home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Дмитрий Дзыговбродский

НОЧНОЕ ЛИБЕРТАНГО

Седьмой палец на левой руке болел нестерпимо.

Остальные болели тоже, но этот выделялся особо.

Не помогли ни темно-серые таблетки, купленные за полдоллара в привокзальной аптеке, ни простейшее заклинание, которому Астор научился при дворе Глааки. Таблетки оставили только горькое послевкусие. А заклинание пятого тома «Откровений Глааки» пропало втуне, ничуть не уменьшив боль в суставах. Зато вывернуло наизнанку – Астор еще с полчаса отплевывался мутной желчью. Умения Древних плохо давались людям, что бы ни рассказывали адепты Глааки – тем более что Астор никогда не был прилежным учеником в чем-то ином, кроме музыки. Да и вполне возможно, что на «подарок» заклинания подействовать не могли. Не действовали же они на «загадочную бутылку».

Всё, что касалось Древних, было неизменно и непостижимо – и людям оставалось только смириться. Без возможности повлиять или изменить. Этот мир больше не принадлежал человеческой расе. И то, как люди вплотную подобрались к пределу, за которым они бы могли всерьез конкурировать с силами природы, осталось в далеком и туманном прошлом. Только старые запрещенные исторические книги напоминали сухими строками о победах и поражениях, успехах и неудачах – о долгом пути человечества к роли хозяев этого мира. О пути, который уткнулся в тупик – в пришествие Древних.

Рио встретило Астора дождем и удушливым запахом гниющей рыбы, когда он вытерпел последние километры монотонного перестука железной дороги и спрыгнул на глинистую насыпь. Музыкант без сожаления покинул старый рассохшийся товарный вагон, стены которого не защищали даже от ветра, что уж говорить о бесконечном и однообразном ливне. Ненастье преследовало Астора от самых границ Бразилии – без молний и даже без грома. Просто бесконечная занавесь дождя – сырая одежда, хлюпающие башмаки, разваливающиеся в пальцах галеты, промокший чехол бандонеона, даже бензиновая зажигалка не с первого раза рождала крохотный огонек.

Астор устал от дождя.

Всё прочее утомило тоже. Но дождь изливался из низкого неба здесь и сейчас. А прочее было далеко – за двумя границами, одним океаном и тремя годами.

Он устал от болей в суставах левой кисти. В каждом пальце по семь фаланг – и как на удивление мучительно и долго может болеть каждый палец. Даже странно – темно-зеленая с синими прожилками кожа, морщинистые бородавки, окруженные серыми кожистыми кольцами, плотные перепонки между последними фалангами – кисть более всего походила на часть тела глубоководных, но при этом жутко не любила сырость и дождь. А на севере, там, где дожди давно стали редкостью и посреди континента расползлась Среднеамериканская пустыня – резиденция Хастура, – левая рука беспокоила редко. Но здесь, в царстве бесконечного дождя и сырых ветров, она одаривала болью каждую минуту, не позволяя забыть о «подарке» Глааки любимому музыканту.

В какой-то степени Древний поступил милосердно, когда Астор попросил отлучить его от двора. Мог бы просто превратить в слугу – зомби, налитого от края до края ядом, – и выпустить на волю, бесконечно бродить вдоль русла Северна в компании таких же неприкаянных, озлобленных – и вечно живых. А вместо этого Глааки просто отпустил музыканта.

Ну, почти просто…

И теперь Астор старался не смотреть на левую руку. Был бы чуть смелее – отрезал. А так приходится терпеть. Тем более что музыкант не был уверен, что не отрастет вновь. Он уже видел подобное и знал, что от «милости» Древних так просто отказаться нельзя.

День уже почти закончился. Над горизонтом сквозь лохматые, изорванные ветром тучи проглядывалось мутно-оранжевое пятно. Солнце уходило за далекие зубчатые, изъеденные дождями скалы.

Пора искать место для ночлега. С десятипалой рукой не стоило ждать радушного приюта в людских гостиницах, и Астор направился в анклав тритонов, дальних родственников глубоководных. Больше, чем тварей Древних, в большинстве мест, где бывал музыкант, люди ненавидели Измененных – таких как Астор. Достаточно крохотной «печати», чтобы стать изгоем. Открыто показывать ненависть к Древним или к их слугам было опасно. Зато совершенно безнаказанно можно травить Измененных.

Чем обыватели и пользовались.

Иногда Астору казалось, что человечество сполна заслужило всё то, что с ним произошло.

Нет, это бессмысленные философствования.

Им легко и приятно предаваться на берегах Северна. Но не здесь. В этих краях он должен поучаствовать в одном безумии, а также найти жену и вытащить ее. Как уже помог сыну. Из той спасательной операции Астор вышел с «загадочной бутылкой» и присягой Глааки. Сейчас вряд ли выйдет дешевле.

Древние неохотно отпускали тех, кто попадал к ним. Астору это чем-то напоминало коллекционирование – когда-то в детстве у него был целый альбом марок. Отец работал на почте и приносил конверты, которые так и не нашли адресата, и Астор засиживался допоздна под лампой, длинным тонким пинцетом аккуратно отделяя яркую марку от серой и грубой почтовой бумаги. У него скопилось почти полтысячи картинок из разных стран мира. И он так же, как и Древние, не хотел меняться, не желал дарить или продавать – каждая марка была особой, каждая уникальной.

