home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 47

Сейчас апрель, идут теплые проливные дожди, которые омывают каждый корень и набухающие почки всех растений в природе. Расцвели желтые нарциссы, и крокусы расстилают свои ковры из крошечных пурпурно-белых цветочков. Мой сын Гамлет такой же новенький и так же полон чудес, как эта весна. Изабель говорит, что когда монахини узнали его имя, они зарыдали от удивления и радости.

– Это не обычный ребенок, а принц! Он принесет мир! – даже воскликнула сестра Лючия.

Вскоре мать Эрментруда отправит сообщение о его рождении епископу, который примет решение насчет нашего будущего, но пока мой восторг от Гамлета сильнее всякого страха.

Однако каждая радость на земле омрачена печалью. Уже много недель Тереза слишком слаба, чтобы подняться с постели. Завтра праздник Воскресения Христа, и пока монахини молятся на Всенощной в церкви, я дежурю у постели Терезы. Она не в себе, и не узнает меня. Теперь очертания ее черепа ясно видны сквозь кожу на лице, что предвещает смерть. Она бормочет нечто бессвязное и перебирает простыни тонкими, как косточки, пальцами. Ее ослабевшее тело отвергает даже крошку хлеба, даже каплю воды.

Болезнь Терезы придавила монастырь, как тяжелое одеяло, наброшенное на зеленый весенний ковер. Те сестры, которые порицали ее набожность, стыдятся, что отвернулись от нее. На вытянувшемся лице матери Эрментруды я читаю раскаяние, потому что она не поддержала Терезу в ее желании стать монахиней. Лишенная дара речи и сознания, умирающая женщина служит нам всем укором. То, что я не смогла заставить ее поесть, наполняет меня печалью в те самые моменты, когда я радуюсь, видя, как мой мальчик поправляется от моего молока. Я подвела Терезу, и она вскоре умрет.

Будто во сне наяву я слышу голоса ангелов. Неужели ангелы рая пришли забрать мою пациентку? Я открываю глаза и вижу, что свеча догорела, исчез луч света, который разгонял темноту. Но Тереза еще дышит, она спит.

Пение звучит снова, и я понимаю, что началась пасхальная заутреня. Я беру на руки маленького Гамлета из тростниковой колыбели. Непрерывное пение направляет мои усталые шаги, ноги сами знают, куда идти, несмотря на темноту, они несут меня в церковь. В нефе стоят или сидят на ковриках и скамьях десятки деревенских жителей. Они поднялись до рассвета и шли в темноте, чтобы принять участие в этом ежегодном представлении. Свечи в храме освещают торжественные лица монахинь. Кресты накрыты черной тканью, что символизирует смерть Христа. Зрители ждут, предвкушая грандиозный спектакль.

Наконец, представление начинается. Мать Эрментруда, в отделанной золотом ризе, посылает трех Марий к гробнице Иисуса, большому камню, который накануне притащили в храм. Женщины, роль которых исполняют Анжелина, Маргерита и Изабель, оплакивают смерть Спасителя, они поют, поднимая руки красноречивыми жестами в виде арки. Затем они видят ангела, роль которого исполняет сын фермера в тунике, покрытой гусиными перьями. Он несет ящик, украшенный драгоценными камнями, и когда он открывает крышку, то поднимает глаза к небу, и это означает, что ящик пуст. Радуясь тому, что их Господь вознесся, они несут эту весть монахиням, сидящим на хорах.

Затем входит деревенский священник, одетый в коричневую накидку и с лопатой в руках, как наш предок Адам. Маргерита, изображающая Марию Магдалину, падает на колени, ибо узнает воскресшего Христа. Ее чистый, нежный голос радостно взмывает вверх, когда она поет о своей любви.

Эта пьеса совсем не похожа на те постановки, которые я видела при дворе Эльсинора. Здесь все непритворное, нет ничего фальшивого или неискреннего. Воздетые руки монахинь, их торжественная поступь, их сияющие лица выражают надежду и серьезную веру. Они играют правду, правду, которая способна посрамить всю человеческую фальшь и обман.

Гамлет начинает плакать у меня на руках, он пытается вырваться из своих пеленок. Я прикладываю его к груди и накрываю своей накидкой. Там он довольно сосет, будто пчела, забравшаяся в глубину цветка.

Монахини поют и несут свечи, они покидают хоры и следуют за священником в склеп. Торжественное пение доносится сквозь пол. Потом я слышу, как нарастает каденция радости, и кажется, что от нее дрожат скамьи, стены и окна.

– Christus resurgens, Христос воскрес, – поют монахини, появляясь снова в нефе со свечами. – Христос победил тьму и смерть. – Священник держит плоский круглый хлеб на серебряном блюде, символ тела Христова. В этот момент лучи восходящего солнца падают на «розовое окно» над алтарем, и храм заливает синий, красный и золотистый свет. Солнечные лучи сверкают на серебре, и по нашим лицам бегут вспышки света. Прихожане ахают, словно невидимые мехи вдувают в них дыхание жизни. Ошеломленная ярким светом, я кланяюсь и прижимаю к себе Гамлета, как будто он – сам Христос, и мне вернули всех потерянных мной любимых людей.

Представление закончено, народ толпой покидает церковь, монахини выходят из нее молчаливой чередой. Не желая будить спящего Гамлета, я остаюсь внутри. Меняющиеся световые узоры погружают меня в транс. Потом ужасная усталость одолевает меня, и я проваливаюсь в сон без сновидений на устланном тростником полу церкви. Когда я снова открываю глаза, то вижу перед собой серьезное личико Гамлета, вцепившегося пальчиками мне в волосы. Меня наполняет надежда и уверенность, что Тереза оживет. Мысленно я вижу, как она садится и пьет бульон, и ее глаза снова ярко блестят.

