home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2005, урочище Кювиканда

– Ничего машинка, только не везде пройдет, не надейтесь. – Два мужика с интересом осматривают Гришину машину. – Но агрегат хорош, хорош!

А она действительно была хороша. Гриша мечтал о ней несколько лет, даже не верил, что она может ему достаться, – слишком дорого она стоила, слишком прекрасна и по-хорошему функциональна, словно прирученное могучее животное, она была. Огромные растопыренные колеса с агрессивным, рвущим землю протектором; высокая, стройная посадка, такая, что можно было не бояться камней на лесных дорогах; кузов на тонну груза, куда можно было погрузить пару лосей или дюжину подвыпивших друзей, – и при этом милая улыбчивая морда, созданная вызывать симпатию у хозяина и прохожих.

Побегав год в поисках машины, кредита, схемы оплаты, Гриша совсем было разочаровался в себе и окружающих. И как часто бывает – в момент полной неудачи вдруг что-то щелкнуло в мироздании, и сразу получилось всё – приятель, чью машину Гриша не раз любовно оглаживал, решил продавать свою двухлетку, цена оказалась не слишком высока, и банк, который по сути враг всего живого, предложил хорошие условия по кредиту. Так что через неделю ошарашенной беготни Гриша уже ловил на себе завистливые взгляды мужчин различного возраста.

Он тогда изо всех сил крепился, чтобы не повесить на шею золотую цепь в полпальца толщиной, а того хуже – галстук ценой долларов в несколько сот, не стал злым клоуном, прячущим за темными очками пустые глаза, выезжать на встречную и подрезать неловких «жигулят». Лишь трудно было порой сдержать ползущую на лицо улыбку. Слишком ему нравилась его новая машина. Слишком уж ярко среди суматошливых будней представлял он себе, как чудесно он поедет на ней на любимый Север, как она будет взбираться на горы и переползать через болота, как сделает его еще более свободным и независимым ни от кого в очередной безудержной попытке познать, вдышать в себя труднообъяснимое счастье, которое с первой поездки на Белое море он угадал в жемчужных сумерках, расцветших над коварною лаской северной морской воды.

Он теперь и не мог точно вспомнить – когда это случилось, что послужило толчком. Мутная социальная жизнь, в которой он, скорее по привычке, чем от острой необходимости, барахтался, стала совсем невыносима. Все обманывают всех – в другой, более жесткой формулировке это звучало гораздо эротичней. «Ах, попробуйте сельди, какая чудесная сельдь! – Жеманно топорщились желтые губы над пластмассовой банкой с содержимым, пойманным, замороженным химически, химически посоленным и для радости потребляющих обогащенным капелькой эссенции из пробирки с надписью “Укроп, идентичный натуральному”. – Какая нежная, ароматная сельдь!»

Не всё, но многое кругом вдруг стало искусственным, ненастоящим, чуть-чуть лживым. Люди же, он не понимал этого, старались, наоборот, притворяться, что ложь – это и есть правда, что раз уж истина недостижима, то давайте над ней посмеиваться, мы все такие умудренные и тонкие.

«Представляете, ха-ха-ха, – говорил еще один интеллектуал, – пишут в газете – на Севере опять машина сбила медведя. Ха-ха-ха, как это мило, там еще водятся медведи. Как это забавно».

Гриша вспомнил, как первый раз очутился в глубоком северном лесу лицом к лицу с сочившейся свежей сукровицей сосной. Глубокие царапины на стволе на высоте двух с половиной метров не давали секунды для сомнений – хозяин только что был здесь. Как потно сжалась в руке рукоятка небольшого ножа – единственного оружия. И как потом пришла легкость знания – хозяин не любит встреч. Нужно только помогать ему, чтобы случайно не выскочил он, бегущий по своим делам, на тропинку, не переступил случайно ту черту, после которой волей-неволей не испугался бы сам и не отмахнулся рассерженной лапой. Тогда всё будет хорошо. Только ходи, разговаривай громко да песни пой – хозяин летом сытый, он любит морошку и чернику. И чтобы было спокойно. И чтобы было куда уйти.

И вот всё рядом, всё близко – вода, которую пьешь из ручья, не думая о заразе, воздух, которым дышишь так, что трещат ребра, чувства искренние, простые – страх, любовь, ненависть – простой набор из семи истин, как цветов в радуге, бери бесплатно, задаром, чтоб не стонать.

«Ах, нас закусают комары…»

Дорога сразу выгнулась холмами, провалилась большими лужами. Темно-коричневая, чифирная вода в них была густа и душиста, как ночь где-нибудь в южных пределах. Но здесь был Север, и поэтому пахла она торфом, зверобоем, отчаянной надеждой на лучшее. Каждый раз было боязно въезжать в нее, казалось – под темной поверхностью немыслимая глубина, трясина, благо по краям дороги в таких местах до горизонта тянулись ярко-зеленые мшистые болотины. И каждый раз машина, преодолев самую глубину, восторженно и победительно вырывалась из водных объятий, вздымая перед собой волну, словно крейсер. Но всё равно, хоть и удаль гуляла внутри, разбуженная предчувствием близкого свидания с морем, хоть и было выпито за рулем, в чем сладкая безнаказанность лесных дорог, – решили поосторожничать. Друг Гришин Николай и брат Гришин Константин вылезли из машины и шли быстрым шагом, почти бежали впереди нее. Луж было столько, что каждый раз садиться обратно не имело смысла. Вот и неслись вперед без усталости, словно не бродни были на ногах, а легкие крылатые сандалии. Перед лужей немного сбавляли шаг, заходили в нее, щупая ногами дно и делая руками ободряющие жесты, затем снова бежали вперед без устали. Было видно, что им хорош этот бег, этот воздух, этот смех; даже комары, тучей вившиеся над каждым, были слабы перед взмахами могучих рук. Гриша вдруг поймал себя на том, что смотрит на них с забытой не памятью даже – в ощущениях забытой нежностью. Нахлынула она так сильно и так внезапно, что не смог совладать с собой и позволил глазам повлажнеть. «Они – мои проводники, они делают так, чтобы мне было легче, они помогают мне». Ему, настолько отвыкшему от чужого участия, много лет уже тянувшему всё в страстном отчаянии одиночества, стало вдруг настолько хорошо и радостно, что он застыдился себя. И сразу, чтобы убрать из восторженной груди пафос, высунулся в окно и крикнул им: «Я буду называть вас “мои веселые шерпы”!» Но даже и на это они не обиделись, а, радостно засмеявшись, побежали дальше.