Утром Астор должен найти неизвестных ему людей – похоже, они относились к тем типам, которых с удовольствием избивает полиция, если поймает. Хотя с большим удовольствием их отдают адептам Древних. Потому что если у будущих партнеров Астора хоть что-то получается, гнев Древних падает на всех вокруг – и виновных, и непричастных. OLA давно уже известна по всему континенту. И если они решили подпортить настроение Апхум-Зхаху, Астор ничего не имел против. Музыкант нужен им, они нужны ему. Всё честно.

Точнее, им нужна только его рука. Десять многосуставчатых длинных пальцев, покрытых влажной, липкой темно-зеленой кожей.

Вербовщик OLA нашел его сам, когда Астор только интересовался, как попасть к Стене Смеха. Есть люди, которые ведут учет всех неприкаянных и озлобленных. Наверное, где-то, в земном филиале ада, есть толстый гроссбух, куда записывают имена. Сотни, тысячи имен. И Астор явно оказался на одной из первых страниц.

Человечек, который вышел на музыканта, выглядел жалко – кривой рот, тщедушное тельце, бегающие, гноящиеся глазки, переломанная жизнь. Но то, что он предложил, музыканта заинтересовало – оно почти что совпадало с тем, чего хотел и сам музыкант.

Иногда звезды сходятся, и некого благодарить, кроме слепого случая.

И теперь Астор не спеша прогуливался по набережной Рио, искоса поглядывая на гору Корковаду, точнее, на яростный столб серого пламени, уходящий в низкое грозовое небо. Святилище Апхум-Зхаха, покровителя и владыки этих мест. Там на горе, за храмом – Стена Смеха. Там же где-то цель его будущих компаньонов из OLA. Там сырой морской ветер уносит в горы смех его жены.

И неважно, что она ушла от него много лет назад, избрав служение Древним. Сын напомнил о долге отцу, встав под удар. И теперь, когда младший член семьи свободен и будет жить дальше настоящей жизнью, главе семейства необходимо помочь Диане исправить ее ошибку. Иначе зачем всё? Единожды создав семью, ты вовеки отвечаешь за всех. Можно спрятаться за цинизмом и прагматизмом. А можно просто быть мужем и отцом, и неважно, сколько лет и километров разделяют.

Ремень бандонеона больно резал плечо – рубаха пропиталась влагой даже под кожаной курткой и натирала кожу. Пять килограммов – это немало, даже если привык к ним за целую жизнь. Но без инструмента Астор себя не представлял.

Издалека порыв ветра принес протяжные звуки tango nuevo. Как весточка из прошлого. Музыка заглянула откуда-то с холмов, где жили люди. Но Астор упрямо уходил в прибрежные переулки анклава слуг Древних, выискивая в сырости и грязи ночлежку тритонов. Не хотелось оставлять смертельный след в местах, где проживают люди. А выродков Древних не жалко.

Низкое каменное здание с вязью нечеловеческого языка на вывеске Астор заметил через десять минут блуждания по разбитым тротуарам. Узкие бойницы окон, неровная кладка стен, грубый деревянный настил крыши – владельцы явно не беспокоились о красоте и эстетике.

Тритон, облокотившийся о стойку администратора, минуты две мрачно разглядывал Астора. И музыкант прекрасно его понимал – странное дело, когда человек собирается провести ночь в заведении другого биологического вида. Странно и подозрительно.

И только когда Астор протянул деньги левой рукой, тритон шумно выдохнул, пробулькал что-то среднее между приветствием и «добро пожаловать», протянул камень-ключ. Такое тритон понять мог – Измененный это почти «свой», его так же ненавидят люди из города, его так же осенила благодать Древнего.

На втором этаже, поднявшись по лестнице с широкими, скользкими ступеньками, Астор подошел к пятой по счету двери. Приложил камень к выемке замка, а затем с усилием надавил на дверь – с протяжным, сырым скрипом она распахнулась. Что ж, убранство номера оказалось вполне сносным. Музыкант ожидал кое-чего и похуже, зная, насколько равнодушны тритоны к уюту и удобству на суше. Зато он видел их города под водой – вот где раскрывалась в полной мере нечеловеческая эстетика тритонов и глубоководных.

За узким окном тусклый свет вечера окончательно рассеялся. И понемногу номер заполняла сырая тьма. Приглушенное сияние светильников не справлялось с подступающей ночью.

Значит, пора подготовиться.

Астор, натужно вздохнув, приподнял край кровати и вытянул ее на середину комнаты – ножки прочертили светлые полосы по темному дереву пола. Из рюкзака музыкант достал продолговатый свинцовый футляр и, раскрыв его, взял в левую руку темно-серебристый мелок.

Человек на коленях обполз кровать, аккуратно вычерчивая границу. Тонкая линия из мела и кобальта должна остановить Тень, удержать ее на расстоянии. А там наступит утро…

Ритуал стал привычным за многие-многие годы – и мелок сточился больше чем наполовину. Осталось чуть больше трети. Астор никогда не задумывался, что будет, когда он закончится.

