home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


II

Как только Эйлсбери-Пайк остался позади, Николас Уолтерс понял, что имел в виду Бойл, когда описывал здешнюю местность. Дорога шла в гору, и по обеим ее сторонам все чаще попадались заросшие шиповником каменные ограды, теснившиеся к самой обочине; большая их часть была разрушена, и выпавшие камни валялись тут же, у подножия стен. Затем дорога начала петлять среди холмов, минуя рощи старых деревьев, густо увитые куманикой изгороди, заброшенные поля и пастбища, — этот край действительно оказался пустынным. Время от времени Николас замечал одинокие фермы, такие древние, каких он ранее не встречал на пути из Бостона; на многих из них лежала печать безысходной тоски и запустения; впрочем, в архитектурном смысле они были Николасу весьма интересны, ибо много лет назад у него появилось хобби — делать фотографии различных зданий, а фермерские дома, расположенные недалеко от дороги, хотя и были довольно убогими, обладали любопытными элементами декора, еще не известного Николасу. На уцелевших фронтонах некоторых строений виднелись какие-то рисунки, которые вполне можно было принять за каббалистические знаки, хотя, возможно, это было и не так. То и дело попадались остатки дворовых построек — полуразрушенные навесы, коровники, амбары. Впрочем, среди заброшенных ферм иногда встречались и обжитые, ухоженные дома в окружении пастбищ со стадами скота, засеянных полей и каменистых лугов со скошенной травой. Николас ехал медленно. Само настроение, атмосфера этого края придавали ему какое-то странное очарование. Николасу казалось, что все это он уже видел раньше, когда-то очень давно; в нем словно заговорила память предков. Разумеется, память не могла перекинуть мостик из его настоящего в прошлое, ведь тогда ему было всего два года! И все же некоторые виды, пейзажи, повороты казались Николасу удивительно знакомыми. Над долинами нависали округлые холмы; леса были темными и такими густыми, словно в них ни разу не раздавался стук топора или визг пилы; на вершинах многих холмов виднелись странные, поставленные в круг высокие каменные столбы, вызывавшие в памяти древние плиты Стоунхенджа, кромлехи Девона и Корнуолла.[58] Иногда поверхность холмов разрезали глубокие овраги, через которые были переброшены грубо сколоченные деревянные мосты, а на открытых местах поблескивали воды реки Мискатоник, верховья которой, судя по дорожной карте, находились западнее Данвича, откуда река, извиваясь, протекала через долину и уходила дальше, к Аркхему. В Мискатоник вливалось множество мелких речушек и ручьев — возможно, их образовывали бившие на холмах ключи; а один раз в поле зрения Николаса сверкнул бело-голубой водопад, каскадом низвергающийся с темных склонов.

Холмы нависали над дорогой с обеих сторон, но среди них время от времени попадались просветы, за которыми виднелись болота и луга, а иногда и фермы — или то, что от них осталось. В целом ландшафт выглядел удручающе — сплошь гряды холмов с каменными нагромождениями на вершинах и жалкие, заброшенные фермы. Все здесь создавало впечатление разрыва как во времени, так и в пространстве; и если вокруг Бостона кипела и бурлила жизнь, то местность в районе Данвича казалась отделенной от него сотнями лет и громадными расстояниями.

Окружающая атмосфера действовала на Уолтерса каким-то странным образом; он и сам не мог объяснить каким. Земля, через которую он проезжал, его и притягивала, и отталкивала, и чем дальше он забирался, тем больше ему передавалось царившее вокруг настроение. Чувство, что он здесь уже был, становилось все сильнее, хотя мысли об этом вызывали у него улыбку. Уолтерс не волновался и не тревожился, ему было просто немного любопытно. Он знал, что подобные впечатления характерны для всех людей и видеть в этом какие-то предзнаменования и тайны могут лишь люди неграмотные и суеверные.

