home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Послесловие

Год спустя.

Лёгкий гул заполненного концертного зала детской музыкальной школы. Общий шум, атмосфера праздника, смех, и сложный запах духов. Отчётный концерт. Зрители, особенно «артисты», в праздничной концертной одежде. Детская музыкальная школа. Младшие, кому не повезло, кто со строгими бабушками пришёл, смирно сидят в зале, другие, кто побойчее, вырвавшись, бегают по проходам зала, громко отзываясь на приветственные выкрики своих одноклассников. Старшие мальчишки, как и девчонки, где подвое, где группками, стоя в сторонке, демонстрируют… внешность и абсолютную независимость. Это участники отчётного концерта ДМШ. Их много.

Много и взрослых: бабушки, мамы, папы, есть и дедушки… Они тоже все в праздничной одежде, особо ярко пахнут разными духами. Их сразу видно. Издалека. По смущённо восторженным улыбкам и объёмным сумкам-пакетам с личными вещами своего артиста. Есть и гости. Особо в зале выделяются руководители студий. То появляются в зале, кого-то из учеников выискивая-высматривают, то исчезают, потом снова… Их видно по особо уважительным отношением окружающих. Они тоже волнуются. Все классы сегодня отчитываются: и фортепиано, и струнных инструментов, и медно-духовые, и балетная студия, и… все. Юбилейный концерт, отчётный. Шестьдесят лет школе.

Оснований для волнений у педагогов действительно много: все ли «дети» пришли, так ли выглядят, с каким настроением, разогрели ли пальцы, кто губы, распелись ли, и вообще. Помнят ли, кто, когда и за кем выступает, как выйти на сцену, как поклониться, как… Не забыли ли, что вообще исполнять будут?

Общий смех в зале, это на поверхности, на самом деле нервный исполнительский страх и ужас провалиться, не выступить, не показаться… У всех артистов так, даже у сопричастных к ним.

Шум в зале усиливается.

Сценическая площадка ещё пуста, кроме двух одиноких роялей в глубине, да микрофона на авансцене на стойке. На оранжево-жёлтом заднике, в центре его, большая цифра «60», и витиеватая надпись: «Юбилейный отчётный концерт ДМШ», «С праздником!»

Зал быстро затихает, когда на авансцену, к микрофону, выходит директор музыкальной школы… В возрасте, внешне строгая, сейчас улыбчивая, празднично одетая, с причёской, ладони театрально «в замочек». Сказав приветственную фразу, витиеватую, к счастью не очень длинную и не очень заученную, но торжественную, с большим чувством, динамикой рук и поклонами во все стороны, директор под аплодисменты уступил место ведущим…

Первой по традиции шла естественно хоровая студия. Большой сводный хор. Одна треть зрительного зала сразу, «зрителей-участников», опустела. Хоровики, ручейками выскользнув из зала, через минуту стройными колоннами вышли на сцену и, под аплодисменты родителей и знакомых, выстроились в три ряда, заполнили сцену…

Хоровиков сменили пианисты, потом вокалисты, потом…

Концерт вошёл в приемлемое русло.

«Ну вот, наконец…

– Композитор Равель, – громко и торжественно объявил ведущий. – Болеро. Солисты – воспитанники военного духового оркестра, ученики второго класса детской музыкальной школы Геннадий Ершов, флейта, восемь лет, и Никита Бодров, тромбон, одиннадцать лет. Руководитель студии, концертмейстер Константин Александрович Хайченко…

Ведущие концерта, старшеклассники ДМШа, девочка и мальчик, попеременно, поставленными голосами выразительно читали по бумажкам, лежащим в толстых папках прежних приветственных адресов.

– Аккомпанируют: фортепиано – Александр Смирнов, туба – Евгений Трушкин, ударные – Валентин Завьялов.

Ведущие, закончив представлять, одновременно чинно поклонились зрителям, и боком отошли, уступая место солистам.

