home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава четырнадцатая

День и вечер седьмого ноября

У Залкинда сидел Грубский. У него был праздничный вид в новом безукоризненном сером костюме и сером джемпере, из-под которого виднелись белоснежная сорочка и шелковый галстук. Его грудь украшал орден «Знак почета». Залкинд был тоже при орденах — Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды и тоже одет по-праздничному. Ковшову стало неловко за свой обычный будничный костюм.

— Садись, Алексей Николаевич, — предложил Залкинд, крепко пожал руку Ковшову и повернулся к Грубскому. — Слушаю вас.

— Я опять пришел к вам как к партийному руководителю. Мое обращение к начальнику строительства, к сожалению, не возымело действия. — Грубский говорил наставительно, важно и даже несколько торжественно. — Сначала я решил умыть руки. Совесть гражданина заставила меня снова заявить категорический протест против решений товарища Беридзе. Они скороспелы, ошибочны и заведут строительство в тупик. Я тщательно продумал свои возражения и выразил их в докладной записке на ваше имя.

«Еще одна докладная», — хотел сказать Алексей.

— Напрасно на мое имя, — заметил Залкинд. — Я вам уже говорил и опять скажу: я за предложения Беридзе и буду его всячески поддерживать.

— Вы заблуждаетесь! — воскликнул Грубский и привстал. И без того темное лицо его еще больше потемнело.— Умоляю вас — не поддавайтесь внешним эффектам и красивым речам. Они приведут строительство к немедленному краху. Вы пожалеете потом, когда будет поздно.

Алексею захотелось вмешаться, Залкинд остановил его взглядом. Будто умываясь, парторг провел по лицу обеими руками и с минуту помолчал.

— Вы, товарищ Грубский, очевидно, искренни в своем упорстве. Но это вас не оправдывает. Я хотел бы задать вам один вопрос: а что если Беридзе прав? Предположим, мне сейчас виднее, кто из вас ошибается, хотя я и не инженер?

— Коли я ошибаюсь, — не сразу отозвался Грубский, — вы можете предать меня суду военного времени. И я тогда извиню Беридзе, если он плюнет мне в лицо.

— Пока суд да дело, вы сами стараетесь плюнуть в лицо Беридзе, — не утерпел Ковшов.

— Не торопись, — остановил его Залкинд. — Заблуждаетесь вы, товарищ Грубский, а не Беридзе и не я. Очень плохо — для вас плохо, конечно, что вы так долго не можете осознать ошибочности своей позиции. Поскольку вы ко мне обратились, я обещаю направить вашу докладную записку Уполномоченному Государственного Комитета Обороны или секретарю крайкома. Пусть они решают, кто из вас прав, кто виноват. Ратовать же, повторяю, буду за проект Беридзе. Устраивает вас это?

— Полагаюсь на вас и хочу надеяться, что в Рубежанске поймут меня, — ответил Грубский. — Я дал записку на просмотр и на подпись инженеру Тополеву. Он соавтор проекта и сторонник моих взглядов. Возьму у него материал и вручу вам.

Проводив Грубского, Залкинд пересел на диванчик к Алексею и протянул ему кожаный кисет с табаком.

— Закури, свет-Алеша. Одному мне стало скучно курить.

Алексей неумело крутил папиросу. Залкинд взял у него кисет и вмиг завернул табак в два маленьких лоскутка газетной бумаги.

— Как тебе понравился Грубский? — спросил Залкинд, выдохнув большой клуб дыма.

— Совсем не понравился. Путается под ногами, мешает. Неприятный человек и, может быть, даже вредитель. — Алексей закашлялся, захлебнувшись дымом.

— Какой он вредитель! — возразил Залкинд. — С утра я был на Старте, выпала такая минута перед рассветом, когда все угомонились. Мне подумалось: чем замечателен сегодняшний день? — На лице Залкинда появилось мечтательное выражение. — Представил себе москвичей в окопах под Волоколамском, моряков среди камней Севастополя, полярников, ленинградцев. Представил себе наших дальневосточников на границах. Сегодня, мне кажется, люди должны быть не совсем обычными. Не то, что они вдруг станут не теми, какими были всегда, — нет! Так предполагать — наивно. Они останутся теми же, но все лучшее, что у них есть, должно показать себя.