Внезапно гряда холмов закончилась, и он въехал в довольно широкую долину, где находилось селение Данвич — на противоположном берегу Мискатоника, между рекой и Круглой горой. Через реку был переброшен ветхий мост, осколок далекого прошлого, к которому явно принадлежало и все селение. Гниющие мансардные крыши, разрушенные, опустелые дома и церковь со сломанным шпилем — вот что бросилось в глаза Уолтерсу, когда он переехал через мост. Это был край полнейшей нищеты и запустения, где даже редкие мужчины и женщины, попадавшиеся ему на улицах, казалось, были источены и состарены чем-то большим, чем само время.

Остановив машину возле полуразрушенной церкви, которая, по всей видимости, использовалась в качестве магазина, Уолтерс зашел внутрь, чтобы узнать у стоявшего за прилавком угрюмого владельца дорогу к своей будущей собственности.

— Усадьба Эберата Уэйтли, — повторил хозяин магазинчика, уставившись на Николаса, при этом его рот задвигался, а толстые губы начали причмокивать, словно человек пережевывал заданный ему вопрос. — Вы — его родич, да? Родич Уэйтли?

— Мое имя Уолтерс. Я приехал из Англии.

Владелец магазина, казалось, ничего не слышал, разглядывая незнакомца с живейшим интересом и любопытством.

— Надо же, вылитый Уэйтли. Уолтерс… гм, не слыхал о таком.

— Мне нужно найти усадьбу Уэйтли, — напомнил Николас.

— Их тут полно, этих Уэйтли. Штук двадцать. Ах да, усадьба Эберата? Она заперта.

— Ничего, у меня есть ключ, — с плохо скрываемым нетерпением и даже раздражением сказал Николас, которому показалось, что хозяин магазинчика прячет насмешливую улыбку.

— Поезжайте через мост, потом направо. Там будет с полмили. Дом хорошо виден, его не пропустишь. Перед ним каменный забор до самой реки. С трех сторон — лес. Там и жил Эберат, а до него Сайрус Уэйтли, Старый Сайрус, умник, образованный… — с ухмылкой сказал хозяин и добавил: — Вот и вы не иначе как образованный, судя по одежке.

— Я учился в Оксфорде, — сказал Уолтерс.

— Не слыхал о таком, — сказал продавец и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Однако вскоре выяснилось, что это не так, — когда молодой человек уже собирался выйти на улицу, тот вновь подал голос.

— Я Тобиас Уэйтли, — сказал он. — Так что мы с вами вроде как родственники. Вы тут поосторожнее. В вашем доме никто не живет, но все равно — держите ухо востро.

Особое ударение, которое он сделал на слове «живет», как-то очень не понравилось Уолтерсу, который не отличался суеверием, но магазинчик покинул, полный самых дурных предчувствий.

Благодаря описанию Тобиаса Уэйтли найти усадьбу оказалось очень просто. Едва Николас остановил машину возле каменной изгороди и ступил на покрытую рытвинами дорогу, как стало понятно, что этот дом был построен задолго до поколения Сайруса Уэйтли. Судя по всему, возраст постройки уходил куда-то в самое начало восемнадцатого века, а ее стройные классические линии выгодно диссонировали с местными деревенскими развалюхами и фермами, тянущимися вдоль дороги от Эйлсбери-Пайк. Это было массивное деревянное строение с прочными стенами, стоящее на высоком фундаменте из коричневого известняка. Дом был полутораэтажный, при том что его центральная часть поднималась несколько выше, чем два боковых крыла. Вдоль центральной части тянулась широкая веранда; парадный вход, снабженный медным молотком, наверняка относился к эпохе королевы Анны.[59] Дверь, а также полукруглое окно над ней обрамляла витиеватая резьба, узкая по бокам и более широкая вокруг окна; это изящное украшение явственно контрастировало с ровной и гладкой поверхностью дверного полотна.

Когда-то дом был белым, но покраску уже давным-давно не обновляли, и теперь, по прошествии не одного десятилетия, он был скорее буро-коричневым. За домом виднелись надворные постройки, включая сложенную из дикого камня будку над родником, из которой вытекал ручей, устремляясь к поблескивавшему за лугом Мискатонику. Вдоль левого крыла дома, на расстоянии двух ярдов от него, тянулась аллея, которая некогда служила подъездной дорогой к надворным постройкам, однако это было давно, и она уже заросла деревцами, так что подъехать прямо к дому Уолтерс не смог и оставил машину у ограды.

