жаль, что я не могу хотя бы на мгновение превратиться в мужчину, чтобы сдвинуть с места камень, закрывающий водопроводную трубу, по которой я могла бы выбраться на волю. Сейчас я тебе покажу этот ход, по которому ты ночью сможешь пробраться в жилые покои и освободить свою сестру и ее подругу. Но одному тебе будет не справиться, нужно взять с собой, самое малое, еще двоих, чтобы одолеть рабов, охраняющих по ночам сераль.

На том она закончила свой рассказ, и Мустафа, хотя он уже дважды обманулся в своих надеждах, снова преисполнился решимости, уповая на то, что с помощью Аллаха сумеет все же осуществить план, предложенный спасенной невольницей. Ей же он пообещал, что позаботится о ее возвращении на родину, если она поможет ему пробраться в замок. Только одна мысль не давала ему теперь покоя: где найти двух-трех надежных помощников. Тут Мустафа вспомнил о кинжале Орбазана и обещании, которое тот дал при расставании, сказав, что в случае необходимости всегда будет готов прийти на помощь. Мустафа выбрался с Фатимой из склепа с намерением поскорее найти атамана.

Прибыв в тот город, где он превратился в свое время в лекаря, Мустафа купил на последние деньги коня и пристроил Фатиму к одной бедной женщине, которая жила на окраине. Сам же поспешил в ту долину, где ему повстречался Орбазан, и уже через три дня прибыл на место. Довольно скоро он нашел лагерь разбойников и предстал перед Орбазаном, который обрадовался его неожиданному возвращению. Мустафа поведал ему о своих неудачах, Орбазан же, обычно такой суровый, слушая его рассказ, в некоторых местах не мог удержаться от смеха, особенно когда представил себе доктора Хакаманкабудибабу. Но зато, узнав о том, как подло повел себя злобный карлик, он пришел в неописуемую ярость и поклялся собственноручно повесить его, как только тот попадется ему в руки. Орбазан заверил моего брата, что непременно поможет ему, но только после того, как тот немного отдохнет с дороги. Мустафа остался ночевать в шатре атамана, а на заре они тронулись в путь, взяв с собой троих самых храбрых людей Орбазана, которые сопровождали их, вооруженные до зубов, на лихих конях. Они скакали во всю прыть и за два дня домчались до того небольшого города, в котором Мустафа оставил спасенную Фатиму. Забрав ее, они все вместе отправились к леску, откуда до замка Тиули было рукой подать. Здесь они решили дождаться наступления ночи.

Как только стемнело, Фатима повела их к роднику, от которого начинался водопровод, и скоро они уже нашли его. Тут они решили оставить Фатиму и одного человека с лошадьми, а сами собрались уже было спускаться в подземный канал, но Фатима задержала их и повторила напоследок, как им идти, напомнив, что сначала нужно по трубе добраться до фонтана, через который они попадут во внутренний двор замка, там они увидят две угловые башни, справа и слева, за шестой дверью, считая от правой башни, и будет комната, в которой содержатся Фатима с Зораидой, под охраной двух черных рабов. Захватив с собой оружие и ломы, Мустафа, Орбазан и двое их помощников спустились в подземный канал, где воды было по пояс, что не помешало им довольно споро продвигаться вперед. Через полчаса они уже добрались до фонтана и тут же пустили в ход ломы, чтобы открыть выход. Стены канала были толстыми и прочными, но под напором четырех силачей и они не выдержали — уже скоро храбрецы сумели проломить небольшой лаз, через который благополучно выбрались наружу. Первым вылез Орбазан и помог остальным. Стоя во дворе, они некоторое время разглядывали ту сторону замка, которая оказалась у них прямо перед глазами, чтобы найти указанную им дверь. Они все никак не могли решить, где же та, которая им нужна, потому что если считать от правой башни, то дверей получалось вроде как на одну больше, хотя эта одна лишняя была замурована, и было неясно, учитывала ее Фатима или нет. Но Орбазан не стал долго размышлять.

— Мой добрый меч откроет мне любую дверь! — воскликнул он и направился к шестой по счету двери, не оставляя своим спутникам другого выбора, как последовать за ним.

