home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1975, г. Петрозаводск

Одному мальчику мама купила аквариумную рыбку, сомика. Он долго мечтал именно о такой – вроде бы некрасивой, даже безобразной, а очень полезной. Сплюснутая широкая голова с длинными выростами – щупами, пятнистое тело неприятного зеленоватого оттенка. Но зато – присоска. Могучая присоска с толстыми жадными губами. Губы эти находились в постоянном движении, сидел ли сомик на листе подводных растений или рывками продвигался вверх по гладкому аквариумному стеклу – губы шевелились. Сначала мальчик думал, что рыба бесшумно говорит что-то одно и то же, видимо очень важное, – губы шевелились одинаково – «вот-там, от-ман, кот-мам». Мальчик заходил в зоомагазин и часами наблюдал за чудесной рыбой, силясь разгадать ее тайну, печальную и однообразную. Лишь через много дней его заметила продавщица, сначала долго и зорко наблюдала за ним – не стащит ли чего, а потом подошла и спросила.

– Вот-там, от-ман, – от смущения мальчик с трудом смог объяснить, чего он ждет от рыбы.

– А, этот, – усмехнулась созревшего вида девица. – Ничего он не говорит. Он от грязи стекла чистит. Поэтому полезный очень.

Она ушла, успокоенная. А мальчик не поверил ей. Он совсем не разочаровался в этом сомике. Да, полезный. Да, чистит. Но еще и говорит при этом что-то важное – мальчик это точно знал, видел глазами, чувствовал ужасом приобщенности к тайне.

С того дня он буквально замучил маму уговорами. Уже знал, что для нее лучшее – это польза всего на свете, и напирал особенно на это. Доказывал, как чисто станет в их аквариуме с маленькими глупыми гуппи, когда там появится такой чудесный сом. Доказывал – и доказал. Она смогла договориться с подругой, чтобы та посидела немного с маленьким Гришиным братом, Константином. И наметился радостный поход.

В выходной, один из лучших в жизни, они поехали в магазин. Они купили сомика у той же вольготной за прилавком продавщицы. Они взяли пакетик с водой и накачанным туда кислородом. Они посадили туда меланхолического сомика, который тут же стал чистить изнутри полиэтиленовую гладь. Для мамы, чтобы ей понравиться. Потом они втроем сели в автобус. Мама тут же повстречала знакомую и стала с ней разговаривать, а мальчик вытащил из-за пазухи пакет с водой и рыбой. Сомик чистил. Вернее, нет, мама не смотрела сейчас, – он говорил. Он шептал беззвучно, отчаянно, безнадежно, словно хотел о чем-то предупредить, спасти – «вот-там, от-ман, кот-мам».

– Мам, а как мы назовем нашего сомика? – Без имени есть только половина вещи, рыбы, чувства. Так, если есть любовь, – она целиком, а половина не называется никак.

– Не знаю, подожди, не мешай. – Мама увлеклась обсуждением важностей.

– Ладно. – Мальчик не расстроился, он уже привык.

В руке колыхался пакет с водой. Рыба шептала в нем. «Остановка улица имени Шотмана», – сказал водитель. «Шотман ты мой, Шотман», – прошептал мальчик, бережно укладывая неустанную рыбу обратно за пазуху.

Тот день был действительно какой-то чудесный. Аккуратно перелив воду с Шотманом в аквариум, Гриша хотел еще полюбоваться им, но тот, отчаявшись, спрятался под корягу. Тогда Гриша пошел гулять. Мама легко отпустила его, сама осталась с маленьким братом. Гриша даже ревновал немного, ему казалось, что Константина уже любят гораздо больше, чем его, Гришу.

Двор их и район были тихими. Прямо ко двору примыкала улица Социалистическая. На ней стоял большой магазин. С заднего хода постоянно клубилась небольшая толпа – сдавали пустые бутылки. Бутылки принимали не всегда, поэтому очередь находилась в тревожном ожидании. В целом же она была мирная.