Ключ из связки, которую дал ему Бойл, легко повернулся в замке входной двери. Ее слегка заклинило, и в этом не было ничего удивительного, поскольку ее вряд ли открывали со времени смерти последнего жильца — компаньона Эберата Уэйтли. Справившись наконец с дверью, Уолтерс вошел в коридор, тянущийся, вероятно, по всей длине дома, и увидел прямо перед собой еще одну дверь — двустворчатую, из красного дерева. Она также была заперта, но в связке нашелся подходящий ключ.

Как это ни странно, мародеры обошли стороной усадьбу, расположенную на значительном расстоянии от оживленной трассы; распахнув обе половинки двери, Уолтерс с изумлением увидел комнату, полностью обставленную и в прекрасном состоянии, если не считать за беспорядок тонкий слой пыли на полу и на мебели. Каким-то чудом усадьба избежала разграбления, которому, как правило, подвергались все заброшенные строения. И это при том, что здешняя старинная мебель явно превосходила ценностью многие предметы, обычно выставляемые в витринах антикварных мебельных магазинов.

Судя по всему, главная комната была центром, вокруг которого возводился весь дом. Высота до потолка здесь составляла не менее десяти футов — вот почему средняя часть дома была заметно выше крыльев. У стены напротив двери находился камин, окруженный изумительной деревянной резьбой, среди которой почти терялись выдвижной столик и висящий над ним шкафчик. Вделанная в стену труба была украшена резным орнаментом, в центре которого располагался выпуклый стеклянный круг диаметром примерно в полфута. Орнаментированный участок имел форму треугольника с вершиной, почти упирающейся в потолок.

По обеим сторонам камина и далее вдоль всех стен тянулись книжные полки, прерываемые лишь дверным проемом. Книги на них, как сразу заметил Уолтерс, были весьма старинными. Подойдя к одной из полок, он принялся разглядывать ее содержимое. Среди томов в кожаных переплетах не было ничего позднее времен Диккенса; многие из книг были написаны на латыни и других языках, помимо английского. На одной из верхних полок лежал телескоп; промежутки между ровными рядами книг занимали разные безделушки — резные изображения, статуэтки и что-то вроде древних артефактов. Посреди комнаты стоял огромный деревянный стол, на котором находились стопки бумаги, ручка и чернильница, а также несколько бухгалтерских книг. Все предметы лежали так, словно тот, кто оставил их на столе, только что вышел и собирался вскоре вернуться.

Раздумывая о том, какой бухгалтерией мог заниматься последний обитатель дома, Николас взял одну из книг и принялся ее перелистывать. Никаких счетов в ней не было, это он заметил сразу; страницы были испещрены красивым, но очень мелким почерком, таким мелким, что в одном промежутке между линейками умещались две строки текста. Николас прочел одну из записей: «…забрал мальчика и ушел, не сказав ни слова; впрочем, это не имеет значения; они узнают, куда он ушел…» Раскрыв более старую книгу, он прочитал: «Несомненно, она ушла, и Уилбур расскажет об этом, если захочет; огни на Часовом холме, и козодои кричат всю ночь, как тогда, когда умер Старик». Наличие точных дат указывало, что эти книги были чем-то вроде дневника. Захлопнув книгу, Николас взглянул в сторону и только в этот момент неожиданно уловил тихий звук, который все это время присутствовал в комнате и который он только теперь распознал. Это было тиканье часов.

Часы! Идущие часы в доме, где никто не жил вот уже три года. Николас не верил своим ушам. Должно быть, кто-то все-таки проник сюда и завел часы. Оглянувшись по сторонам, он увидел рядом с дверью альков, в котором стояли необычные, явно штучной работы часы высотой почти в три фута. Циферблат часов был покрыт странными рисунками, изображавшими свернувшихся в кольца змей и каких-то причудливых тварей, один только вид которых вызвал в нем почти панический, до боли знакомый страх, словно где-то в глубине его памяти среди смутных воспоминаний детства проснулось одно, позволившее ему вспомнить то, что он уже видел — и не на рисунке, а в действительности. Как зачарованный, разглядывал он циферблат, пока наконец не понял, что стрелки часов показывают нечто большее, нежели просто время, ибо за цифрами и буквами скрывались не только часы и минуты. И не только дни.