— Это имеет какое-то отношение к Грубскому?

— Да, и к нему. Сегодня Грубский показался мне необычным. У него ведь на первом плане лояльность и соблюдение формы. Свое мнение против ваших манипуляций с проектом он давно заявил. И, казалось бы, все, его дело сторона. Но слышал? И он заговорил о гражданской совести! Он верит в свою правоту и активно старается ее доказать.

— Ладно, предположим, Грубский сегодня необычно для себя активен. Не кажется ли тебе при этом, что его активность идет во вред стройке, хотя он и не вредитель? Его надо бы прогнать, если уж нельзя отдать под суд!

— Энергично! Только положение наше сложнее, чем кажется тебе, свет-Алеша. Прогнать его всегда успеем. Он, как-никак, видный инженер, авторитет среди строителей и автор еще не отмененного проекта. Мы сломали старую техническую концепцию строительства и почти построили новую. Но официально наш проект войдет в полную силу лишь с той минуты, когда его утвердят в Рубежанске при согласии Москвы.

— Значит, пусть Грубский мешает?

— Ну, кто же позволит ему мешать! И если хочешь знать, я вижу известную объективную пользу от присутствия Грубского. Вопреки своим намерениям, он помогает создавать новый проект, — Михаил Борисович хитровато прищурился.

— Что-то не замечал его помощи! — засмеялся Алексей.

— Разве Грубский не привносит элемента беспокойства в вашу работу? Вы ревизуете его проект, он критикует ваши новшества. Не заставляет ли это вас серьезнее все продумывать? В драке с ним вы постараетесь сделать новый проект солиднее, обоснованнее. Даже последняя его записка, — и она принесет пользу. Мне придется послать ее в Рубежанск. Это ускорит рассмотрение проекта. Без этой докладной в Рубежанске ждали бы, пока мы сами предъявим проект. А так Писарев должен будет срочно вызывать Грубского и всех нас для серьезных переговоров. Поэтому я говорю Беридзе и тебе: торопитесь!

— Теперь понимаю, почему Беридзе спешно собрался в лыжный поход по трассе и так насел на меня, — сказал Алексей. — У нас многое готово, не ладится пока с переходом через пролив. А в отношении Грубского ты меня не убедил — все-таки он прохвост.

— Тебе не терпится дать определение человеку? У фотографов есть такой термин: контрастный снимок, черное и белое, без полутонов. Ты зря стараешься видеть людей контрастными. Конечно, проще и легче записать всех сомнительных и не совсем определившихся людей во вредители. В жизни обстоит не так. В нашей стране вредителей — единицы, а людей, которые могут не понравиться из-за многих своих недостатков, — порядочно. Нельзя же от них отмахиваться! Грубский — не враг и по-своему честен. Беда его в том, что он самодоволен, консервативен, в нем не развито чувство самокритики. Инженер он знающий. Знает он, пожалуй, не меньше Беридзе. Разница между ними та, что Беридзе — новатор, Грубский — эпигон. Мне рассказывали, что для него непререкаемо любое мнение заграничных авторитетов от науки и техники.

— Что же с ним будет, с Грубским? — спросил Алексей. — Ты решил его перевоспитывать?

— Почему я? У нас человека изменяет и ставит на место, коллектив, вся наша система. Между ним и Беридзе, видимо, произойдет решительный бой, он будет побежден, и тогда ему придется выбирать: либо он начнет работать вместе с Беридзе над осуществлением его проекта, либо ему придется покинуть стройку.

— Ты думаешь, если Грубский, в конце концов, поймет свою неправоту, он переменится?

— Безусловно. Для него признание неправоты равносильно большому потрясению. Когда Грубский пройдет через это, он превратится в энтузиаста стройки.

Алексей качал головой и недоверчиво поджимал губы:

— Боюсь, не дождемся мы от него энтузиазма, построим нефтепровод без него. И без моего престарелого заместителя. Согласно твоей теории, и Тополев, эта холодная окаменелость, должен сегодня проявить себя чем-то необыкновенным?

