home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 44

Под белым покрывалом зимы крошечные подснежники разворачивают свои стойкие зеленые листочки. На тех участках, где снег растаял, они уже тянут к солнцу цветы-колокольчики. Вскоре острые стрелки игривых нарциссов пробьются сквозь замерзшую землю. На Пасху желтые трубы их цветков с волнистыми краями провозгласят ежегодную победу весны над зимой.

Закутавшись в плащ отца, и согреваясь изнутри теплом младенца, я не чувствую холода. Несмотря на тяжелый живот, шаги мои легки, меня поддерживает новая надежда. Теперь все монахини знают мою тайну. Они проголосовали на общем собрании и решили, что я могу остаться у них. Теперь нет причины прятать свою неуклюжую фигуру.

Мать Эрментруда вызвала меня и кратко сообщила об их решении.

– Приближается время родов, и ты нуждаешься в помощи, поэтому мы тебе поможем. Изабель подтвердила твою порядочность, хотя теперь уже не имеет значения, замужем ты или нет.

В ее тоне нет обычного тепла. Она не просит меня открыться ей.

– Я могу лишь смиренно поблагодарить вас и попросить прощения за то, что не сказала правду. Когда-нибудь вы поймете, почему.

– Что есть правда, Офелия? – В ответ я лишь пожала плечами, не понимая, что она хочет услышать от меня. – Правда то, что тебя освободит, – отвечает настоятельница сама на свой вопрос. Потом кивает и заканчивает нашу напряженную встречу.

Я остро чувствую ее разочарование во мне. Когда я спрашиваю Изабель, считает ли мать Эрментруда меня грешницей, она не отвечает прямо.

– Возможно, тебе следовало открыть свою тайну раньше и довериться ее милосердию.

Я знаю, что Изабель права, и поэтому ее слова еще больше ранят меня. Потом Анжелина спрашивает, почему у меня такой удрученный вид.

– Мать Эрментруда сердита на меня за то, что я ее обманула. Боюсь, она не хочет, чтобы я здесь оставалась, – отвечаю я, стараясь сдержать слезы.

– Ах, беременные женщины часто без причины расстраиваются только потому, что беременны! Я это знаю, потому что и сама была в их числе, – говорит Анжелина, похлопав меня по руке. Потом прибавляет, более резко: – Будь благоразумной, Офелия. Мать Эрментруда не отошлет тебя прочь, ведь кто тогда будет заниматься нашими болезнями и недомоганиями?

Ее слова утешают меня, как и сестры, которые улыбаются мне добрыми улыбками и благословляют, проходя мимо. Только Маргерита меня избегает. Она старается не встречаться со мной взглядом, и крестится, когда мы встречаемся на ходу, будто боится заразиться. Изабель заботится обо мне, как сестра, которая готовится стать тетушкой. Когда рядом никого нет, она кладет ладони на мой живот и смеется от восторга, когда чувствует движения младенца.

Мы никогда не говорим о том, что произойдет после его рождения.

Пока я еще в силах, я занимаюсь лечением, толку листья руты для растираний больных суставов и ставлю припарки для очищения легких. Благодаря своей работе я верну доверие матери Эрментруды.

– Хвала Господу и спасибо тебе, Офелия! – однажды восклицает Анжелина. – Мои нарывы зажили. Но сейчас, во время поста, я должна найти какую-нибудь новую болезнь, от которой буду страдать. – Она щиплет меня за щеку и идет дальше.

Пост – это время покаяния, время страдать от горя до прихода радостной Пасхи. Несмотря на то, что я соблюдаю правила и распорядок монастыря, Анжелина не позволяет мне воздерживаться от мяса, как все остальные сестры. Она настаивает, что мне необходимо хорошее питание. Поэтому я не голодаю, ем досыта. Но я чувствую вину за свою сытость, потому что Тереза опять отказывается принимать пищу. Она слишком ослабела, и не может работать в прачечной. Теперь я грею и таскаю тяжелые ведра с водой, помешиваю мыльное варево, поднимаю пропитанную водой одежду и несу прополаскивать, а потом развешиваю ее для просушки. Тереза складывает белье, часто делая перерывы, чтобы дать отдых слабым рукам.

– Почему я больше не получаю благословения кровью Иисуса? – спрашивает она, с отчаянием глядя на свои ладони. На руки, которые раньше кровоточили от тяжелой работы, а теперь зажили.

Я ничего не отвечаю, потому что у меня нет слов, которые ее бы утешили.

На следующий день я вижу среди отправленной в стирку одежды ночную сорочку Терезы, испачканную кровью. Я приношу ей чистую сорочку и помогаю переодеться. На ее спине я замечаю кровавые полосы и шрамы. Как я и подозревала, она стегала себя веревкой, пытаясь очиститься от греха. Мать Эрментруда не одобряет этого старинного способа покаяния, однако, некоторые из старых монахинь его все еще практикуют. Интересно, откуда Тереза берет силы, чтобы себя стегать. Жалость и гнев охватывают меня.

– Зачем ты так истязаешь себя? – спрашиваю я ее, стараясь не отпрянуть от этой разорванной, сочащейся кровью плоти.