С трудом оторвав взгляд от часов, Уолтерс вышел из комнаты. Нужно было осмотреть весь дом. Но если он и надеялся найти еще что-нибудь удивительное, то надежды не оправдались, поскольку остальная часть дома оказалась самой обыкновенной — череда простых, скудно обставленных комнат. Две спальни, кухня, буфетная, столовая, кладовка и, на самом верху, под крышей, три комнатушки, похожие на кладовки, и четвертая, скорее всего, спальня. Комнаты на втором этаже, между которыми вклинивались скаты крыши, были очень уютными, и в каждой — по одному мансардному окну, отчего они казались еще просторнее, поскольку окна были особыми, повторяющими форму фронтона, — архитектурный прием, доселе неизвестный Николасу.

Он решил, что нужно обязательно сфотографировать дом, чтобы добавить его к своей обширной коллекции; архитектурные детали фронтона и мансардных окон были поистине уникальны. Кроме того, в доме находились и другие крайне интересные архитектурные изыски, которые нужно было поскорее запечатлеть на пленку, пока солнце не скрылось за горизонтом и дом не оказался в тени деревьев.

Спустившись по узкой лестнице на первый этаж, Николас подошел к машине, вытащил оттуда все необходимое и приготовился к фотосъемке. Начал он с наружного вида, сфотографировав дом со всех сторон и уделив особое внимание мансардным окнам; затем вошел внутрь и сфотографировал центральную комнату, включая часы с их странным циферблатом и стеклянное украшение над камином, чтобы в будущем ничего не забыть.

День уже близился к концу, и Николасу пришлось задуматься над вопросом, искать ли ночлег где-нибудь поблизости или провести ночь в этом доме. Поскольку во всех комнатах было чисто, Николас пришел к выводу, что искать пристанища в другом месте было бы глупо и, следовательно, ночь он проведет в уютной спальне на втором этаже. Сказано — сделано. Перенеся в дом багаж, он решил запастись продуктами — такими, что не требуют долгой возни, вроде галет, крекеров, может быть, хлопьев, молока, хлеба и масла, ну и немного фруктов, если найдутся, и еще сыра, — поскольку в этом захолустье он не видел ничего похожего на кафе или закусочную, не говоря уже о ресторане, в котором местные жители, судя по всему, не нуждались. Кроме того, ему понадобится заправка для керосиновых ламп, которые он нашел в буфетной, — если, конечно, не зажигать вместо них свечи, расставленные по всем комнатам.

Значит, придется съездить в Данвич. При мысли об этом Николас почувствовал, что ему почему-то очень хочется вернуться в свой дом еще засветло. Поэтому, заперев двери, он без промедления тронулся в путь.

Когда Николас поднялся по ступенькам магазинчика, на мрачном лице Тобиаса Уэйтли появилось выражение, ясно говорившее: «Так я и знал». Николаса это немного смутило; Тобиас как будто ожидал его возвращения, вот только почему?

— Мне нужно немного продуктов и керосин, — на одном дыхании выпалил Уолтерс и, не давая Тобиасу опомниться, быстро перечислил все, что собирался купить.

Уэйтли застыл на месте, глядя на Уолтерса во все глаза и, по-видимому, о чем-то размышляя.

— Так вы что, остаетесь? — спросил он наконец.

— На эту ночь наверняка, — ответил Уолтерс. — А может быть, и дольше. Пока не решу, что делать с собственностью.

— Что делать? — с нескрываемым изумлением повторил Уэйтли.

— Возможно, выставлю ее на продажу.

Уэйтли взглянул на него, как на сумасшедшего.

— Да этот дом не купят даже Уэйтли. Те из Уэйтли, которые образованные, так они про него и слышать не хотят, а остальные — те и свои-то дома кое-как содержат. Нет, вам придется подыскивать кого-нибудь со стороны.