— Должен. Советую присмотреться к нему. Сегодня такой день, свет-Алеша, что каждый, в ком есть душа, невольно обнаружит ее. Только ты не жди от Тополева сразу каких-нибудь подвигов, отыщи необыкновенное в обыденном, простом, почти незаметном. Старик этот многого стоит...

— Меня сегодня одна девушка удивила, — признался Алексей. — Казалась легкомысленным пернатым существом, и вдруг сказала серьезные и хорошие слова. Подпадает под твою теорию?

— Подпадает. — Залкинд засмеялся тихим, задушевным своим смехом. — Я тоже могу про одну девушку рассказать — про Таню Васильченко. Правда, это уже не в доказательство своей теории. Утром я встретился с Таней на Старте — она там колонну свою снаряжает. Побеседовали мы накоротке, и я почувствовал — человек в каком-то смятении. Заметить нетрудно. Обычно она твердая, острая на язык, агрессивная в хорошем смысле слова. В чем, думаю, дело? «Ну, Татьяна, довольна теперь?» — спрашиваю ее. Говорит: «Очень довольна». А в голосе неуверенность. И мне почему-то показалось, будто ей не хочется так вот сразу покидать управление. Спросил: «Чем расстроена?» Говорит: «Ничем». И, видно, сама не знает толком, что с ней. Может быть, тут лирика примешалась какая-нибудь?

«Эх, Георгий, смутил девичий покой», — подумал Алексей и сказал вслух:

— Меня удивил сегодня наш бородач.

— Да, для него сегодняшний день особенно значителен и важен.

— Злой, как ведьма. Рвет и мечет!

— Злой? — удивился Залкинд. — По-моему, сегодня добрее Беридзе не сыщешь человека. — Он поглядел на часы и встал. — Ну, свет-Алеша, давай наверстывать время. Я позвал тебя, чтобы предупредить: торопитесь с проектом. Затем надо условиться о времени сегодняшнего заседания бюро. Принимать Беридзе надо именно сегодня. Я думаю, соберемся в три часа.

— Принимать Беридзе? Куда принимать?

— Он тебе ничего не сказал? Странно! — удивился Залкинд. — Вчера ночью он принес мне заявление о приеме в партию. Я ему написал рекомендацию. Вторую дал Батманов. Я думал, третью он возьмет у тебя.

Алексей был потрясен. Ему припомнилось, как Беридзе в клубе подходил к нему, видимо, за советом и рекомендацией. Он, Алексей, отмахнулся от него. И с утра Георгий заходил тоже неспроста. Понятными стали нервозность товарища, все его сегодняшнее поведение. Взволнованный Алексей плохо понимал, что говорил парторг дальше. Хорошо, что Залкинда отвлек телефон. Он говорил с третьим участком: селекторного аппарата у него не было, и он вел переговоры через телефониста.

— Спросите Темкина, как дела? Сегодня должен произойти перелом на участке. В такой день можно вести людей на любой подвиг.

Залкинд слушал, и по его лицу легко было угадать, как кровно заинтересован он в том, что ему сообщают. Темкин передавал: люди работают, не зная устали, жадно... С утра не ладилось, но Некрасов изменил на ходу расстановку бригад, и сейчас пошло лучше. Энергично идет переброска имущества с правого берега. Хорошие постройки решили разбирать и перетаскивать. Одновременно строители делают дорогу по трассе участка и расширяют береговую площадку на новом месте.

— Как Ефимов? Где он, чем занимается? — спросил Залкинд.

— Вместе со всеми, — передал телефонист скупой ответ, и Залкинд понял: Темкин не хочет вдаваться в подробности.

Алексей поднялся. Залкинд прикрыл рукой телефонную трубку и сказал ему:

— Еще не все, Алексей... Мне нужно от тебя толковую статью о проекте в очередной номер газеты. Надо рассказать нашему народу, в чем задержка, что сделано, что не сделано и почему. Ответом на такую статью будут хорошие предложения с трассы. Помнишь, что говорил на конференции Мельников? Статья нужна завтра. Договорились? А к вечеру, если ничто не помешает, мы поедем с тобой в город, на завод Терехова. Не возражаешь? Вот и отлично. Прощай, до трех часов!..