Будет то, что будет.

Тень обретет свободу. Ну, или Астор умудрится продать «загадочную бутылку» дешевле, чем он ее купил – загадочное и нерушимое условие, чтобы избавиться от опасного имущества.

Повесил бандонеон на спинку кровати. Из рюкзака достал галеты и промасленный бумажный сверток с кусочками бекона. Следом появились две фляги – побольше и поменьше. Стоило подумать раньше об ужине и зайти в какую-нибудь тратторию. Но, пока искал место для ночлега, слишком уж приблизился вечер. А это не лучшая идея – ждать Тень на уличных просторах.

К маленькой фляге, в которой плескалось старое виски, Астор так и не притронулся – хоть и продрог, но алкоголя совсем не хотелось. Запил скромный ужин несколькими глотками из фляги побольше и уселся, поджав ноги, на кровать. Выходить за пределы кобальтовой границы не стоило – Тень могла появиться в любую минуту, свет дня давно уступил место мутному мраку ночи.

В ночлежке тритонов царила тишина. То ли стены были слишком толстыми, чтобы пропускать посторонние звуки, то ли постояльцев мало было, то ли они вершили свои темные, нечеловеческие дела тихо и незаметно.

Астор потянулся к бандонеону. Вытащил инструмент из чехла и проверил, не сильно ли он промок. Слава богам, сырость так и не смогла пробраться через плотную кожу чехла. Музыканту хорошо известно, что может дождь сделать с тонким, идеально настроенным инструментом. Астор давно уже нормально не играл – с тех самых пор, как покинул обитель Глааки. Десятипалая рука слушалась плохо – лишние пальцы мешались, перепонки не давали свободы.

Бандонеон скучал по хозяину. Но Астор только тихо и затейливо матерился, пытаясь сыграть простейшую мелодию. Десять пальцев – слишком много для человека. Тут обычные пять нужно тренировать годами, чтобы они слушались от и до. А эти чужие, семифаланговые отростки, казалось, издевались, не подчиняясь, не успевая, промахиваясь.

Дар Глааки оказался жестокой шуткой. Зато для слуг Древних Астор стал почти своим – осененный вниманием одного из богов.

Номер наполняла полночная тишина, в углах скапливались клубящиеся полуживые тени. Астор вспоминал те счастливые годы, когда у него были две обычные руки, были живы родители, он учился играть на бандонеоне, дома звучали грустные, ностальгические танго Карлоса Гарделя, а из «Коттон-Клуба» по соседству доносились мелодии Дюка Эллингтона и Кэба Кэллоуэя. До пришествия Древних еще оставались долгие годы. И Астор еще успевал два чудесных лета отыграть в ансамбле Анибала Тройло…

– Мечтаеш-ш-ш-ш-шь…

Астор вздрогнул. Прямо перед ним за тонкой кобальтовой чертой приплясывала Тень. И когда только успела выбраться из тягучего мрака, что скопился в углах комнаты?

– Что ты знаешь о мечтах?

– Ш-ш-ш-то я знаю о мечтах-х-х-х, – полувыдохнуло-полупрошипело существо. – Когда я поглощ-щ-щ-щ-у тебя, меш-ш-ш-шты станут моими. И уш-ш-ш-ш-шнаю.

– А если я продам бутылку?

– Продаш-ш-шь? Такш-ш-ш-ше, как твой сын Эстебан?

В шепелявом голосе Тени промелькнуло неприкрытое злорадство.

– И кому ш-ш-ше? Найдеш-ш-шь дурака?

– Найду.

– Не найдеш-ш-шь. Таких дураков, как ты, не ош-ш-шталось.

Тень противно захихикала.

– Ш-ш-ш-ш-ш-то может быть дешевле медного грош-ш-ш-а? Скаш-ш-ши, му-ш-ш-шикант.

Астор не ответил. Тень и не ждала ответа – она знала, что права. Астор избавил Эстебана от «загадочной бутылки», перекупив ее – единственный способ отделаться от проклятого подарка с клеймом Хастура на донышке. Иначе она всегда возвращалась к владельцу. Дари ее, выбрасывай в пучину или пропасть, плавь в домне или лаве вулкана, пусть тебя обдерут до нитки грабители – «загадочная бутылка» наутро оказывалась рядом. Только честная торговля – купить дешевле, чем предыдущий владелец. Но любой вменяемый человек держался бы от вещи Древних как можно дальше. Да и не знал Астор валюты, которая оказалась бы дешевле той стертой монетки, которой он спас Эстебана. И так ее поиски сложились в два года, десятки разговоров с антикварами, учеными и просто знатоками древностей, три аудиенции у Древних и бесчисленные лишения.

Что дешевле медного гроша?

У «загадочной бутылки» было две особенности. Никто не мог прозреть, что она такое и для чего, даже древние существа. И она дарила бессмертие – владелец не мог погибнуть никоим образом. Астор уже испробовал два раза на себе ее силу – во время осеннего безумия Глааки и однажды в Нью-Йорке, когда его пытались банально прирезать в переулке. Выжить после удара Древнего – за это много можно отдать. Ради этого Эстебан и перекупил ее – в надежде спасти мать.