Казалось бы, пустяк – пятьдесят километров. Тем более дорога часто стала позволять разогнаться, и тогда все впрыгивали в машину и весело мчались сквозь леса к желанной цели. Но время шло и шло, препятствия не кончались, и Гриша стал уставать. Пятнадцать часов за рулем было тяжело. Выспавшиеся на шоссе шерпы тоже приуныли и мрачно волочили ноги в длинноголяшках, то и дело спотыкаясь о невидимые в лужах камни. И когда каждый в глубине души ждал, кто же первый, слабак, скажет про отдых, дорогу преградила огромная лужа. Небольшой карьер с крутыми песчаными стенками. Воде некуда было деться из него, и она стояла озерцом в полбедра глубиной. С первого взгляда видно, что дно у лужи глинистое и топкое. Объехать ее нельзя, проехать, вероятно, тоже. Гриша заглушил мотор. Машина и лужа встали друг перед другом, мрачно набычась.

– Да, чем лучше джип, тем дальше за трактором бежать, – мрачно сказал брат.

– А давайте так – утро вечера мудренее. Ночуем, а завтра решаем, может быть, вернемся да в другом месте попробуем прорваться, – Гриша на правах водилы имел право решительно предлагать.

– Давайте, – облегченно засмеялись все и, обессиленные было, бросились делать костер.

Гриша тоже пошел за дровами. Сил не было никаких. Еле волоча ноги, он протащился вдоль преградившей путь лужи. В голове пусто и сумрачно, ни одной мысли, ни одного чувства, лишь серая, как туман, усталость. Выжатым лимоном он спустился по небольшому песчаному откосу и остановился. Прямо перед ним на мокром песке – четкий медвежий след. Не минутный, конечно, и не часовой, но сегодня хозяин точно был здесь. Гриша не почувствовал прилива сил, нет, он просто вдруг снова стал бодрым и внимательным. Куда делась былая снулость. Быстро огляделся по сторонам – неприятное такое местечко, мелколесье, болотинка, за деревьями озерцо – самое приволье для зверя. Он прислушался – никто вроде не шуршал поблизости, не ломал сучья. Принюхался – сам удивлялся много раз, как в такие минуты обостряется нюх. Запах зверя очень сильный и злой, раз узнав, его не забудешь никогда. Но и тут всё было нормально, пахло вечером, листьями близстоящих осинок, спокойствием. Страха в воздухе не было. «Э-ге-гей, твою мать!» – громко крикнул он тогда, и брат с другом Колей быстро прибежали, размахивая топорами, разгоряченные работой и ожиданием ужина. Здесь же сразу немного присмирели, заозирались. А потом как всегда: «Да он ушел давно. Да если и был, то нас почуял, испугался. Да машину за десять километров слышно». И, ловко успокоив себя и друг друга, они вернулись к костру.

Есть особая сказка в беломорской белой ночи. Страшная сказка. Ведь никогда не знаешь, кем проложена в болоте эта гать, по которой ты идешь, оскальзываясь и спотыкаясь. И куда она ведет – что там, в конце пути? Кто-то жалобно крикнет в ночи – это птица, успокаиваешь ты себя. Хрустнет ветка в недалеком леске – сама собой. И даже заревет кто не в далеком далеке, метрах в пятистах, а то и ближе, – это местные мужики заводят лодочные моторы, на рыбалку уходят, сквозь холодный пот шепчешь себе. И главное – действует, и, поворочавшись немного, снова засыпаешь, сжимая в ладони рукоятку перочинного ножа. Всякий раз перед ночевкой, правда, заботливо укладывая рядом с собой топор. На всякий случай.

Так в страхе, сомнениях, тяжелом бреду проходит обычно первая беломорская ночь. И когда немного оглядишься кругом, когда схлынет первая крупная дрожь с души – вдруг поймешь, что внешней угрозы нет никакой. Никто не будет на тебя нападать в этих старых, видавших всё лесах. Здесь другая сила, другая блажь. Ты задумаешься, начнешь присматриваться к себе, прислушиваться, и вдруг увидишь, что всё черное, страшное и гадкое – в тебе самом. Ты почувствуешь, как тяжелыми волнами подымаются внутри былые обиды, как захлестывает неожиданно горе, а затем желание мести за свою тяжелую жизнь. Вспомнишь всех, кто тебя предал, и по-страшному ярко захочешь им отомстить. Нй. И потеряешь способность следить за собой. И почти умрешь.

В такие моменты хорошо, когда кто-нибудь рядом спокоен. Кто не станет спорить, а послушает, посмотрит на все твои стенания и метания, а потом ласково скажет – да ладно тебе, пойдем вон на рыбалку. Сказки Белого моря начинаются страшно.

Так было и в этот раз. И было, и прошло, бог с ним. За час наговорили друг другу правды. А потом успокоились, оглянулись вокруг. И друг на друга взглянули с удивлением. И застыдились вдруг. В этот раз Гриша неожиданно для себя был самым мудрым и спокойным. Он не спал уже вторые сутки, и сна не было. После того как успокоил всех, оглянулся на красоту невзрачную, на озеро ближнее посмотрел: «Будем рыбачить или нет? Для чего другого приехали?»