По первому побуждению Алексей направился к Беридзе, но возле Музы Филипповны остановился, не решаясь показаться на глаза Георгию Давыдовичу. Он не представлял себе, какой прием ждет его у главного инженера, и не мог придумать предлога для посещения. Ему не хотелось, чтобы его приход вызвал новую вспышку раздражения у товарища. Лучше выждать, пока он успокоится.

Муза Филипповна, заметив растерянность Ковшова, по собственной инициативе сходила к Беридзе и вернулась недоумевающая:

— Сказал — «занят». Ничего не понимаю. Вы поссорились, Алексей Николаевич?

— Вроде, — ответил Алексей и, расстроенный, вернулся к себе.

Возле стола Тополева прохаживался Грубский. «Подписывали докладную, сукины сыны!» — подумал Алексей. Оба инженера были чем-то взволнованы. Носик Грубского совсем посинел, и он, тоненько посвистывая, сморкался в платок. Тополев сидел неподвижно, с гневным лицом, моржовые усы его шевелились.

— Итак, Кузьма Кузьмич, вы не согласны? — спросил Грубский прокурорским тоном.

— Не согласен, Петр Ефимович. Никак не согласен, — твердо отрубил старик и отвернулся от бывшего своего патрона к окну.

— Не скрою, удивлен и огорчен, — сказал Грубский, свернул листы докладной в трубочку и ушел.

«Раскол в стане врага! — догадался Алексей. — Михаил Борисович прав: окаменелость ожила, зашевелилась, проявила душу».

У Алексея поднялось настроение. Он уставился на старика так пристально, что Тополев тоже поднял на него глаза из-под мохнатых бровей. Надо было заговорить, и Алексей сказал:

— Помогите, Кузьма Кузьмич! Парторг поручил нам с вами написать статью в газету о проекте. Надо объяснить коллективу наши затруднения. Это может послужить новым толчком для инициативы на трассе.

— Не гожусь я в рабкоры, никогда не занимался писательством, — пробурчал старик.

Алексей понял, что не сумел воспользоваться благоприятным моментом для сближения. Тополева явно взбудоражил разговор с Грубским и не следовало сейчас же привязываться к нему. Напоминание о газете было неуместным. У старика не улеглась еще обида на карикатуру.

— Посоветуйте, по крайней мере, как рассказать людям о проливе. Ничего ведь не решено по траншее — как ее, проклятую, будем рыть?

Тополев поднялся и, ничего не ответив, вышел. Ковшов с досады рывком схватил трубку пронзительно зазвонившего телефона.

— Старый хрен, — сказал он вместо «алло» и засмеялся, услышав голос Тани Васильченко. — Нет, я не вам. Вы молодая морковка, если говорить применительно к овощам. Заходите хоть сейчас, ваши вопросы откладывать нельзя...

Таня зашла вместе с Федосовым. Они спорили — Федосов шутливо, Таня с раздражением.

— Взгляните, Алексей Николаевич, что требует еще милая девушка. Просто страшно! — Федосов развернул перед Ковшовым заявки на материалы. — И подавай ей все сразу. Не учитывает ни очередности работ, ни наших возможностей. Дай — и точка!

— Не хочу учитывать возможности. — Таня уселась в кресло и холодно смотрела на улыбавшегося краснощекого снабженца. — Мы завтра выходим, и самое нужное должно быть выдано сегодня же. Остальное надо отправить вслед.

— Не успели девушку назначить начальником, как она моментально потеряла половину своих приятных качеств,— играл темными блестящими глазами Федосов. В присутствии Тани он был оживленнее, чем всегда, и в разговоре любовался собой.

— Мои качества не прикладываются к заявкам и вас не должны интересовать. Я согласна превратиться в бабу-ягу, лишь бы получить материалы. Выдайте мне их. У вас есть распоряжение. Или мне снова идти к Беридзе жаловаться на вас?

— Представьте себе, Алексей Николаевич! Танечка успела наябедничать на меня главному инженеру, и он, не посчитавшись с сегодняшним светлым днем, наговорил мне уйму жалких слов. Хожу, как с изжогой, будто объелся соленой кеты.