– Если я буду умерщвлять свое тело, то достигну единения с Христом, который в своих страданиях и в смерти стал единым целым со всем человечеством, – отвечает Тереза.

– Я не думаю, что Бог желает страданий для сотворенных им людей. – Я пытаюсь спорить с Терезой, но ее веру не поколебать моими доводами.

С окровавленной, изрезанной спиной, Тереза засыпает, стоя на коленях, уткнувшись лицом в кровать. Тогда я смазываю ее истерзанное тело маслом. Я зову Анжелину и мать Эрментруду, чтобы они помогли приподнять ее исхудавшее тело, и пока они поддерживают ее голову, я вливаю ей в рот струйку бульона.

– Она хочет умереть. Какое безумие овладело ею? Какое горе заставляет ее лишить себя жизни? – умоляющим тоном спрашиваю я мать Эрментруду. Я вспоминаю отчаяние Гамлета, от которого я не в силах была его исцелить. Я не должна позволить Терезе уничтожить свою жизнь. – Я пытаюсь ее вылечить, а она постоянно мне сопротивляется!

– Успокойся, Офелия! Мы должны молиться, чтобы к ней вернулось здоровье, – отвечает мать Эрментруда с печальным лицом.

На еженедельной мессе священник поднимает тонкий ломтик хлеба и произносит слова: «Это тело Христово». Я думаю о Терезе, легкой, как пресный хлеб, и смотрю на свое собственное тело, несущее груз двух жизней. Я боюсь боли, боюсь мучений, которые могут даже привести к гибели, во время родов. Вот почему я хожу в церковь. Вот почему я выполняю обряд Причащения. Несмотря на то, что мать Эрментруда знает о моих сомнениях, она мне это позволяет. Мой живот уже большой, и я осторожно поднимаюсь по лестнице к перилам. Когда отец Альфонс видит меня, он краснеет до самых корней своих редких волос вокруг тонзуры. Я протягиваю к нему сложенные ладони, но он не хочет давать мне хлеб. Я жду и не желаю уходить.

– Когда Елизавета носила ребенка, она навестила свою родственницу Марию, которая носила во чреве Христа. И ее не прогнали, – говорю я тихим, скромным голосом. Изабель только вчера прочла мне эту историю из Евангелия.

– Воистину, ты не Святая Елизавета. И уж конечно ты не пресвятая Дева Мария! – шепотом отвечает священник, и его шипение разносится по всей церкви.

– Бог милосерден, а вы нет, – отвечаю я, глядя прямо в его слезящиеся глаза – Кто вы такой, чтобы отказывать мне в его милости? – Я удивляю даже саму себя, осмеливаясь спорить со священником во время мессы. Пять месяцев жизни в монастыре, в каком-то смысле, улучшили мое образование, хоть и не прибавили покорности.

Священник настолько ошеломлен, что не может ответить. Он отводит взгляд, сует мне в руку хлеб и отшатывается от меня, словно прикоснулся к огню. Я его пугаю, как сумасшедшая пугает тех, что считает себя психически здоровыми.

После службы я останавливаю отца Альфонса, когда он поспешно выходит из церкви.

– Пожалуйста, я прошу вас причастить нашу служанку, Терезу. У нее лихорадка, и она слишком слаба, чтобы прийти в церковь.

– Мне нужно идти, я спешу, – говорит он, не соглашаясь остановиться.

– Вы должны спешить к ней, чтобы принести к ней Христа, – говорю я, повышая голос от негодования. Он не в состоянии оспорить это, и идет за мной в келью Терезы. Я наблюдаю, как он кладет тонкую облатку в ее сухие губы и подносит ей чашу, что-то бормоча по-латыни. Я удивляюсь, что крошка хлеба на языке наполняет Терезу заметной радостью. Капли красного вина во рту вливают энергию в ее хрупкое тело, и, кажется, унимают боль. Ее лоб под моей рукой становится прохладным, а дыхание легким. У меня появляется надежда, что она еще может выздороветь.

Я каждый день начинаю проводить много часов возле Терезы, так как мой груз стал слишком большим, и мне тяжело его носить. Когда Тереза не спит, я ей читаю; когда засыпает, я тоже отдыхаю. В это зимнее утро по монастырю разносится слух. Подобно тому, как испуганная птица пугает людей, одного за другим, эта новость будоражит и служанок, и монахинь. Ее передают шепотом те, кто спешит в церковь, и она переходит от одной сестры к другой вместе с хлебом и сыром во время полуденной трапезы.

На общем собрании в тот вечер слух подтверждается. Мать-настоятельница сообщает нам, что граф Дуруфль едет в монастырь. Он узнал, что одна из обитательниц беременна. Кто ему сообщил, эконом или священник? Или Маргерита? Нет, даже она выглядит бледной и испуганной. Говорят, что Дуруфль в ярости, потому что под угрозой репутация монастыря. Он грозится лишить нас своего покровительства и заставить монастырь закрыть двери.

Еще худшая новость – он едет не один. Вместе с ним приезжает епископ Гарамонд, а в его власти осуществить все, чего пожелает Дуруфль.


Глава 43 | Мое имя Офелия | Глава 45



Loading...