На улице шла подготовка к празднику. На стоящие рядом с большими тополями фонарные столбы какие-то специальные люди развешивали красные флаги. К каждому столбу по очереди подъезжала грузовая машина с опущенными бортами. В кузове стоял человек в синем ватнике. Он брал из кучи флагов один и вставлял его древко в железную трубку, косо приваренную на столбе. Трубок обычно было две, скошенных в разных направлениях. Иногда же торчал целый букет. Гриша с удовольствием понаблюдал за умелым и работящим человеком. Вообще всё кругом было красиво и гармонировало друг с другом. Голубое небо и синяя фуфайка рабочего, красные флаги и чуть зеленеющие листвой кроны тополей. Гриша знал, что приближается чудесный праздник Первомай. Тогда по улицам и площадям пойдут колонны радостных людей с воздушными шарами, плакатами и портретами на тонких палочках. Все будут радоваться, а когда с высокой трибуны им дадут команду – громко кричать «ура». Он один раз уже участвовал в таком походе со сложным названием «демонстрация» и тоже кричал со всеми. Было такое чудесное чувство, что вся толпа вместе, как один человек, делает одни и те же действия и радуется, что у нее так хорошо и слаженно получается: вместе – команда – свернула направо, потом налево, но все вместе и плавно. Даже думать ни о чем не хотелось, такой восторг овладел тогда Гришей, да и всеми взрослыми тоже, – он видел. «Ура, ура, ура», – мощно, волнами, так, что порой закладывало уши, разносился общий ликующий крик. Казалось – еще мгновение, и все вместе побегут туда, куда им скажут, к какому-то никому не известному, долгожданному, радостному счастью. Только портили всё небольшие стайки мальчишек, шныряющих у взрослых под ногами. Мелкими, заранее припасенными осколками бутылок они потихоньку кидали в воздушные шары, и те лопались, салютуя празднику. Иногда группка их, отловив кого-нибудь одинокого и младшего, быстро била его по лицу, вытряхивая из карманов мелочь. Взрослые же красными напряженными лицами тянулись вверх, к трибуне, и обычно не замечали мелких потасовок. Только изредка какая-нибудь пожилая женщина, кинув случайный взгляд к земле, замечала мелкую несправедливость и кричала «эй» или «а ну-ка». Но тогда стайка быстро, словно серые воробьи, разлеталась в разные стороны, и посреди ликующих взрослых оставался один, с разбитым носом и капающими на асфальт красными каплями. Толпа, отвлеченная было, сразу забывала про него и вновь тянулась вверх, к счастью. «Уррра-а-а!!!» – разносилось над колоннами.

Гриша так задумался, вспоминая этот праздник, что незаметно для себя ушел из своего района. Кончились тополя, и улица уперлась в несколько новостроенных пятиэтажек. Те были серыми, высокими, пахнущими чудесной строительной новизной. Тротуары еще не сделали, везде лужи перемежались кучами песка и строительного мусора. Люди прыгали с кучи на кучу, стараясь не замочить ног. Лицо у каждого становилось светлее, лишь только он взглядывал на удобное благоустроенное жилье. Оно было обещано каждому.

– Эй, пацан, ну-ка стой! – Гриша и не заметил, откуда появились два больших уже парня. Потом только он догадался, что они довольно давно шли за ним, отслеживая его одиночество.

– Деньги есть? – Они были совсем взрослые, коротко стриженные, с какими-то искаженными лицами. Будто душа внутри так скукожена, что на поверхность выдавала застывшую маску бездумья и беды.

– Есть… – Гриша вспотевшей внезапно ладошкой достал из кармана давно там бережно носимые двадцать копеек. Мороженое продавалось за углом.

– Давай сюда. – Один из парней ловко схватил монету.

Старших нужно уважать – его давно учили этому. Он и уважал. Старших нужно бояться – он понял это в одну секунду. Он вдруг увидел, что глаза могут быть пустого цвета. В животе стало холодно и гадко. Мертвящая оторопь обездвижила его. Он понял, что смотрит на всё происходящее со стороны и самостоятельно не может сделать ни одного движения. Словно во сне. Страшнее всего было знать, что это не сон.

Парни будто унюхали исходивший из него ужас:

– Домашний? Маму-папу любишь? Пирожки кушаешь? – Гриша механически кивал на каждый вопрос.

– Пойдешь с нами, сука! Понял?!

Гриша опять кивнул. Оцепенелость и наблюдательность – он понял, что ему больше ничего не осталось. Воздух был сумеречным. Вдалеке развешивали красные флаги.

Они шли между серыми пятиэтажными домами, словно добрые друзья, один помладше – двое постарше. Тот, что был выше, даже по-братски положил маленькому руку на плечо. Чтобы не убежал. Сквозь тонкую ткань куртки Гриша чувствовал мертвую хватку грязных пальцев, от которых нестерпимо несло никотином и чем-то еще, настолько отвратительным, что едва держались рвотные позывы. А еще он хорошо помнил слова второго, плотного: «Вот здесь у меня заточка, – он приоткрыл карман пиджака и показал металлическую расческу с длинной, тонкой, словно стилет заточенной рукояткой. – Будешь дергаться, насквозь проколю».