Я спешу в келью Терезы, с Гамлетом в корзинке. Там собрались все три Марии. Изабель промокает губкой лоб Терезы, а Маргерита держит бесполезную ложку. Анжелина молится, сидя на табурете. Тереза лежит, вытянувшись под одеялом, точно так, как я ее оставила.

– Ей не лучше? – спрашиваю я в отчаянии.

– Я молилась о пасхальном чуде, – отвечает Изабель. – Но Господь судит иначе.

– Она открывает глаза только для того, чтобы позвать Бога, как потерявшийся ребенок. Она нас не видит, – говорит Маргерита. Слезы сверкают в ее зеленых глазах, как лед, растаявший на солнце.

Я чувствую себя обманутой недавно вспыхнувшей надеждой. Горькая правда в том, что Тереза умрет, может быть, в этот пасхальный день.

– Почему Бог не хочет ее спасти? Он вернул к жизни своего сына, который умер. Почему он не может поднять больную женщину с ее постели? – Я смотрю на лица сестер, не пытаясь скрыть от них отчаяние. Они тоже горюют, и у них нет ответа на мои вопросы. Я опускаюсь на кровать Терезы, в ногах у нее, и на этот раз обращаю свою жалобу к небесам. – Я старалась помочь ей, Господи, но ты не помогаешь мне!

Изабель подходит ко мне и кладет ладонь на мое плечо.

– Это не твоя вина, Офелия, – говорит она.

– Я хотела видеть, как она снова станет здоровой. Вылечив ее, я бы искупила не выполненное мною обещание в прошлом. Я подвела мою дорогую Элнору, которая заменила мне мать. – Мои неудачи давят на мои плечи подобно ярму. Но я должна стряхнуть это бремя и сделать то, что могу. – Маргерита, найди валик и одеяла, чтобы подложить ей под спину. Принеси мой ящик с лекарствами, и приведи мать Эрментруду.

Маргерита кладет ложку и повинуется, не задавая вопросов. В последнее время ее отношение ко мне изменилось, вместо ханжеского презрения она полна почтительного смирения. Очевидно, она убедилась, что я не слабая и грешная девушка, а честная вдова и мать принца.

Я склоняюсь над Терезой и осматриваю ее глаза и кожу, щупаю ее слабый пульс.

– Ты придумала новое лекарство, какое-нибудь еще не испробованное сердечное средство? – спрашивает Анжелина голосом, полным надежды.

– Нет, время подобного лечения прошло. Я не могу вылечить Терезу, но думаю, что сумею облегчить ее предсмертные страдания.

Маргерита возвращается вместе с матерью Эрментрудой. Они с Изабель поднимают хрупкое тело Терезы и сажают ее, обложив одеялами. Тереза слабо вертит головой из стороны в сторону, как голодный младенец или птица, в поисках корма. Мать Эрментруда начинает молиться, перебирая четки.

Я не знаю, что делаю; я только действую так, словно у меня есть цель. Наливаю немного розмаринового масла, прокипяченного с гвоздикой, на ткань. Я читала, что этот резкий аромат иногда возвращает память и речь. Этой тканью я вытираю лицо Терезы.

Ее веки дрожат и приподнимаются. Она видит меня и медленно качает головой.

– Иисус, приди ко мне, – произносит она слабым, жалобным голосом. – Почему мой Господь больше не приходит? – Тереза прижимает ладони к своей впалой груди.

– Увы, у нее больше не бывает видений, будто она кормит грудью младенца-Христа, – шепчет Анжелина. – И теперь она в отчаянии.

– Мне нечего дать. Видите, как я иссохла. О, Иисус, сжалься надо мной.

Не думая, повинуясь чьей-то воле, не моей собственной, я поворачиваюсь, одним быстрым движением достаю из корзинки маленького Гамлета и разворачиваю пеленки. Его ручки и ножки, освобожденные от свивальников, молотят воздух. Я держу младенца вертикально перед Терезой. Его глаза широко раскрываются на розовом личике, он машет крохотными кулачками.

Когда Тереза видит младенца, она улыбается, и ее глаза загораются, как яркие лампы, в них отражается сама ее душа. С неожиданной силой Тереза наклоняется вперед, берет младенца в свои костлявые руки, и прижимает его к себе. Слезы брызжут из ее сухих глаз, как вода из скалы в пустыне.

– Это мое спасение! – восклицает Тереза. Она гладит гладкое, теплое тельце младенца. Делает глубокий вдох.

– Он пахнет медом, и розами, и молоком, – бормочет больная, на ее лице экстаз.

Анжелину посещает вдохновение, и она начинает читать молитву старого Симеона, который увидел младенца Иисуса.

– «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал перед лицом всех народов, свет к просвещению язычников…»

Анжелина не успевает закончить, Тереза умирает. Ее голова опускается на грудь, как на картине художника, на которой Мадонна смотрит на своего ребенка. Когда я беру моего сына из ее ослабевших рук, они падают на ее колени вверх ладонями.

Изабель и Маргерита ахают. Мать Эрментруда крестится. Я стою, неподвижная, лишившись дара речи, а Анжелина хватается за мое плечо, чтобы не упасть. Мы не можем отвести глаз от поразительного зрелища. Там, в центре ладоней Терезы, появляются яркие капли крови.


Глава 47 | Мое имя Офелия | Глава 48



Loading...