Время было три часа ночи. Стоял мягкий, жемчужный какой-то, переливчатый свет. Солнце пряталось где-то близко. Ни ветерка, ни одной рябинки на поверхности воды. Комаров тоже было на удивление мало, наверное, они спали, утомившись за долгий день. Лишь самые беспокойные неловко пытались вонзиться и то ли сметались прочь вялым взмахом руки, то ли были раздавлены в тлен, неудачливые. Друг Коля не выдержал этого всего и от избытка чувств, от накатившей вслед за выбросом зла и беды усталости заснул в палатке. Когда Гриша с братом собрали уже спиннинги и уходили к озеру, слышали задорный храп доброго человека.

На озере, продравшись сквозь мелкий осинник, разбрелись в разные стороны. Брат почему-то пошел по высокому скалистому берегу, Гриша же, от усталости и выпитого алкоголя еще плохо соображая, побрел по неудобной болотинке. Идти нужно осторожно, повсюду виднелись ямы с водой, но берег более-менее крепкий, хорошо держал ногу, лишь слегка колыхался при ходьбе. Кончились уже страх и муть в душе, лишь слегка кружилась голова и благостно держало на ногах кругом царившее спокойствие.

Вообще Гриша был не очень хороший рыбак. Ловил когда-то в детстве под наблюдением деда и дядьев. Потом забросил, увлекся другим, более важным, казалось. И вот теперь, до дна почти вычерпанный этим важным и, как случилось, пустым, вновь вернулся к ловле рыб. Сначала ничего не получалось. Вроде и делал всё, как другие, как брат, но рыба, казалось, смеялась над ним. Даже брат стал удивляться. Сам-то он, завзятый и усидчивый, без улова никогда не оставался, а у Гриши ни сети не получалось ставить, ни сидеть часами на одном месте, ни бегать километрами по местам другим. Всё было как-то безрезультатно сначала. Но потом что-то произошло. Какой-то рубеж был перейден. То ли пришел опыт, то ли рыба вдруг стала благодарна ему, что он слишком много думал о ней. Но вдруг стало клевать так, что порой он опережал бывалых рыбаков, сам потихоньку становясь бывалым.

Вот и в этот раз он увидел уже, что брат что-то тащит на своем берегу. Что-то небольшое. Но всё равно азарт быстро разогнал кровь, выветрил из нее остатки алкоголя. Гриша, поспешая, тоже наладил спиннинг и первый раз бросил поперек небольшой бухточки, заросшей мелкой осокой. Бросил пока без особой надежды – заранее себя убеждал, что в три часа ночи никого они не поймают. Так, разомнутся с палками, помашут. Второй раз он бросил прямо в озеро. Взяло на третий…

Он ни опомниться не успел, ни подумать чего. Руки всё сделали сами. Лишь увидел тугую дугу на воде, леса заверещала, спиннинг согнулся – и на берегу плясала зубастая красавица. Гриша успел схватить ее, танцующую страстно, руками, быстро сломал спину. И сел на кочку отдышаться. Всё произошло в мгновение ока. Вот он сидит, вот она лежит. И на душе вдруг вспыхнуло безудержное, яркое счастье. Возможно, это пришел адреналин. Возможно – наконец-то полной грудью вдохнул воздушного, местного, трезвящего и чистого дурмана.

Он посидел немного, вырезал гибкий ивовый прут с рогатинкой на конце, продел его сквозь щучьи жабры и пошел потихоньку дальше, рукою безбоязненно прут у самой пасти взяв. Хвост щуки послушно волочился по траве.

Гриша остановился у следующего заливчика. Положил добытую красавицу подальше, чтоб не мешала, если что. Сам-то не верил в повторение удачи, слишком много счастья не бывает сразу, бесплатно. Кинул блесну поперек заливчика. Потом прямо в озеро. Взяло на третий раз…

Всё повторилось с точностью до секунды, до доли градуса разворота его на месте, до малейшего грамма усилия рук. Тугая дуга на воде, рывок, короткая, изгибчивая саломеина пляска на траве, ее голова в его руках, хруст позвонков, свобода смерти. Счастье обладания. Перекур.

Хорошо, что он уже три года не курил, – ушла бы пачка, запахло бы кругом. Руки успокоились сами. Посидев пять минут, он пошел дальше. Сзади весомо волочились по земле две водных фурии, опасных, но чудесных. Добытых, отдавшихся телом, но духом ускользнувших.

Он дошел до следующего заливчика. Опять присел на кочку передышать. Заметил, как с того берега за ним внимательно наблюдает брат. Как-то даже завистливо немного. «Небось всё видел», – подумал отвлеченно, а сам опять внимательно закинул спиннинг.

На этот раз взяло сразу, с первого заброса. Взяло зло и нервно, он тоже заторопился, засуетился, где-то потерял выверенность движений и спокойствие души. Может, зажадничал, захотел сразу много. Может, устал поводок. Но щука оторвала блесну и ушла.

Обидчиво он привязал новый поводок, нацепил блесну побольше. Надежды, правда, не было никакой – с раздираемой от боли пастью водная тварь наверняка уже спряталась под корягу и будет долго теперь лежать, выгнаивая изо рта железный плод своей жадности.

Так странно, и так всегда. Он плохо знал щук. Он плохо знал именно эту, самую злую из всех когда-либо виденных. На втором забросе она взяла опять. Кто-то когда-то ему рассказывал, что если одна щука сорвалась, на смену ей приходит другая. Ложь и глупости – он увидел, когда подтащил ее к самому берегу и пасть ее показалась из воды, – увидел свою же ярко-зеленую, упущенную только что блесну. Гриша не успел удивиться, не успел ничего подумать, руки сами дернулись, пытаясь махом расправиться со злючкой, – и леса опять ослабла. Он медленно крутил катушку, думая, что утерял вторую блесну. Когда пришел конец лесы, он не поверил глазам – на новой блесне весела прежняя, вырванная, отобранная у богатой зубами пасти.