Теперь Астор знал настоящую цену защиты.

Тень.

Она приходит каждую ночь, выползает из темноты, выбирается из сумрака темных комнат, шкафов и подвалов. Уродливое, жестокое создание, как будто собранное из лоскутков плоти, костей и сухожилий самых разных существ. У нее нет лица, даже лапы с короткими кривыми когтями не похожи одна на другую. Она ковыляет и царапает костяными наростами пол. Тень постоянно голодна, Тень каждую ночь начеку, Тень больше всего желает освободиться, поглотив хозяина «загадочной бутылки» и став им. Астор даже не хотел представлять, что будет, когда эта бессмертная тварь по ночам сможет разгуливать где угодно.

Сын, чтобы спастись от нее, ушел к Глааки и проводил все ночи в зеркальной комнате, где никогда не было тьмы и теней. И чтобы освободить его – и от Глааки, и от «загадочной бутылки», – Астору пришлось отдать всё.

Он был известен, он был свободен. Его аранжировки популярны в Мадриде и Париже, Стокгольме и Вене. Он шел против канонов – когда все играли четырехдольные размеры, Астор развивал трехдольные. Когда все опасались слишком уж вольно экспериментировать, Астор рисковал с диатоническими гармониями.

И когда пришло время – он тоже рискнул. Променял спокойную жизнь известного музыканта на призрачную надежду спасти родных. С сыном всё получилось – осталась жена.

– Хорош-ш-ш-ш-о закрылш-ш-ш-шся, – вынесла вердикт Тень, усевшись на корточки. Она обошла вокруг кровати, исследовав каждый миллиметр еле видимой кобальтовой линии. – Как вш-ш-ш-шегда.

Астор чуть улыбнулся.

– Ты интере-ш-ш-ш-ный. Первый, кто не сбеш-ш-ш-ал под крылыш-ш-ш-ко к Древним. Но вш-ш-ше равно, ты ош-ш-ш-ибеш-ш-шься.

– Не сейчас и не здесь, – качнул головой Астор.

– Не ш-ш-шдесь, – согласилась Тень. – Но ш-ш-ш-шкоро.

Оглянувшись кругом, она прищелкнула обрубком языка – и все лампы погасли. Но Астор всё равно ее ясно видел – вокруг тела твари легким туманом колыхалось зеленоватое свечение, незаметное при свете, но хорошо различимое в полной тьме. И всё сильнее наливалась похожим свечением тонкая полоска вокруг кровати. Утром это место станет смертельно опасным. Астор не знал, почему кобальт так реагирует на присутствие Тени, но постепенно он станет излучать настолько смертоносно и мощно, что в этой комнате еще десятилетия будут умирать постояльцы от лучевой болезни – в муках и боли, в язвах по всему телу и с кровавой рвотой. Именно потому Астор никогда не останавливался в человеческих жилищах – люди не должны платить за его проклятие. А ублюдки Древних пусть мрут.

Тень отодвинулась подальше от кобальтовой линии.

– Неуютно ш-ш-шдесь становится, – пожаловалось существо. – Пойду я.

– Иди, – согласился Астор. – Тень, знай свое место.

– Давай, муш-ш-ш-ыкант, ш-ш-ш-пи, выш-ш-ш-шипайся. Завш-штра увидим-ш-ш-шся.

И пропала.

Канула в окружающую тьму.

Астор не сомневался, что стоит ему сейчас выйти за очерченную границу, создание мигом выползет обратно. Но свет включать ему было не нужно, в туалет он сходил еще при вечернем сумраке, скромного ужина вполне хватило. А больше дел и не было.

Разве что…

Музыкант осторожно взял в руки бандонеон. Попробовал сыграть первые аккорды либертанго – любимой мелодии, им же и сочиненной когда-то на далеком берегу Кубы, где ветер приносит запах пряностей, перемешанный с морской солью, где его будущее только начиналось и было ярким, как восход солнца над океаном.

Но пальцы левой руки не слушались, мешали друг другу, задевали за лишние кнопки, и вместо гармонии получался уродливый набор атональных звуков. Всё же десять – это на пять больше, чем нужно.

Астор поморщился, бережно положил инструмент в футляр. И улегся на левый бок, обняв плоскую, жестковатую подушку. Седьмой палец всё так же болел и, похоже, упрямо решил не давать покоя Астору даже ночью. Чтобы отвлечься, музыкант задумался о завтрашнем дне – попробовал наметить план действий, когда окажется на вершине Корковаду…

И незаметно уснул.

Утро прошло в поисках хижины на пляже Ипанема – там музыканта должны ожидать неведомые компаньоны. Безлюдное место – только группы тритонов бродили по песку, выискивая выброшенных морем крабов. Иногда создания Древних заходили в воду, но практически сразу же выбирались обратно – крабов было достаточно и на суше. Сегодня волны еле-еле нарушали бесконечную гладь океана. Солнце почти выбралось из-за бесконечного щита туч, но всё равно выглядело размытым пятном в тяжелой, влажной дымке.