Все это он произнес с таким видом, словно саму возможность продажи не стоило даже и обсуждать; это несколько разозлило Уолтерса, который довольно резко заметил:

— Я и сам со стороны.

Уэйтли издал отрывистый лай, который, по всей видимости, означал иронический смех.

— Ну еще бы! Вы тут надолго не задержитесь, помяните мое слово. Нет, вы свой дом продавайте где-нибудь в Спрингфилде, или Аркхеме, или даже Бостоне, а здесь покупателей нет.

— Дом в прекрасном состоянии, мистер Уэйтли.

Тот ответил Николасу яростным взглядом.

— А вы спрашивали себя почему? Там никто не жил с тех пор, как помер Инкрис. Туда никто даже близко не подходил. Уже три года. Слушай, кузен, я и сам туда не сунусь — даже просто затем, чтоб доставить тебе продукты.

— Там все было крепко заперто, — в некотором замешательстве произнес Уолтерс, — так что почему бы дому не быть целехоньким? И вообще, три года — это недолгий срок. Эберат Уэйтли умер семь лет назад. А кто такой этот Инкрис?

— Инкрис Браун, так, говорят, его звали, — ответил Уэйтли. — Знать не знаю, кем — или чем — он был. — При этом он бросил на Николаса жесткий, вызывающий взгляд. — И откуда пришел, тоже не знаю. Он принадлежал Эберату.

«Как странно он выражается», — подумал Уолтерс.

— Просто однажды появился, и все тут. И остался. Ходил за Эбератом, как собака. А потом вдруг исчез. Говорили, что помер.

— Кто же его хоронил?

— А никто, — грубо отрезал Уэйтли.

Уолтерс с удивлением осознал, что Тобиас Уэйтли почему-то относится к нему пренебрежительно, словно Николас не знает чего-то такого, что знать просто обязан. Это было крайне неприятно, поскольку Уэйтли, этот деревенский болван с образованием не выше начальной школы, смотрел на Николаса с плохо скрываемым презрением, крайне раздражавшим молодого человека, — и это было отнюдь не традиционное презрение дремучего невежды к образованным людям, а нечто совсем иное. Уолтерс был и озадачен, и разгневан; впрочем, его гнев начал улетучиваться по мере того, как росло недоумение; а Уэйтли все говорил и говорил, наполняя свою речь загадочными намеками и время от времени чуть ли не с надеждой поглядывая на Уолтерса, словно пытался уловить в нем хоть какой-то признак понимания и тем самым разоблачить его как притворщика.

Уолтерс слушал его со все возрастающим интересом. Из слов Тобиаса становилось ясно, что Эберат Уэйтли, хотя и считался «образованным», был тем не менее изгоем среди всех остальных Уэйтли — как образованных, так и невежд. Что же касается Инкриса Брауна, то он считался темной и подозрительной личностью. Уэйтли описал его как тощего смуглокожего типа с черными глазами и костлявыми руками.

— …Никто не видел, чтобы он ел, и он никогда не приходил за едой после смерти Эберата, однако у нас вечно куры пропадали, а еще один раз свинья пропала и потом две коровы… И люди всякое про то болтали…

В конечном итоге все, что услышал Уолтерс об Инкрисе Брауне, можно было свести к следующему: его ненавидели, боялись и старательно избегали. Впрочем, он и сам редко показывался на людях; жители Данвича проявляли к Брауну нечто значительно большее, чем обычная неприязнь к чужаку, как это нередко случается в глухих деревнях. Да, но что именно скрывалось за осторожными, а иногда и прямыми взглядами, которые Тобиас бросал на своего собеседника? Какую реакцию он ожидал увидеть? После этой беседы у Уолтерса возникло странное ощущение, словно от него не просто ждут определенной реакции, но он, ни много ни мало, обязан поступить именно так, как от него ожидают.

Это ощущение не покидало Уолтерса на всем пути от Данвича и только усилилось к моменту, когда он остановил машину перед своим домом в лесу.


предыдущая глава | Таящийся у порога. Сборник | cледующая глава



Loading...