Сидящие в зале, в одном ряду: Алла Мальцева, Александр Кобзев с женой Еленой, заметно подросшим Егоркой, и старшей сестрёнкой Сашенькой, вихрастый, лобастый Борька Чепиков, сын прапорщика Чепикова, Леонид Фокин, Генкин наставник, старшина оркестра Константин Александрович Хайченко, рядом с ним лейтенант Фомичёв, в военной форме, и бывший стажёр, теперь уже просто следователь следственного комитета прокуратуры Алексей Леонидович со своей девушкой Таней… сильно занервничали. Сейчас…

Вот сейчас…

К ним, запинаясь о ноги сидящих, извинительно кивая по сторонам, согнувшись, торопливо пробирался опоздавший Геннадий Мальцев. У дверей дежурил, встречал кого-то, чуть не прозевал начало выступления. Только он плюхнулся на оставленное для него место рядом с Аллой, как через секунду аккомпанирующее трио вступило… Солисты – двое мальчишек – красивые, лопоухие, в подогнанной парадной военной форме, в аксельбантах, в парадных фуражках, начищенные, наглаженные, выйдя на авансцену остановились. Коротко глянув друг на друга, одновременно взяли инструменты наизготовку. Геннадий Ершов флейту, чуть склонив голову, к губам поднёс, Никита Бодров, нервно двинув кулисой приложился к мундштуку. Уши у обоих горели ярко, лица были чрезвычайно серьёзны и сосредоточены…


Там, тра-та-та-там, тра-та-та-там, тра-та-та-там, тра-та-та…


Чётко и красиво, на стаккато, аккомпанирующее трио исполнило вступление. Выждав начало партии, вступили и солисты.

Музыканты военного духового оркестра, сидящие сейчас в зале, наши болельщики, хорошо знали это произведение. И сами много раз исполняли, и воспитанников своих слышали, но сейчас… Слушали неотрывно, как экспромтом звучащий эскиз, как неожиданно яркую и талантливо звучащую импровизацию, представленную молодым дуэтом. Лейтенант Фомичёв, дирижёр, даже профессионально вперёд подался, и рукой и мимикой лица непроизвольно дирижировал, словно помогал. С тем же напряжённым вниманием, замерев, слушали и остальные музыканты… И Алла, и Елена с детьми, и Борька, и следователь со своей девушкой… Весь зал… Взрослые – надеясь и боясь, «дойдёт ли любимое чадо на слабых ещё ногах до своей мамы, или упадёт… Дойдёт, должно дойти». Остальные – не собьются ли музыканты-исполнители, не растеряются ли, не подведут… Обидно тогда будет. Все слушали…

Звуки флейты Генки Ершова с тромбоном Никиты Бодрова, причудливо переплетаясь, создавали нежный и красивый рассказ не о производственных чётко налаженных футуристических достижениях конструкторов или строителей, как возможно подразумевал когда-то композитор Равель, это само собой, это за горизонтом, а о нежной и трепетной нарождающейся новой жизни – здесь и сейчас – говорили. Молодой жизни, слабой пока ещё, любопытной, многообещающей, талантливой, словно родник пробивающейся из-под земли, под чёткий ритм времени, условных и безусловных границ выработанных Человечеством и Обществом, шли своей, новой дорогой…

– Гена, – едва слышно, наклонившись, шёпотом, на ухо, вдруг позвала Алла Мальцева. – Кого ты встречал?

– Что? – с трудом отвлекаясь от сцены, переспросил Геннадий.

– Ты чуть не опоздал!

Мальцев вдруг широко улыбнулся, но тут же оборвал себя, прошептал.

– Они не пришли! Представляешь?!

– Кто? – не поняла Алла.

– Ни та, ни другая… Не беспокойся… – пожал плечами. – Я сам удивлён.

Округлив глаза, женщина испуганно приложила руки к груди.

– Ты… Ты нашёл их?

– Не сердись! Тебе нельзя волноваться! Я думал, обрадую их. Праздник же… Пусть думаю посмотрят… – шёпотом оправдывался Мальцев. – Я же командиру обещал… Генкина мать замуж оказывается вышла, представляешь, сказала – подумает. А Никитина, сразу отказалась, сказала, хватит с неё сюрпризов, отстаньте, отвяжитесь, ничего слушать не хочет. Но я думал, хотя бы посмотреть придут.

– Ты их отдать хотел, ты хотел?!

– Что ты! – испуганно воскликнул Мальцев. – Нет, конечно.

На них тут же зашикали:

– Тише, вы, пожалуйста, – послышалось недовольное сзади.

– Извините… – кивнул Мальцев за спину.

– Они поняли, и не пришли? – волновалась Алла.

– Да. Представляешь!

– Я так рада, так рада! – пряча набежавшие слёзы, прошептала Алла.

– Дурочка! Чему ты радуешься?

– Что не пришли, и вообще… Я всё время боялась… Я не хочу их никому отдавать.

– А кто их собирается отдавать? И я нет. Но мне нужно было выполнить приказ. И я выполнил его: нашёл и пригласил… Не за руку же тащить.