Они взломали дверь и увидели шестерых черных рабов, которые лежали на полу и спали. Мустафа и его помощники сразу поняли, что попали не туда, и уже собрались потихоньку отступить, как вдруг в углу воздвиглась какая-то фигура и они услышали хорошо знакомый голос, который теперь отчаянно звал на помощь. Это был тот самый мерзкий карлик, еще недавно служивший у Орбазана. Рабы не успели толком очнуться, как Орбазан подскочил к старикашке, разорвал свой кушак пополам и быстро заткнул одной половиной рот крикуну, а другой — связал ему руки за спиной. После этого он принялся за рабов — некоторых из них Мустафа с товарищами уже успели связать, с остальными они справились вместе. Приступив к рабам с ножом к горлу, незваные гости стали допытываться, где находятся Нурмахаль с Мирзой, и услышали в ответ, что искать их нужно в соседних покоях. Мустафа ринулся туда и нашел Фатиму с Зораидой, которых разбудил громкий шум за стеной. Быстро собрали они свои украшения и одежду и поспешили за Мустафой. Между тем подручные Орбазана предложили пошарить тут как следует — наверняка найдется чем поживиться, но атаман запретил им и думать о грабеже.

— Не желаю, чтобы потом кто-то посмел сказать, будто Орбазан так жаден до золота, что грабит по ночам дома!

Мустафа и девушки поспешили к спасительной трубе, Орбазан же сказал, что скоро догонит их, и, дождавшись, когда они спустятся вниз, отправился вместе с одним из своих подручных за карликом, которого они затем вывели во двор. Тут они набросили ему на шею шелковый шнурок, припасенный у них для такого случая, и повесили его на верхушке колонны, украшавшей фонтан. Расправившись с подлым предателем, они спустились в трубу и последовали за Мустафой. Со слезами на глазах спасенные девушки бросились благодарить своего избавителя, благородного Орбазана, он же стал торопить их, сказав, что надо бы скорее бежать отсюда, потому что Тиули-Кос наверняка вышлет за ними погоню и будет их повсюду искать. С чувством глубокого волнения они распрощались на другой день с Орбазаном, заверив его, что все они, и Мустафа, и девушки, будут помнить о нем всегда. Вторая же Фатима, та невольница, которую освободил мой брат, отправилась, переодевшись в чужие одежды, в Балсору, чтобы оттуда первым кораблем отплыть на родину.

Скоро мои родные вернулись домой — их последнее путешествие было коротким и приятным. Мой престарелый отец чуть не умер от радости, когда увидел их всех целыми и невредимыми. Уже на следующий день он устроил большое пиршество, на которое созвал весь город. Многочисленные друзья и родственники потребовали от брата, чтобы он рассказал им во всех подробностях, что с ним было, и, слушая, не уставали дружно хвалить и его, и благородного разбойника.

Когда же брат мой закончил свой рассказ, отец поднялся и подвел к нему Зораиду.

— Снимаю с тебя мое проклятие! — торжественно провозгласил он. — В награду возьми себе в жены эту прекрасную деву, которую ты честно отвоевал! Прими мое отеческое благословение, и пусть другие берут с тебя пример, соревнуясь с тобой в братской любви, смекалке и упорстве!


Караван достиг края пустыни, и теперь путешественники наслаждались видом зеленых лугов и раскидистых деревьев с густыми кронами, радовавших взор после стольких дней, проведенных среди бесплодных песков. Караван-сарай, в котором решено было остановиться на ночлег, располагался в чудесной долине, и, хотя усталые путники не могли рассчитывать тут на особые удобства, чтобы освежиться после трудного перехода, они пребывали в превосходнейшем расположении духа и были бодры, как никогда, ибо мысль о том, что все опасности и тревоги, сопряженные с путешествием по пустыне, уже позади, веселила сердца и настраивала на благодушный лад. Мулей, самый молодой из купцов, пустился на радостях в пляс, сопровождая свой выход громким пением, и даже хмурый грек Залевк не мог удержаться от улыбки, глядя на этот его забавный танец. Закончив свои пляски и отдышавшись, Мулей вдобавок развлек товарищей одной историей, которую давно уже обещал рассказать. Это была история о маленьком Муке.


История об отрубленной руке | Сказки, рассказанные на ночь | История о маленьком Муке



Loading...