Есть не хотелось – два глотка из маленькой фляжки немного согрели кровь. Астор догадывался, что из этой авантюры вряд ли выберется живым, и потому внутри всё болезненно сжималось. Хотя, казалось бы, давно уж должен был привыкнуть, что всё не вечно. Особенно для него.

Странное зрелище. Город людей – и ни одного человека на пляже. Хотя рукой подать до людских кварталов. Анклав тритонов остался далеко за спиной. Астор долго бродил по берегу, но кроме слуг Древних ему так никто и не встретился.

Город смирился, город пообвыкся. Люди приняли правила новой жизни, если это можно назвать жизнью. Так что неудивительно, что парни из OLA решили встряхнуть местных. Насколько Астор слышал, там, где они появлялись, обыватели выходили из тупой спячки жвачных животных и вспоминали, что их когда-то звали людьми.

Казалось, пляж тянулся в бесконечность – Астор уже потерял счет шагам по сырому, зыбкому песку. Тем удивительнее оказалось обнаружить несколько приземистых рыбачьих хижин за песчаными дюнами. Астор остановился чуть передохнуть – ноги в полной мере оценили долгую прогулку по пляжу.

У самого первого домика, на веранде под ветхой деревянной крышей, расположились двое мужчин. Кривоногий столик возносил над полом темно-зеленую бутыль, горку нарезанных овощей на плоском блюде, половину головки сыра да продолговатую хлебину с надломленной горбушкой. Это выглядело настолько живописно и аппетитно, что у Астора забурчало в животе. Догадавшись, что, скорее всего, это и есть цель его пляжного путешествия, музыкант зашагал прямо к ним. Если это и не те, кто нужен, то хотя бы можно узнать, кто и где еще обретается в окрестностях.

Заприметив Астора, один из мужчин приподнялся и неспешно вышел навстречу, небрежно положив руку на пояс совсем-совсем рядом с крупной рукоятью то ли кинжала, то ли просто длинного ножа. Остановился в нескольких шагах и спокойно разглядывал. Темная длинноватая челка падала на глаза, и парень пару раз нетерпеливо поправил ее рукой. Темно-карие глаза смотрели пронзительно и немного устало – в глубине таилась почти затухшая озлобленность и тлела неприкаянность. Узкие губы по виду не были способны на открытую улыбку. Задержав взгляд на десятипалой руке Астора, парень удовлетворенно кивнул и протянул узкую ладонь.

– Меня зовут Уго. Вы Астор, – он не спрашивал, а утверждал.

– Астор, – согласился с улыбкой музыкант. – Давно меня ждете?

– Два дня. Решили с братом немного расслабиться. Да разве в этом городе получится? – Уго махнул рукой. – Унылое место.

– Когда-то было повеселее…

– Когда-то. Не сейчас.

Брат Уго притащил третий шаткий стул. И Астор осторожно уселся – дерево протестующе заскрипело, но выдержало.

– Не бойтесь, – криво ухмыльнулся Уго. – Эти стулья закалены морской солью и ветрами. Ну и временем.

– А как зовут вашего брата?

– Зовите его Молчун.

– Просто Молчун?

– Он к прозвищу привык больше, чем к имени.

Тот утвердительно промычал. И Астор понял, что Молчун попросту немой. Вопроса по поводу странного прозвища не возникло. А о причинах немоты Астор благоразумно расспрашивать не стал.

А то всякое бывает. Например, как у него.

Кто-то может руку сам себе случайно топором отмахнуть, кому-то мачете срубят, а кто-то и с Глааки пересечется на берегах туманного Альбиона. Пути потерь разные, но вспоминать о них всегда неприятно.

Поздний завтрак проходил в безмятежном молчании. Музыкант не подгонял Уго – придет время, сам расскажет что и как. В конце концов, им всем нужно было оказаться на вершине Корковаду. Только братьям надо попасть в сам храм Апхум-Зхаха, Астору же нужно обойти сооружение и выйти на сторону горы, противоположную Рио. Там, за отвесным обрывом, – Стена Смеха.

Ухватив бутыль за узкое горлышко, Уго махнул рукой Астору:

– Пойдем, посидим на берегу. Молчун, проверь наш подарочек Древнему. Через пару часов отправляемся.

Волны неслышно и плавно набегали на серебристый песок пляжа. Крохотные раковины то подкатывались к пенистой полоске, то убегали от нее в глубины. На этом участке пляжа не было тритонов, даже запах тухлой рыбы и гниющих водорослей пропал, сменившись соленой свежестью.

– Хорошо здесь, – пробормотал Астор, усаживаясь на успевший прогреться песок. Вроде и солнца не особо видно, а заднице тепло.

– Хорошо, – согласился Уго. Глотнул из бутыли, протянул музыканту.

Астор хотел отказаться, но потом задумался – а придется ли еще пить вино. Если попасть под длань Апхум-Зхаху, и пепла не останется. И неизвестно, поможет ли «загадочная бутылка» в этот раз. Вопрос в силе ее создавшего: больше она или меньше, чем у Холодного Пламени.

Вино оказалось приятным и легким. Полутона муската и сладость чернослива. Не удержавшись, Астор еще пару раз глотнул, прежде чем передать бутыль Уго.

