home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 45

Нельзя ждать слов утешения или ободрения, так как мать Эрментруда приказала мне хранить молчание и молиться в одиночестве. «Защити меня от зла, сейчас и в час моей смерти». Эта мольба постоянно звучит в моих мыслях, как будто она может помешать приезду графа и его епископа. Когда я засыпаю, все мои страхи смешиваются во сне. Эдмунд гонится за мной с кинжалом в руке. Я чувствую горячее дыхание на своей шее, ощущаю его руки на моей груди, но ноги мои прикованы к тяжелым камням, и я не могу двигаться. Стеклянный флакон разбивается об пол, из него выливается густая кровь, которая образует пятно в форме ухмыляющейся мертвой головы. Висящая на стене шпалера раздувается, словно под напором ветра, и из-за нее выбегает тварь с лицом моего отца. Голос Гамлета кричит: «Что это, крыса?», и его смех эхом разносится по большому залу. Затем меня будит звон колоколов, но я не испытываю облегчения, проснувшись в Сент-Эмильоне. Мое убежище вдруг превратилось в тюрьму, где я жду суда, который может вынести приговор не только мне, но и матери Эрментруде, и всем сестрам.

Когда бледное, но упрямое солнце рассеивает серый утренний туман, приезжают граф Дуруфль и епископ. Я слышу стук конских копыт, но у меня нет ни сил, ни желания выглянуть в окно. Обычных церемоний в честь приезда епископа не будет, потому что он прибыл не ради праздника. Тяжелая тишина, полная скорее страха, чем почтительности, наполняет монастырь.

Мне горько думать, что я навлекла позор на этот монастырь, который дал мне кров, что из-за моих неразумных деяний Сент-Эмильон может погибнуть. Я положусь на милость епископа и буду настаивать, что я безгрешна. Но вынудят ли меня рассказать мою историю? Куда я пойду, если епископ прикажет матери Эрментруде отослать меня прочь? В моем положении и в такой холод я наверняка погибну. Кинжал убийцы, море, грозившее утопить меня, яд и лихорадка – всех этих опасностей я избежала во время бегства из Эльсинора. Неужели мстительная Смерть теперь заберет мою жизнь и жизнь моего ребенка тоже?

Эти мрачные мысли прерывает Изабель, которая пришла, чтобы проводить меня в комнату для собраний, где меня будет допрашивать епископ. При мысли, что я потеряю эту подругу, меня захлестывает сожаление.

– Дорогая Изабель, прости меня за все произошедшее. Я постараюсь…

– Молчи! Не бойся. Епископ – хороший человек; просто будь покорной перед ним. Но берегись Дуруфля, потому что он обладает властью. И помни слова псалма: «Господь поднимает поверженных… Он примет странников, сирот и вдов». Какое обещание может быть надежнее? – говорит она, сжимая мою руку, ей очень хочется меня утешить.

Даже Маргерита выражает готовность пожалеть меня, она чуть наклоняет голову, когда я иду мимо нее в комнату, где мать Эрментруда занимается делами монастыря за столом, заваленным книгами и бумагами, связанными в аккуратные стопки. На окружающих меня панелях вырезаны фигуры ангелов и апостолов. Если бы только эти деревянные фигуры могли ожить и заступиться за меня!

Маргерита входит вслед за мной и садится за аналой у окна. Конечно, ведь она – секретарь, она должна вести запись процедуры. Как мне не хочется, чтобы она стала свидетельницей моего позора!

В дубовом кресле с подлокотниками, как у трона, сидит епископ. Мать Эрментруда стоит по левую руку от него, граф Дуруфль – по правую. У графа лицо с резкими чертами и носом, похожим на клюв ястреба. Его черные глаза смотрят на меня так, будто я – дьявол во плоти. Он одет в строгий дублет из черного атласа и рейтузы. Перо на его шляпе – единственная вещь, которая не застыла неподвижно. Оно дрожит при каждом его движении. У графа короткие, кривые ноги, и он не намного выше меня ростом.