Они шли, а навстречу им шло множество людей. Попался даже один милиционер, и мальчик просяще, как собака, которую на узловатой веревке тянут за угол, от глаз людских подальше, посмотрел на него. Но плечо еще сильнее сжали чужие пальцы. Они словно проникли под кожу, под ребра, в душу, и Гриша не смог ничего сказать, ни крикнуть, ни даже дернуться.

Странное дело – он действительно всё понимал, двигался, даже как будто наблюдал со стороны за собой, за своим ужасом, – но любые попытки что-то сделать, переменить, попытаться страх без остатка разъел кислотой, и только привкус тошнотворный во рту остался от других, кроме него, чувств.

– Ага, есть. – Один из новых друзей толкнул незапертую дверь подвала. Она открылась со скрипом. Они все споро вошли внутрь, в затхлую темноту, пахнущую плесенью и мокрым песком.

В подвале было темно. Только тонкий луч пробивался через кошачью дыру в заложенном кирпичом подвальном окне. Пустое, огромное помещение, огромный пустой куб с песчаным полом. Посередине змеились какие-то трубы, обмотанные полусгнившей изоляцией, словно разложившейся, клочьями слезающей кожей. Мелкие пылинки в солнечном луче беспорядочно толклись, шарахаясь от ужаса из стороны в сторону. Запах был такой, что мутилось сознание, и бездна черноты душила саму возможность света.

То, что происходило дальше, никак не могло уместиться у него в голове. Оно не могло уместиться ни в одной голове. Тогда он отодвинулся. Он поднялся к потолку и оттуда наблюдал широко открытыми глазами, которые привыкли к темноте. Ему не было больно. Было как-то отстраненно. Он думал, что плохо – пачкаются колени штанов и мама опять будет ругать за неряшливость. И почему-то всё время вспоминалась рыба – утренний Шотман, который постоянно делал ртом сосущие, странные движения. Он будто шептал, хотел предупредить о чем-то – «Шот-ман, вот-там, вот-там».

Прошло столько времени, что мир много раз погиб, но был еще жив. Все устали и тяжело дышали. Гриша, скукожившись, сидел у прохладной, мокрой трубы. Он уже не чувствовал запаха. Он ничего почти не чувствовал. Парни, тихо переговариваясь, переминались поблизости.

– Чо, пацан, жить-то хочешь? – Гриша кивнул затяжелевшей, ноющей шеей. Спрашивающий щерился. Второй, чуть в стороне, нехотя поднял кусок ржавой трубы. Гриша почувствовал, как глаза стали большими, в пол-лица, во всё лицо, на котором больше не было ни рта, ни носа – одни глаза. Тот, с трубой, сплюнул и тяжело, азартно задышал. Гриша видел мельчайшие его движения и молчал. Пацан слегка подкинул, примеряя вес, трубу в руке. Сделал первый короткий шаг…

Сильно скрипнула входная железная дверь. Сноп света яростно ворвался в образовавшуюся щель. Двое дернулись, мгновенно отпрыгнули в сторону и бесшумно, бесследно растворились в каком-то темном проеме.

Прошло еще много времени, прежде чем Гриша стал шевелиться. Он дрожащими от внезапно набросившегося холода руками натянул грязную, изгвазданную куртку, попытался подняться. Тут его сильно и освобожденно вырвало. Он отполз от дурной лужи, и его вырвало снова. В дверь так никто и не вошел.

Гриша собрал все силы и выполз на улицу. Прямо в лицо, вниз, в подвальный проем било заходящее солнце. Гриша немного погрелся в его лучах, потом смог встать и пойти домой. Иногда он останавливался, и от соленого вкуса во рту его рвало снова. По улице Социалистической спешили радостные, предпраздничные, взрослые люди. До улицы Шотмана было далеко.


О преподобне отче наш Варлааме, яко имеяй дерзновение ко Творцу, Избавителю всех, Иже в Троице Святей покланяемому истинному Христу, Богу нашему, помяни нас в молитвах своих и всех нас моления, Богу возсылаемая, приими и принеси ходатайственне. Молим тя, избави нас от душевных напастей, и на мори зельнаго обуревания, и потопления морскаго невредимы сохрани, и от всех видимых и невидимых враг ненаветны соблюди, яко да твоими молитвами, святе, согрешений наших оставление получим и вечных благ сподобимся благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, Ему же слава со Отцем и Святым Духом ныне и присно и во веки веков. Аминь.


1913 –1931, с. Кереть | Голомяное пламя | 1932 –1933, с. Кереть