– Ха! Вот это правильно! – одобрительно воскликнул парень. – Надо радоваться, надо жить, пока можешь.

Выпив, он ткнул бутыль в руки Астора.

– Давай еще!

– Нет. Пока хватит. Сделаем дело, можно будет…

– Не будет, – покачал головой Уго.

– Уверен?

– Ага. Не вернемся.

Астор повернулся к нему и пристально посмотрел в глаза:

– А теперь рассказывай подробно.

К подножию Корковаду они подошли, когда вечер вот-вот должен был захватить город и горы, небо и волны. Солнце цеплялось за вершины далеких скал. Предчувствие грядущего было с привкусом крови.

Перед входом на железнодорожную станцию бродили четверо «опаленных», верных слуг Апхум-Зхаха. Когда-то они были людьми, но отказались от всего человеческого ради служения Древнему. Что им обещано и на что они надеялись, Астор не знал. Обнаженные, безволосые тела «опаленных» покрывал неровный сероватый узор – то ли иней, то ли пепел. Белесые, как будто обваренные кипятком глаза слепо обозревали окружающее пространство, но при этом замечали намного больше и видели намного дальше, чем глаза обычного человека. «Опаленные» охраняли единственный путь к вершине. В принципе, этого было и не нужно – ни один человек в здравом уме не стал бы лезть к храму Апхум-Зхаха. Не жаловал Древний человеческую расу, хоть и расположил святилище над человеческим городом. Только его слуги могли находиться вблизи столба Холодного Пламени. Пусть даже сам Апхум-Зхах обретался не в этом мире.

Уго и Молчун вышли, не скрываясь. И просительно сняли шляпы, подходя к тварям. Сейчас два брата более всего были похожи на затюканных крестьян из глубинки – длинные волосы, опаленная солнцем кожа, сгорбленные плечи. Судя по всему, «опаленные» решили так же. И сильно удивились, когда в руках у людей появились длинные ножи.

Но удивлялись они недолго.

Молчун аккуратно плюнул на голову одного из «опаленных» и пару раз пнул под ребра другого. Затем аккуратно вытер лезвие об одежду убитых.

На задумчивый взгляд Астора Уго пояснил:

– Есть за что. Не этих лично, а вообще.

Музыкант пожал плечами. У каждого свои счеты.

Молчун уверенно направился к небольшому поезду. И, чуть повозившись с замками, скрылся в кабине машиниста.

– Пойдем, Астор, – крикнул Уго. – Надо поторопиться.

Музыкант задержался около бронзовой таблички с цифрами 1884. Разве думали швейцарские инженеры, построившие уникальную дорогу с зубчатым сцеплением, что по ней когда-то будут подниматься только твари Древних, а людям дорога к вершине Корковаду будет заказана? И что вместо фигуры Христа Искупителя в низкие облака будет уходить колонна Холодного Пламени.

Поезд, поскрипывая, медленно двинулся вверх – крутой подъем да четыре километра впереди обещали, по крайней мере, минут двадцать обзорной экскурсии. Астор жадно всматривался в пейзаж, пока еще озаряемый умирающим солнцем.

Красивый город. Даже сейчас.

А ведь Астор успел его увидеть до пришествия Древних.

Темнел сырой и мрачный анклав тритонов. Ярко выделялись верхние районы, где проживали обеспеченные жители. Между ними яркими заплатками расстилались крыши жилищ простых людей. Именно по ним и придется удар, если у братьев всё получится, если те, кто разработал операцию, не ошиблись в предположениях.

Что будет, если пьянице дать понюхать вина? Особенно, если пьяница – гурман, способный различать оттенки и купаж, год и даже настроение винодела. Смешайте по капле тысячи вин, соберите в один сосуд – и чтобы было там на один глоток. Отдайте алкоголику, пусть выпьет, а потом покажите, что совсем рядом, в двух шагах целый винный погреб. Пей, хоть залейся.

Сможет пьяница удержаться? Даже если разумом понимает, что нельзя, что вне установленных правил.

Вот скоро Астор и увидит.

Поезд дернулся и остановился. Музыкант и не заметил, что они уже поднялись почти на вершину. Осталось преодолеть двести двадцать три ступеньки – и перед паломниками останутся только ворота храма. Испытание не для каждого. Особенно для тритонов – им и так тяжеловато вдалеке от водоемов.

Пока поднимались, Астор в вечерних сумерках рассматривал окрестности. Вон пляж Ипанема, где он еще утром оставлял следы на влажном песке. Чуть дальше пляж Копакабана, где он купался подростком. В полумраке на фоне слабо светящихся волн выделялся темный профиль горы Сахарная голова. А рядом с ней в ярких огнях по набережной раскинулось озеро Родригу де Фрейташ.

Когда-то он влюбился в этот город.

Сейчас он готов его оплакать.

Ступеньки. Одна за другой – по секунде на каждую. Удивительное чувство – шагами отмерять последние минуты жизни. После того что рассказал ему Уго, Астор нисколько не сомневался, чем всё закончится. Они всего лишь будут первыми, прежде чем Апхум-Зхах спустится с горы в засыпающий город. Музыкант искоса глянул на спутников, мерно вышагивающих рядом – неприкаянных, озлобленных. У таких всё получится – теперь он был уверен.