Мать Эрментруда стоит, сложив руки, лицо не выдает ее мыслей. Останется ли она моей наставницей в этом деле, или долг и послушание заставят ее встать на сторону епископа? Я решаю, что лучше придержать язык, чем сказать неправду.

Украдкой бросаю взгляд на епископа Гарамонда. Он держит на коленях свою митру, обнажив голову с красивыми серебристыми волосами. Его посох прислонен к креслу. Епископ одет в красную мантию с рукавами, отороченными мехом. Опомнившись, я опускаюсь на колени и целую тяжелый перстень с драгоценным камнем, сжимающий его толстый палец. Я не смею посмотреть ему в лицо.

– Как твое имя, дитя?

– Меня зовут Офелией.

– Вы видите по ее одежде, что она не давала никаких обетов, – замечает мать-настоятельница. Прикоснувшись к моей голове, она обращает внимание епископа на мой простой головной платок. Монахини носят более длинный плат.

Но епископ Гарамонд не смотрит на мое лицо.

– Ее фигура говорит мне о том, что она очень скоро должна разрешиться от бремени, – говорит он, задумчиво хмурясь. – Когда она явилась сюда?

Я понимаю, о чем он думает: есть монастыри, куда мужчин – даже монахов и священников – допускают в качестве гостей, и монахини теряют целомудрие.

Без колебаний мать Эрментруда отвечает:

– В конце октября. В день праздника Святых Симона и Иуды. – Неужели я слышу в ее голосе намек на негодование?

Сейчас конец марта. Епископ должен понимать, что я не могла зачать ребенка в Сент-Эмильоне.

– Она несколько месяцев провела среди сестер, выставляя напоказ свидетельство своего грязного распутства! – восклицает Дуруфль с явным отвращением.

Мое лицо краснеет от сдерживаемой ярости. Я не могу промолчать, несмотря на принятое решение.

– Я не распутница, ваша милость, я честная женщина. Мой муж умер.

Я бросаю взгляд на мать Эрментруду, чтобы проверить, верит ли она мне. Но она лишь слегка хмурится, будто предостерегает меня, потому что знает о моей склонности к бурным возражениям. Я не разочарую ее снова.

– Ха! Что еще ей говорить? – голос Дуруфля похож на лай, он полон насмешки и недоверия. – Тогда скажи, кто был твоим мужем, девушка?

Я бы не рассказала историю моей любви этому жестокосердному врагу, даже если бы он сжимал в тисках мои пальцы и угрожал оторвать мне руки и ноги на большом колесе!

– Я вам не скажу.

– Видите! Она лжет, без сомнения, – кричит Дуруфль.

Мать Эрментруда смотрит на графа с явной неприязнью, а епископ Гарамонд поднимает руку, призывая его замолчать.

– Она исповедалась в своих грехах и раскаялась? – спрашивает он.

– Это, ваше преосвященство, дело ее совести, – отвечает мать-настоятельница.

Я не ходила на исповедь к отцу Альфонсу, и мать Эрментруда знает это. Она понимает мою душу и ее трудности. Не священник, а мать-настоятельница должна быть моим исповедником. Почему я не рассказала ей все, когда она готова была меня выслушать и простить?

Епископ смотрит на меня, постукивая пальцем по своей щеке.

– Каков ее образ жизни здесь? – спрашивает он.

– Офелия молится и причащается вместе с нами, она соблюдает правила нашей общины. Проявляет милосердие ко всем, покорность и любовь к труду, – отвечает мать Эрментруда.

– Как мы можем быть уверены, что она вас не обманывает? – перебивает ее Дуруфль. Жестокое выражение его лица соответствует его несгибаемой фигуре. – Несомненно, она сбежала из другого монастыря. Поэтому не хочет вам сказать, откуда пришла и как оказалась в таком положении. Как и назвать имя своего выдуманного мужа. – Граф с издевкой выплевывает эти слова.

– Она приехала к нам слабой и больной телом и душой. Она просила нашей защиты. Привезла с собой кошелек со щедрым пожертвованием. Теперь она работает у нас в качестве лекаря и целительницы, – говорит мать-настоятельница тоном человека, терпеливо объясняющего что-то ребенку.