– Правильно. Ты молодец.


…Там, тра-та-та-там, тра-та-та-там, тра-та-та-там, тра-та-та…


Поддерживая солистов, чёткую, слаженную ритмику наигрывала, «вытанцовывала», аккомпанирующая ритм-группа Александра Смирнова. Сашка Смирнов – ещё срочник, но уже «старик», сразу же и с удовольствием вызвался воспитанникам на рояле подыграть… «Как же нашей будущей смене не помочь! – воскликнул он. – Такие мальчишки! Как подрастут, дембельнусь, к себе их заберу, полный мажор». «Ага, щас, заберёшь, – за всех воспротивился Кобзев. – Они нам самим нужны. Сам вот найди таких, и сам воспитай!» «И найду, и воспитаю, ага!» Вроде поспорили даже, но это шутя, любя, в общем. Правда Смирнову запретили и солировать, и импровизировать, это в другой раз, сказали, при других обстоятельствах… Это «мальчишек праздник», их день…

На весь зал, красиво солировали флейта с тромбоном, выразительно. То вместе пели, то попеременно. Тема звучала слаженно, уверенно. Мальчишки держали и строй, и темп, и характер произведения доносили… Болеро звучало то нарочито меланхолично, с внутренним ироничным подтекстом, то откровенно романтично, то строго синкопировано, как по лестничным ступенькам каблуками, то вновь, словно стесняясь, уходило на пиано, под чёткий рисунок ритма, нежно «выпевало» тему, будто с шелестом сползающая в море волна, или шорох листьев. Лица юных музыкантов раскраснелись, светились одухотворённым внутренним светом… Заметной скованности уже не было, ни страха в глазах… Наоборот, огромное небо в глазах и музыка, воздушным шаром, большим-большим, огромным, объединяя, поднимала всех высоко-высоко, к чему-то щемяще прекрасному, возвышенному… Аж, сердце замирало…

Алла всего этого кажется и не слышала…

– А мальчикам ты говорил, – шёпотом спрашивая, волновалась она. – Что… собираешься… найти?

– Нет, конечно, – так же тихо ответил Геннадий. – Никто не знает… – Геннадий пожал плечами. – Я же не знал, найду – нет, придут или… И вообще, зачем раньше времени травмировать? Не надо травмировать.

– Правильно, молодец! – женщина порывисто придвинулась к мужу. – Я так рада… – взяла его под руку. – Аж сердце колотит…

– Это наверное мой Андрюшка ногами колотит, нет?

– Что ты, ему ещё рано… – прикладывая руку к животу, прислушиваясь к себе, с полуулыбкой ответила женщина. – Хотя…

– Ну-ка, ну-ка! – Мальцев осторожно положил руку на её чуть округлившийся живот, замер. – О-о-о…

Какое блаженство услышать начало новой жизни, подумал он.

Какая его рука нежная, большая, и какая горячая, подумала она.

– Ну тише, вы, пожалуйста, мешаете же слушать, ну! – вновь послышалось недовольное сзади.

– Извините-извините…

Даже лейтенант на них оглянулся… Ну как, перехватив его взгляд, одними глазами спросил Мальцев, кивая на сцену. Отлично, так же молча – глазами – ответил дирижёр Фомичёв, десять баллов.

– Ну, мы – лучшие, всё же, или нет? – наклоняясь к лейтенанту, спросил вдруг Генкин наставник, дядь Лёня Фокин.

– Да! – поддакнул и Мальцев. – Интересно. Хороший вопрос.

– В каком смысле? – переспросил Фомичёв. Мальцев крутанул головой, вообще, мол, помните? Лейтенант вспомнил. – А, да, конечно, – ответил он. – Вне всякого сомнения. Особенно они. – И указал на сцену. – Двойной диез.

– Согласен, – кивнул Мальцев. – Трали-вали…

– Не трали-вали, а полный мажор! – не отрывая взгляда от сцены, шёпотом уточнил Кобзев. – Если вы о наших ребятах.

– А ты слышал?

– А то! Вы ж как на конференции с Аллой, и вообще… А не пришли, и хорошо, – их дело! Я, например, рад, и Ёлка тоже, и… Главное, ребята, мы – лучшие! Мы – Человеки!

– Ну так!..

– Ага!

– Ну вы замолчите в конце концов или нет, товарищи? Это концертный зал вам, а не…

Зал в этот момент грянул исполнителям аплодисментами.


* * * | Трали-вали |