Две сотни секунд спустя трое мужчин стояли перед тяжелыми каменными дверями храма. Иссиня-черный обсидиан отражал изломанной поверхностью свет ламп. На вершине никого не было. Даже ветер избегал этого места. В столбе Холодного Пламени не ощущалось жизни – Древний был далеко.

Массивные ручки створок искрились тускло светящимся серебром – по нему изредка пробегали юркие огненные искорки-змейки. Пришла пора и Астору стать полезным. Точнее, теперь нужна его рука.

– Ты уверен, что меня не испепелит? – хрипло поинтересовался Астор.

– Да. Тот глубоководный, с которым я пообщался, сказал, что открыть дверь могут только создания Древних. А твоя рука…

– О да, моя рука… Если не сработает, что делать будем?

– Сработает!

– Уго, а если глубоководный соврал?

Парень зло ухмыльнулся, в полутьме его улыбка сверкнула, как далекая зарница:

– Не соврал. Азотная кислота да по маленькой капельке в течение многих часов… Это очень и очень больно, Астор…

– Если больно, тогда проверим. Только как бы это не оказалось покруче кислоты.

Музыкант помедлил мгновение, а затем резко ухватился за ручку и потянул створку на себя. С протяжным вздохом двери распахнулись. Причем обе створки вырвались из неподвижности одновременно, хотя по логике должна прийти в движение только одна. Астор давно уже не удивлялся странностям во всем, что касалось Древних. Иногда казалось, что им нравится издеваться над причинностью, ставить с ног на голову физические законы.

Промозглая тьма храма выплеснулась наружу.

Астор даже чуть отшатнулся – казалось, что воздух за дверьми тягучий, как кисель, и холодный, как иней в раннем декабре. Но всё равно шагнул внутрь раньше братьев. Чего ему-то бояться?

Посреди круглого пустого помещения стоял постамент из грубого камня – серебристые и розовые прожилки пробегали по неровной поверхности. Более всего порода походила на гранит. Из центра росла тяжелая колонна изменчивого серого пламени, выходящая через отверстие в крыше. Удивительно, но свет от серебряного огня не распространялся – наоборот, чем ближе к Холодному Пламени, тем гуще становилась темнота, как будто колонна притягивала ее к себе.

Стояла непередаваемая тишина – вязкая, бесконечная, затягивающая. Даже звуки шагов пропадали чуть раньше, чем за стенами храма. И удивляла пустота – никаких предметов мебели, никаких украшений, никаких рисунков или барельефов на стенах. Только массивный камень посреди и колонна Холодного Пламени.

Апхум-Зхаху не нужны лишние украшательства.

А вот что ему нужно…

Уго подошел поближе к камню, склонил голову и всмотрелся в сверкающее пламя.

– Брат, готов?

Молчун утвердительно промычал, нашаривая что-то в рюкзаке. В руках Уго держал две стеклянные банки, заполненные до краев темно-красной жидкостью. Точно такие же появились и в руках его брата.

Астор знал, что будет дальше. Уго ему всё доступно и подробно объяснил. Музыкант обошел алтарь и замерших братьев и вышел через незаметный проем на террасу – единственный путь на обратную сторону горы. У каждого своя цель.

Астору нужно найти Стену Смеха.

А братьям…

Братья всколыхнут Бразилию. Они напомнят людям, что, сколько ни служи Древним, сколько ни мирись с ними, – они всё равно остаются дикими чудовищами из далеких времен, чужими и чуждыми любому живому существу. И если другие виды смирились и стали верными слугами, то людям стоит побороться – у человечества есть возможность победить.

Астор заторопился.

Он знал, что секунды истекают. Братья не будут ждать всю ночь. Да и скоро из окружающей Тьмы вынырнет Тень, а здесь музыканту не спрятаться за кобальтовым кругом.

Астор добежал до края и свесился через перила, высматривая Стену Смеха. Она начиналась сразу за террасой. И понял, почему Глааки так смеялся, отпуская его. Астор ярко-ярко вспомнил те минуты – в ужасающе громком смехе сотрясалась жирная туша слизняка, а металлические шипы скрежетали при каждом приступе беспричинного веселья. Отсмеявшись, Глааки милостиво отпустил Астора.

Милостиво…

Всё бессмысленно.

Через гору вниз шла отвесная стена. И от низа до верха ее заполняли человеческие лица – улыбающиеся, смеющиеся, гримасничающие, насмехающиеся, посмеивающиеся.

На лицах – от первого и до тысячного, миллионного, миллиардного – застыло счастье. И никакие гримасы не могли его согнать. Смех и счастье.

Не было никакой надежды найти среди сонма лиц родные черты. Астор в растерянности замер. Путешествие в тысячи миль завершилось просто и бессмысленно.

Издалека донесся звук разбившегося стекла. По спине Астора пробежали мурашки. Он понял, что случилось. Братья разбили на алтаре четыре банки. А в них хранились образцы крови тысяч и тысяч человек – по капле собранные за последний год. Приманка для пьяницы, дразнилка для жестокого древнего чудовища – попробовать на вкус жизни тысяч людей, но так и не сожрать их. Для любого Древнего это изощренное издевательство.