– Колдовство, можете быть уверены. Она и та служанка – та прачка низкого происхождения – наверняка замыслили какое-то злодеяние, – ворчит Дуруфль.

И опять я вынуждена заговорить, несмотря на то, что мои слова могут быть опасными для меня.

– Тереза любит Господа нашего всем сердцем. Однако страдает от изнурительной болезни, которую я лечу растениями, которыми обеспечил нас Создатель. Называть это колдовством – все равно, что нанести оскорбление Господу, – говорю я, дрожа всем телом от тех усилий, которых потребовали эти слова. Мать Эрментруда сжимает мое плечо, то ли для того, чтобы успокоить меня, то ли приказывая мне молчать.

– Я вижу, что у нее страстная натура. Несомненно, она продолжает лгать, – настаивает Дуруфль. – Ее следует изгнать, как падшую женщину, которой она, несомненно, является.

– Закон Христа и правила Бенедикта требуют от нас дать ей приют, – возражает епископ Гарамонд. – Но они не позволяют нам попустительствовать аморальному поведению…

– Ваш долг его заклеймить, ваше преосвященство, – перебивает епископа Дуруфль. Перо на его шляпе дрожит от ярости. – Зло – это зараза, которая распространяется при контакте. Надо вырвать его с корнем здесь, у самого источника! – Он топает ногой, подкрепляя свои слова, потом прибавляет тихим, льстивым голосом: – Это грязное дело марает доброе имя моей семьи. Я вам говорю, оно наносит вред этому монастырю.

Епископ Гарамонд молчит, возможно, обдумывает эту угрозу. Я осмеливаюсь взглянуть на его лицо, и даже прямо в его глаза. Они серые и тревожные, похожи на затянутое тучами небо, но в них нет ничего недоброго. В тишине я слышу скрип пера Маргериты.

– Скажи мне, откуда ты пришла и кто отец твоего ребенка, – приказывает епископ мне, но голос у него добрый. Все ждут моего ответа. Скрип пера Маргериты прекращается; она тоже ждет.

Изабель сказала мне, что епископ – хороший человек. Когда она давала свои обеты, он руководил церемонией и, как нежный отец, выдавал ее замуж за Христа. Если я не могу доверять этому доброму на вид епископу, кому из мужчин я могу доверять?

– Ничего плохого не случится ни с тобой, ни с твоим ребенком. Говори, – настаивает он.

Как он может давать такое обещание? Никто на свете не в силах обеспечить нам безопасность. Пусть Клавдий больше не может достать меня, Эдмунд, возможно, все еще жив. А король Фортинбрас не будет союзником ни мне, ни моему ребенку. А больше всего я не доверяю могущественному и мстительному Дуруфлю.

Я отвечаю епископу словами из псалма, который, я уверена, ему известен:

– «Больше я не стану доверять князьям».

Меня охватывает странное чувство, в глазах темнеет. Ноги мои подгибаются, и, помимо своей воли, я опускаюсь на колени. Не Бог ли поражает меня за то, что я не повинуюсь его представителю на земле?

Епископ Гарамонд тяжело вздыхает. Дуруфль издает звук, напоминающий зубовный скрежет. Мать-настоятельница подходит ко мне, ее сильные руки поддерживают меня, чтобы я не упала навзничь.

Через несколько мгновений епископ Гарамонд объявляет:

– Она может остаться с вами до тех пор, пока не родит ребенка. А тем временем мы наведем справки и выясним правду. – Его голос звучит устало.

– Ваше преосвященство, я вынужден протестовать… – шипит Дуруфль, но епископ обрывает его, он стучит об пол посохом, подтверждая окончательность своего решения. Один, два, три раза. Этот звук громким эхом отражается от деревянных панелей стен. Затем я чувствую ладонь епископа на своей голове, он шепчет молитву на латыни. С помощью матери Эрментруды я поднимаюсь, чтобы уйти, но меня пронзает боль, которая охватывает весь мой живот, и я кричу, призывая на помощь.


Глава 44 | Мое имя Офелия | Глава 47



Loading...