Третий раз закинул он спиннинг. Не брало два заброса. Она отдыхала. На третий взяла снова. Он уже не сомневался, что та самая. Будь она побольше, а он поменьше, – засомневался бы, на кого идет охота. А так нет. Так – перегоревший, снова разгоревшийся, тяжелый, сладостный, упрямый азарт. Уже не было сомнений. Уже не могло быть ошибок. Он боролся с ней, она боролась с ним. Силы были неравны, но она восполняла всё своей злостью. Она надеялась – вдруг он оступится, упадет, забарахтается, поплывет, утонет. Он упрямо тянул. Свеча, вторая, третья. «Уйдет, опять ведь уйдет, с-сучка!» – тряслись руки и душа. Наконец она на берегу. Не слишком сильно сопротивлялась. Устала, выборолась вся. Он победил и сел рядом с нею, с жалостью рассматривая ее. В пылу родилась быстрая любовь. Издалека, путаясь в болотниках, бежал брат со связкой окушков на кукане – «Дай мне, дай мне!»


Пока тащили рыбу к лагерю, пришла усталость. Тяжело задышалось, да и ноша в руке была нелегкой. Три сестрицы, одинаковы во всём, кроме норова, у последней он совсем злобный был. Да еще небольшая щучка пристроилась – брату напоследок озеро тоже дало, чтоб не расстраивался. Да связка окушков небольших – его же законная добыча. Так и шли с передыхами, далеко урыбалили. А когда добрались до палатки, Коля Елисеев из нее выбирался как раз, заспанный, не помнящий ничего вчерашнего.

– Елисеев, помнишь, кричал всю дорогу – «как я рыбу люблю, как чистить ее люблю!» Держи теперь, чисти. – А тот и возражать не стал, радостно заулыбался в ответ.

Вот за это Гриша друга своего и любил – за доброту и отзывчивость. И всегда он правильно всё понимал, справедливо. С братом могли поцапаться, а с Колькой – никогда.

Время меж тем восемь часов оказалось. Пять часов прошастали. Как прошли, куда делись – неизвестно. В голове только, в памяти, в теле жили три вспышки, три момента радостных, три сестрицы на кукане.

Выпили с братом радостно и быстро, по банке тушенки съели – и спать, на полных законных основаниях. Добытчики.

Через два часа Гриша проснулся от ощущения счастья. Солнце ласково грело лицо сквозь ветровое стекло, на котором сидел довольный, пунцовый от выпитой крови комар. Было тихо. Гриша полежал еще немного, просыпаясь, затем посмотрел в сторону. Около костра беззвучно метался Елисеев. На огне у него стоял котелок с постным маслом. Он быстро хватал розовые в утреннем солнце куски рыбы, обваливал в манке и бросал в котел. Через две минуты, дергаясь и уклоняясь от языков огня, выхватывал готовую рыбу на котелковую крышку, потом быстро закидывал новую порцию. Было смешно смотреть за его суматошными, дергаными прыжками. Зато он везде успевал, и гора жареной рыбы росла. Гриша открыл дверь машины, и тут в нос ударил запах. Так может пахнуть только свежепойманная, два часа назад плававшая в родной воде рыба, теперь томящаяся в кипящем масле! Он сразу окончательно проснулся. Сразу поспешил к огню. И с тайным любованием увидел, как из палатки, расцветкой похожей на окружающие мшистые камни, торопливо вылезает влекомый всё тем же запахом брат. Пока он торопливо путался в палаточном пологе, Гриша уже нетерпеливо переминался у котелка. Елисеев, уже соскучившись, радовался их одновременному появлению и накладывал в миски куски горячей, льющей жир рыбы. Гриша, обжигаясь, с жадностью дикого зверя накинулся на еду. Ах, как она была вкусна! Ломкой ледышкой на ладони – таяла она во рту. Тонкие пласты рыбного мяса сами отслаивались от костей и, успевая белым цветочным лепестком блеснуть на солнце, исчезали навсегда в ненасытном чреве. Ноздри дрожали, вожделея запахом, за языком нужно было следить – мог быть прикушен. Губы улыбались – от вкусноты, запаха, окружающего мира, дружбы. Куда девалась вся ночная тьма и обида, кипение темных страстей. Всё ушло, пролилось на землю и впиталось без остатка. Гриша вдруг почувствовал себя чистым и добрым, каким давно не мог себя считать. Белое море за одну ночь вылечило, вымучило, очередной раз спасло, еще невидимое, уже своим недалеким присутствием и обещанием себя. Слезы выступили на глазах внезапно, наверное, слишком горячим оказался новый кусок.

– Парни, парни, стойте, – суетился рядом Коля. Вчера, слегка напрягший всех своим буйным безумием, он чувствовал себя слегка виноватым. Не сильно – он знал, что всё уже хорошо, что море из него тоже вытянуло душевную грязь. Слегка виноватым, поэтому быстро разводил в большой кружке медицинский спирт. – Парни, утренняя зарядка. По небольшой. Чтобы дойти до моря.

Гриша первым взял кружку из дружеских рук, приготовился, насторожился, хлебнул. Через глотку и пищевод по всему телу, ко всем внутренним и внешним органам хлынула, всё затопляя, отвратительная, горькая, душистая, вкусная волна. Как он ни крепился, но невольно, подсознательно, крупно передернулся всем телом, зажмурился до слез, напряженно крякнул.

– Так, утренняя гимнастика сделана, проработаны все группы мышц. К оружию, друзья, – вещал радостный и прощенный Коля.

Сил вдруг случилось столько в теле, столько отваги и радости в душе, что они все втроем вдруг поняли – дойдут и пройдут всё. Тело созрело для подвига, душа – для прыжка и долгого парения в небе.