Внезапно Астор почувствовал, что за спиной кто-то есть, но оборачиваться не стал. Всё ясно – у ребят получилось. Скорее всего, Уго и Молчуна нет. А теперь пришла очередь и самого Астора. Мысленно музыкант попрощался с ребятами.

И когда медленно, миллиметр за миллиметром, музыканта стало пожирать призрачное пламя Апхум-Зхаха, он не стал сдерживаться и закричал. Он выплескивал боль и одиночество последних лет в крике – освобождаясь, разлетаясь невесомыми частичками пепла.

Он кричал до тех пор, пока оставались легкие и гортань.

А затем наступила тьма.

Чтобы смениться болью и существованием.

Рядом удивленно потрескивал столб серого пламени – и низкие тучи испуганно разбегались прочь.

И снова пламя, боль и забвение.

И новое рождение.

Астор с трудом улыбнулся. Хотел бы издевательски, но сил не осталось. Умирать трудно – особенно, если приходится встретить смерть дважды за такое короткое время. Колонна пламени придвинулась вплотную, и Астор подготовился к очередной пытке.

Но ничего не произошло.

Только голос. Он как будто со всех сторон приближался к Астору – окутывал его, заглядывал через плечо и бросал слова прямо в лицо:

– Покажи это, смертный.

В негромком голосе перемешались сотни звуков – потрескивание догорающих костей, шуршание пепла, в который превращается плоть, хрип сгорающих заживо и визг тех, кто увидел пламя близко-близко. И нечеловеческая их гармония складывалась в слова:

– Покажи.

Астор не стал делать вид, что не понимает, и протянул на вытянутой левой руке «загадочную бутылку».

– Забавная штука, – голос немного подрагивал. – Две «печати» двух старых врагов. Слизняк Глааки до сих пор делает жалкие подарки. А вот Хастур удивил. Отдай, человечек.

– Не могу, – честно ответил Астор.

– Хочешь еще помучиться? – Колонна серого огня придвинулась поближе, и музыкант ощутил тот дикий холод, что исходил от нее.

– Я восстану из пепла.

– И я сожгу тебя снова, человечек. Сколько ты выдержишь, пока не сойдешь с ума? Пять раз, десять, сто? Отдай.

– Я могу только продать.

– Ты торгуешься со мной, человечек? – Холодный смех пробежал порывом ветра.

– Я продаю тебе эту штуку. За свою жизнь.

Холодное Пламя качнулось – казалось, что Апхум-Зхах задумался.

– Твоя жизнь не стоит и медного гроша, человечек. Изделие моего собрата стоит несравнимо дороже. Я принимаю твое предложение.

Древний за долю секунды сместился. И рука Астора вместе с бутылкой погрузилась в столб огня. Он даже не успел закричать от бешеной боли, как Апхум-Зхах исчез.

Пропала «загадочная бутылка».

И мгновенно исчезла боль в суставах левой руки.

Не удержавшись, Астор упал на колени, опершись обеими руками в гранитные плиты террасы. И не веря своим глазам, смотрел вниз. На руки.

Точнее, на левую. С пятью человеческими пальцами, с морщинистой, чуть грязноватой кожей, с черными жесткими волосками на ней, с давно не стриженными ногтями.

Что это?

Подарок?

Неожиданная милость Древнего?

Или он решил лишить жалкого человечка всех «даров» своих собратьев-чудовищ. Знал бы он, что это за дары и чего они стоят.

Ноги не держали – слишком много боли за последние несколько минут. Но всё еще не закончено. Он пришел сюда вытащить Диану – и не отступит. Если он сам не может найти ее, пусть она услышит его и отзовется. А там он снова совершит невозможное – у него, похоже, неплохо это получается.

Перебросив с плеча футляр, Астор уселся у ограждения, прислонившись спиной к холодному влажному камню. Небо очистилось – тучи испуганно разбегались там, где прошло Холодное Пламя. И полная луна освещала вершину Корковаду. Астор обрадовался, что Рио находится с другой стороны горы и ему не придется видеть то, что сейчас там начнется.

Но больше всего ему было интересно, что случится, когда из сумрака и тьмы, из потустороннего ужаса и ночного страха выползет Тень. Чтобы сожрать, растворить в себе, наполниться новым хозяином «загадочной бутылки».

И какой из древних ужасов окажется сильнее.

А пока еще оставалось время и луна давала достаточно света, музыкант слабыми руками достал из футляра бандонеон. Пристроил на колене, вдохнул жизнь в инструмент плавным движением плеч, вслушался в чистый и ясный звук.

Клавиши под пальцами привычно, радостно отозвались – как будто все эти годы только и ждали, когда их коснется человеческая кожа, а не морщинистая серо-зеленая шкура рептилии.

И Астор заиграл. За все годы, за всю жизнь – ту, что была, и ту, что осталась.

Ночное либертанго.


* * * | Бестиариум. Дизельные мифы (сборник) | Татьяна Томах СЕРДЦЕ РОЗЫ



Loading...