И пошло-поехало. Лагерь за пять минут собрали, лужу вчерашнюю непроходимую еще раз прошагали взад-вперед. Гриша сел в машину, завел ее, включил всё что возможно – полный привод, пониженную передачу, блокировку дифа – и медленно, на второй скоростушечке, пошел вперед. С горочки слегка разогнался, притормаживая, и уже въехав в болотину, упруго, внатяг, дал небольшого газа. Секунды вдруг стали тянучими и густыми. Машина не ревела, а угрюмо, по-рабочему, по-звериному ворчала и шла, шла вперед. Воды было по двери, но Гриша нисколько не сомневался сейчас ни в себе, ни в ней. Словно крейсер рассекала она желтую глинистую воду, и за кормой расходились могучие волны. Наконец, не проскользнув ни разу, не усомнившись, не дрогнув, она легким радостным прыжком взлетела на пригорок после лужи и остановилась там, довольно урча.

– Ура!!! – раздалось ликующе сзади, и снова, как вчера, побежали по краям ненавистной болотины, спотыкаясь и оскальзываясь, но бодро, веселые шерпы. Друзья дней радостных, попутчики всех путей. Гриша молчаливо, гася в груди мальчишеское ликование, стоял, опершись на переднее крыло, и с любовью смотрел на них.

А потом еще чуть-чуть, десять гор, да восемь луж, да заросшая чапыжником, еле угадываемая дорога. На горах становилось всё меньше леса, они словно снимали перед людьми свои мохнатые шапки, обнажая зеленые мшистые лысины. Во всём царила такая первозданная искренность, что дух человеческий воспарял всё выше и выше, и казалось – вот-вот настанет предел, но не было предела. Они ехали потихоньку, стараясь не нарушать окружающего благолепия. Зеленый цвет машины сливался с начинающейся летней тундрой, ее довольное урчание лишь оттеняло лежащую кругом, собой и миром довольную тишину. Ну и что – несколько раз цепляли железным брюхом набухшие жилы корней да торчащие камни – напоминание об ответственности, даже в раю нужно быть строгим. Но уж когда, с веселым отчаяньем окончания пути, проскочили чудом через последнюю болотину, совсем страшную, поросшую зеленым мхом, с журчащим под ним ручьем, – тут совсем с облегчением вздохнули. Дальше дороги не было. Машина оставалась их ждать здесь, а они, всё дальше и дальше уходя от цивилизованной, искусственной жизни, чувствовали тревожную радость приобщения, приникания к ручьям мира. Высокие чувства эти быстро снизили комары, налетевшие в таком количестве, что потемнело небо. Но было не до них – бросились разгружаться, на плечи брать сложенные еще байдарки и рюкзаки, и по еле видимой тропинке – вперед и вниз, где сквозь деревья лукаво глядела, долу опустив глаза, красавица Кювиканда.


Нет в жизни ничего лучше, чем после пеших и промышленных дней собрать байдарку быстро, с помощью подгоняющих, жужжащих насекомых, бросить вещи в нее, чуткую, сесть самому, еще пугаясь нового равновесия, и оттолкнуться веслом от берега. И сделать несколько гребков, а потом расслабиться, замереть, прислушаться к тишине. Легкий ветерок тут же сгонит враждебные жгучие тучи насекомых, ты сможешь оглядеться вокруг, и неожиданно почти умрешь от нежного благородства данной тебе красоты. Голубое, цвета русских глаз, озеро, окруженное невысокими буграми скалистых гор, кое-где лесистых, а где так и красно-гранитных, словно лежит уютно в углублениях крепкой надежной ладони, и возвышаются вокруг холм жизни и венерин холм, а нитки узкие проливов ведут тебя по линиям здоровья и судьбы. Кто не здоров – тот болен, не может быть в стране людей нормальных с невылеченной Севером душой. Мы – северные люди, и, заслоняя глаз яркой, южной обманкой, не забывать стараемся – обертка всё, под нею – пустота. На Севере русская душа, ей душно без него.

Быстро озеро кончилось, хоть и длинное вроде. Десять километров прошли как один вздох. Ветерок попутный да водичка гладкая, с легкой рябью такой – чуть появится и пропадает сразу. По воде идти – не землей трястись. Радостно так, ласково. Любой заправский циник, столичный житель или другой извилистых путей оправдатель, и тот лицом просветлеет да душой обмякнет. Не нужно никуда бежать, подпрыгивать, торопиться, знай себе веслом подгребай иногда да чувствуй, что правильно всё делаешь, что жизнь твоя правильная в этот момент и еще на неделю, на две. Никаких сомнений, никакой суеты, лишь сила и радость кругом.

А потом сразу речка узенькая в конце озера по камешкам легонько бежит. Тут уж не боясь за борт повыпрыгивали, чтобы байдарку не подрать, да вброд вдоль речки по воде журчащей. Пятьдесят метров, сто – и вдруг открылась даль беспредметная, беспредельная, тихая. До самого горизонта взгляд, воздух другой совсем, ветер другой, упругий и цепкий, как коготки птичьи, когда она с пальца взлететь пытается и словно за собой тщится унести. Слева мыс да справа мыс, посредине залив каменный, впереди – заря безоблачная. И внутри радость сразу тихая подымается, спокойная, как прилив морской. Сильная такая. Тяжелая.


Гриша так до конца не мог понять, почему его вдруг так нестерпимо больно потянуло на Север, на Белое море. Вроде бы предпосылок не было никаких, ни родни, ни предков, по крайней мере, не знал он. А словно на веревке, на канате, потащило вдруг, повлекло, не головное желание, в крови забурлило что-то, призыв она почуяла от другой, соленой тоже, влаги. И собрался он, и поехал, ничего до этого не зная, не представляя даже – как там, чего, зачем. И когда увидел, вдохнул воздух первый раз, язык услышал местный, русский, – так затосковало, закрутилось всё внутри. Словно знал давно, да забыл, будто предал когда-то, а потом из памяти предательство свое выгнал, и вот теперь сердце страшно и внезапно напомнило всё. И впервые за жизнь свою услышал слова, что дед говорил всегда, а никто понять не мог – откуда они, на каком языке сказаны. На русском, оказалось, только забытом всеми. Выброшенном в суете, в погоне за идеалами, потом за прибылью. И вместе всё здесь было, слитно, воедино спаяно – ветер морской, камни серые, небо золотом, слова крепкие, значимые, правильные. И думал потом, вспоминал, рассуждал, отчего так сильно потянуло его на Север. Да спросить уже не у кого. Оставалось глазам да рукам доверять, когда они потихоньку, полегоньку то выбоину на весле, то цвет моховой, нежный, то теплоту камней вспоминали.

Погода между тем встала такая, что курорта не надо никакого. Солнце жарило сверху нестерпимо, но ветерок прохладный с моря сдувал лишнюю тяжесть, да и насекомых летающих тоже. Скалы нагревались с утра, босиком можно ходить, и не остывали за ночь – солнце не ложилось спать и длинными косыми лучами даже в полночь ласкало их крутолобые головы. Вода легко плескалась у берега, два раза уходила, два – приходила, и по полной воде не было изъяна на ней от берега и до самого горизонта, а по убылой – всплывали баклыши[21] из-под нее, и словно родинки на чистом лице – не портили, а только украшали море. У самого их лагеря место было отмелое, чуть дальше, метрах в двухстах, – большая корга, шумящая в волнах морского наката, за нею – сразу глубина. У речки, по которой они пришли к морю, стояла крепкая, ухоженная тоня. Дверь была приперта палочкой, не заперта. Но в тоне они останавливаться не стали – всё не свое место, чужой монастырь, а поставили палатки поодаль, на скалах. Пару дней приглядывались к месту, к морю, к проплывающим вдалеке туристам, не по-местному ярким, целлулоидным. Они всё ждали – не появится ли рыбнадзор какой, чтоб или сразу договориться, или порядок узнать. Но никого не было, и ввечеру второго дня решили бросить сетку наудачу – уже захотелось морской рыбы. Прибой к тому времени усилился, но рискнуть было можно. Решили, что пойдут Коля и брат, а Гриша останется на берегу. И вроде все обязанности распределили заранее, вроде ясно было – им вдвоем сподручнее, но всё же сели когда они в лодку и от берега отошли, такая острая тоска Гришу вдруг захватила. И страх за них, волна уже поднялась хорошая, и горечь, что, как маленького, не взяли с собой, что пошли на взрослую отважную работу, а он один на берегу неприкаянный. Так неожиданно это нахлынуло, что аж удивился он, мужик взрослый, старший брат, а чувства всё те же остались в душе – страх одиночества, боязнь неучастия в хорошем общем деле. Стоял и смотрел, как они между баклышей лавируют, крутятся, выхода сквозь коргу ища. Потом нашли, вышли за нее – тут их волна и шарахнула большая, полбайдарки залили сразу. Дрогнули, но ничего, выправились, к волне приспособились, в голомя[22] повернули сначала. Смотрит – замахали веслами и к ближайшему мысу пошли, чтобы от него сетку в море тянуть. В том месте белуга вчера всё свои бока показывала, не зря крутилась, рыба есть. Долго их не было, почти из виду скрылись за расстоянием, да за волнами порой не видно было совсем. Гриша и за них переживал, как там, и за себя, что не с ними. А пришли они, так и спокойным притворился, суровым, без эмоций в воду зашел в длинноголяшках да байдарку до берега довел тихонько меж камней. А у них-то сча выхода сквозь коргу не могли найти, а потом – смотри, догадались, Коля Елисеев показал на тоню. Рядом с ней торчал высокий шест, на нем белый пластмассовый анкерок, издалека заметный.

– Ну и что? – не понял Гриша.

– А теперь смотри сюда, – Елисеев заливался от удачного счастья, знания, что в последний момент открылось. Дальше в лесу, на высоком дереве, вровень с первым висел точно такой же анкер, белый, издалека видный.

Гриша опять не понял. С берега дела морские трудно доходят.

– Чайник ты, – радовались они, превосходством своим тешась, – с моря совмещаешь две эти точки, два анкера, – тут и проход между камней открывается. Вовремя догадались, а то бы обломки по берегу уже собирали.

И опять словно кольнуло что-то Гришу, словно знал он давно эту мудрость, опыт вековой, да забыл потом, а значит – предал, и вот теперь вспомнилось само, и друзей спасло.

Через пару часов они опять в море сходили, привезли сетку с семью трещщинами. Хорошими, килограмма по полтора каждая. Долго опять ходили, сетку искали. Ее с места снесло да закрутило сильно прибоем. А что делать – Прямой берег, с голомяни ветер постоянный, ни островов тебе, ни другого прикрытия.

Тут уж Гришино дело было рыбу чистить да уху варить. Он и не отнекивался, нож заранее наточил. Сел на камешек да с удовольствием и занялся делом. Кто рыбу мороженую только в магазинах видел, вряд ли знает, что такое рыба настоящая, с моря. Запах, цвет, вкус совсем другие. Ее и чистить приятно – не воняет она, а пахнет – сильно, мощно, приятно. Внутренности он чайкам повыбрасывал, а головы и воюксу, печень тресковую, оставил. А потом, пока друзья отдыхали, принялся за уху поморскую. Дед один рассказывал в деревне Кереть, как настоящую уху делать нужно. «Уха на камнях» называется, или «Воюксянка». Сначала головы в воду кинул, жабры предварительно сняв старательно. Было дело – видел однажды, как туристы семгу вместе с жабрами сварили, загубили рыбу и уху. Когда вода закипела, достал головы и чайкам выкинул, пусть тоже угостятся. Рыбу крупными кусками порубил, и в бульон тоже. Соль, перец черный, лаврушка – понятно. Но тут-то хитрость начинается. Когда рыба сварилась, он камни плоские, что в воде лежат, притащил, посолил круто и рыбу на них выложил. А сам быстро воюксу перетер да в бульон готовый. И друзей звать. Пока те от палатки шли – готова уха-воюка. Выпили сначала за уху морскую. А потом есть принялись. Кружками бульон черпают, хлебнут горячего, а потом рыбки, подостывшей слегка, с камней берут, а та морем пахнет, водорослями, свободной свежестью. Нет такого вкуса в мире мороженом, консервированном. Пусть вроде желудку ублажь, а на душе тоже весело делается. Потому как чистый этот вкус – тоже истина одна из немногих. Выпили по кружке воюксянки, рыбой закусили – и всё, невмочь больше, не лезет. Сытная пища поморская. Тут и в сон потянуло. Остатки рыбы Гриша обратно в котелок сложил, и по палаткам разбрелись, ноги волоча.

Днем долго спать – себя не уважать. Проснулся Гриша под вечер. Правда, вечер летом на Белом море трудно от дня отличить. Но всё ж потемнее немного стало, посмурнее. Солнце к горизонту поближе. Тучки с востока всток[23] принес. Посмотрел Гриша на небо – глаза протер, нет, не снится. Таких красок ни разу в жизни не видел. Тучи пурпурные плоской стаей сплошной идут, словно птицы райские летят. Перед ними небо голубое с прозолотиной, нежное, как глаза младенца новорожденного. Край стаи от солнца ярким золотом сияет, глазам смотреть больно, словно купола в небесах опрокинулись. Дальше в тучах золото на нет сходит, и появляются прожилки красные, сначала алые, потом всё кровавее и кровавее. И тучи всё темнее и темнее, не пурпур уже, а тяжелая грубая синь. И прожилочки кровяные всё тоньше, тоньше, потом исчезают совсем. На востоке же мрачно, чернота злая, и молнии кое-где беззвучно посверкивают. Всё это над зеркалом водяным, отражается в нем сполна, ни ветерка на море, восточный поверху идет. Рай и ад сошлись в одном месте. Перед битвой молчание спокойное. Потому что терять нечего, всё и так ясно – правда есть правда, ложь есть ложь. Только кто победит, тот и волен будет верх и низ менять – золото ли правдой назовется, или в пурпурные одежды она нарядится.

Невмоготу было ему одному такое величие смотреть. Стал товарищей будить. Но Коля вставать отказался. А брат встал. Полюбовались немного. Выпили по стакашке за красоту и битву предстоящую. А потом брат смотрит – вода на море совсем убылая, не было еще так. Баклыши совсем из воды высунулись, до корги отмелое место – по пах глубиной максимум. «А давай-ка сейчас тут сетку поставим, пешком», – говорит, от небесной красоты быстро отставший. Ему рыба – главная краса, всё остальное потом. Но интересно – бродни надели, пошли сеть ставить. Прямо от лагеря к камням привязали, и поперек отмелого места, к корге; брат впереди с рогатины сеть снимает да в воду опускает, Гриша за ним поддергивает, чтобы ровно ложилась. Так за пять минут размотали всю, поставили, конец на поплавок повесили, чтобы в прилив найти. Пошли обратно, ног поверх сапог не замочив. Что Гришу дернуло сеть потрясти, только что опущенную? Чуть из рук верхний шнур не выпустил – камбала здоровая сидит в сети, в сковороду величиной. Хорошо брат садок с собой взял. Через два метра другая затрепыхалась, поменьше. Дальше третья, тоже большая, вырвалась из сетки, о ноги Гришины ударилась и обратно в сеть заскочила. Чудо чудесное, пятнадцать минут не прошло, а у них уже килограммов семь отборной в садке трепыхается. Аж вспотели от счастья и азарта. Совсем по сторонам смотреть забыли. До конца сетки дошли, глаза подняли – а лодка моторная уже сквозь бары[24] проходит. На веслах идут. Тихо так подошли, незаметно.

«Ну всё, попались, рыбнадзор», – другой мысли не было. Да и делать что, не бросать же сеть да рыбу в воду, не отнекиваться – уже ясно всё. А с другой стороны – ну камбала, ну сетка одна, на поесть добывали, не в продажу. Что делать? А как обычно – идти договариваться.

Мужики на лодке меж тем возле них прошли, посмотрели внимательно. Вроде не в форме, а с другой стороны – роканы, длинные плащи, пойди разбери, что под ними. По лицам тоже сразу не скажешь, вроде без начальственного оскала. Да ведь среди надзорников тоже попадаются с нормальными лицами. Лодка пристала к берегу, около тони. Мужики выскочили из нее, стали корячиться – по слегам лодку на берег затаскивать. Тут и Гриша с братом подошли с виноватой ухмылкой:

– Помочь, мужики?

– Помогите, коль желание есть.

Вместе взялись, напрягли силы, что есть – разом, потом еще разом, пошла лодка по бревнам, тяжело, а пошла. Каждый метр сухожильно, с надрывом, а метров на десять оттащили от прибоя. Пот заструился по лицам, задышали все глубоко. Присели. Брат Гришин сигареты достал, мужиков угостил. Закурили. Гриша первый руку подал тому, что помоложе, с пронзительными глазами.

– Гриша.

– Михаил, – отозвался тот.

– Петр, – представился постарше, изношенный, но крепкий.

– Мужики, мы тут сетку поставили, ничего? – брат Костя в разговор вступил.

– А нам-то что, ставьте, – с непонятной усмешкой отозвался Михаил.

– Так вы не рыбнадзор?

– Да нет, мы хозяева тони.

Мужики переглянулись.

– Выпьем, – вовремя вступил брат, – поговорим.

– А может, и ладно, вещи перенесем да придем. – Михаил с Петром слегка оживились. – А то четыре часа болтались, устали.

– Давайте, мужики, давайте, без проблем, – радостно засуетился Гриша. Хорошо, когда вместо засады какой-нибудь хорошо всё случается. Редко, но хорошо.


Через полчаса уже сидели у костра, хлебали утреннюю уху. Сами не с пустыми руками, горбушину здоровую принесли.

– Ладно, парни, не серчайте, но выпить дайте, – сказал Петр виноватым голосом. – Только из запоя, тяжело.

– Сейчас. – Гриша развел большую кружку спирта, протянул тому. Петр отпил половину, посвежел лицом.

– Ладно, давай и я тоже. – Михаил закончил спирт. Выпили и Гриша с братом. Поели еще. Покурили. Еще выпили.

– Я, как зима, могилы рою. Подрабатываю, – рассказывал Петр. – А путина начинается – сюда. Теперь до снега сидеть будем. – Был он поношенный, жизнью помятый, но крепкий еще. Тяжелые руки лежали на коленях. Ладони – словно крабы, с растопыренными, плохо гнущимися, толстыми пальцами.

– А мы идем, глядим – на отмели кто-то ковыряется. Червей, думаем, ловят, что ли, – Михаил ехидно усмехался. – Потом смотрим, вроде сети ставят. Мы здесь и не ставим никогда. Всегда там, за бережными воротами, – он рукой показал за коргу. – Поймали чего?

– Да вот, камбалы попало хорошо да быстро.

– А, камбала. Мы не берем ее.

– А чего ловить будете?

– Да горбыль пошел, горбуша. Пока ее брать будем. Потом семга, может, подойдет. – У Михаила какой-то пронзительный, нездешний взгляд, будто южной крови примешалось немного в северную. Но одеты плохо оба – фуфайки заштопаны, роканы старые. А с другой стороны – чего на рыбалку наряжаться.

– Местные вы?

– Отсюда, вся жизнь здесь.

– Поморы?

– Куда не поморы, море – наше поле, – Михаил опять усмехается, оглядывая яркие удочки, снасти. – Чего еще ловить хотите?

– Треску потаскать да щук в озере. Кумжак есть здесь?

– Был раньше, попробуйте в речке.

– А рынбнадзор ничего?

– Договоримся с Румянцевым, скажем – хорошие ребята. А лодку нам поможете таскать – горбуши половим.

– Да, да, – оживился брат, – я слышал, как-то сеть углом ставите на нее?

– Гавру[25] всегда углом, – захмелевший Петр не боялся выдавать секреты, – рыба завсегда против солнца идет. В угол гавры уткнется, поворачивает, там и в крыло попадает.

– Интересно. Конечно, помогать будем, только возьмите нас.

– А медведи есть тут? – Гриша о своем, любимо-больном, страшном.

– Есть, чего им не быть. – Михаил опять явно смеется над ними. А может, и нет. – Вон недавно иду по лесу, смотрю – бежит коричневый. Думал, лось, гляжу – ноги короткие.

– А я по болоту шел за тот месяц, – Петру тоже не терпится, – бухмарно[26], дождик такой идет мелкий. Смотрю, лежит. Ну, думаю, сдох, нужно шкуру снимать. Побежал, за ножиком сбегал. Подхожу, пнул ногой, а он вскочил да бежать. Спал, – со вздохом закончил Петр.

– Тут до вас позатот год приходили двое. Тоже на байдарке, – продолжал рассказывать байки Михаил. – Так с самого Кольского полуострова пригребли. Из Ловозера по Поною спустились да вдоль Терского прошли. Худые, грязные, голодные. Байдара штопана-перештопана. Как живы остались, не знаю. Володя одного звали, второго не помню. Решили путь Варламия Керетского пройти, придурки. Повезло им, что выбрались. Без царя в голове да без Божьей помощи далеко загрести можно. В самое никуда…

Загрохотало вдруг совсем близко. Гриша с братом вскочили, натянули тент. Сели все под него. По натянутой пленке забарабанили крупные капли. Забесновался, завыл ветер, кружа кольца пены на воде. Грохнуло над головой. Одна, вторая, третья – дали в море раздвоенные, потом одиночная, потом еще двойная молния. Стало страшновато. А мужикам хоть бы что.

– Во дает шороху! – Михаил просветлел лицом, глядя на бешенство воды и ветра. – В голомя сейчас не сунешься. Знаете, что такое голомя?

Гриша рад был знать:

– Открытое море – голомя. Дед так говорил.

– Отсюда дед-то был?

– Да не знает никто. Но слова помнил разные.

Михаил немного по-новому взглянул на Гришу.

Быстро, получасами, пронеслось, прогрохотало над головами. И снова унесло тучи. И, не верилось еще минуту назад, – засверкало солнце.

– Быстро всё у нас тут, шторм да лосо[27] рядом ходят, – с непонятным вздохом сказал Петр.

Но Гриша уже не слушал. Прямо перед ними, в успокоившемся море, на воде, на голубой поверхности ее, лежала радуга. Не в небе, не вертикально, а плашмя, охватив залив, и дальше в открытое море; лежала она, яркая, чистая, словно из воды вышедшая, глубиной омытая, солнцем рожденная.

– Чудо, чудо какое! – зашептал Гриша. – Смотрите, первый раз в жизни вижу, прямо на воде лежит! Голомяное пламя – дед говорил! Я не понимал раньше!!!

Опять на него Михаил посмотрел странно:

– А про баржу ты слышал чего-нибудь?


1932 –1933, с. Кереть | Голомяное пламя | 1920 –1932, с. Сумской Посад, Белое море