— Она права, — заключил Ковшов, посмотрев перечни материалов, затребованных Таней. — Вычеркнуть можно только пустяки, я тут их отметил. Между прочим, на заявке есть резолюция главного инженера. Разве она не обязательна для вас, почему вы торгуетесь?

— Обязательна, чрезвычайно обязательна. — Федосов взял со стола ведомости и вздохнул. — Ах, какой вы скучный народ! Разве с вами можно вести деловой разговор? Вы бы спросили — откуда я возьму все это добро?

— Не притворяйтесь, оно спрятано в ваших закромах,— почти злорадно сказала Таня. — Просто вам жалко отдавать. Вам, наверное, снится, что нефтепровод строится из воздуха, а ваши склады стоят под замком, заполненные добром. Вы становитесь скареднее Либермана.

— Ну ладно, не сердитесь, Танечка. Вылезу из кожи, но обеспечу вас сполна, — снабженец нагнулся к девушке и с нежностью обнял ее.

— Скажу спасибо после того, как получу все сполна, — отстранилась от него Таня.

— Значит, завтра в поход? — спросил ее Алексей. — А проводы?

— Проводы? — переспросила Таня и вздохнула.— Заботы разные грызут. И я ведь бездомная — где же их устраивать?

— У меня! — обрадовался Федосов. — Как раз собирается хорошая компания. Пригласим и Георгия Давыдовича.

— При чем же тут Георгий Давыдович? — подозрительно посмотрела на него Таня.

Разговор прервали Филимонов и Либерман. Они зашли за Алексеем, чтобы вместе ехать на Старт. Увидев Либермана, Федосов потускнел. Либерман поздоровался с Алексеем, с Таней и даже не взглянул на него. Снабженцы продолжали враждовать, и по управлению ходили анекдоты о каверзах, какие они устраивали друг другу.

Федосов на минутку отозвал Алексея в сторону:

— В самом деле, приходите вечером. Праздник же сегодня! Немного выпьем, поговорим, любители могут заняться «пулькой». Вам надо в люди выходить, монахом живете, не годится. Я Георгия Давыдовича тоже затащу. И Татьяна придет.

— Не знаю, — сказал Ковшов.

— Вами одна девушка интересуется, — соблазнял Федосов. Он шутливо добавил: — Кстати, я за этой девушкой тоже ухаживаю, и вы мне ножку подставляете. Впрочем, ради компании, не буду в обиде.

— Вряд ли удастся сегодня, еще много хлопот впереди, — отказывался Алексей. Он подумал, что, наверное, интересующаяся им девушка — Женя. — За приглашение спасибо, постараюсь придти.

Таня заразительно смеялась, откидывая голову, Либерман ворчал:

— Ничего смешного нет. Вам нравится, что этот экземпляр надо мной издевается.

— Кто над вами издевается? — вернулся к ним Ковшов. — Он с удовольствием смотрел на красивое лицо девушки, освещенное улыбкой. Ему подумалось: «Непременно нужно пойти к Федосову вместе с Беридзе и Таней».

— Вчера вечером ему позвонили по телефону, — объяснила Алексею Таня, кивая на снабженца. — Он поднял трубку: «Либерман слушает». А кто-то мужским голосом заявляет: «Вы осел». Либерман, естественно, рассердился и закричал: «Кто говорит?» Неизвестный ответил: «Все говорят», — и повесил трубку.

— Я в долгу не останусь. Придумаю шуточку поострее! — погрозил Либерман.

— Может быть, это не Федосов, а кто-то другой подшутил? Вы по голосу узнали? — усомнился серьезный Филимонов.

— Голос не его, он другого какого-то лоботряса подучил.

Алексей оставил на столе Тополева записку с просьбой проверить вновь составленные сметы на все типы деревянных зданий и просмотреть несколько поступивших за день рационализаторских предложений и поехал на Старт с Таней, Филимоновым и Либерманом.

Они проводили в путь Силина. Он сам вел трактор. Напарник его махал шапкой, высунувшись из двери «улитки». Домик на полозьях двигался неторопливо и долго еще был заметен на серо-белом поле реки.

Таня привела Алексея в пакгауз, где связисты готовились к выходу на трассу. До пятого участка, где кончался провод, Таня с колонной предполагала добраться на автомашинах и начать свою работу с Тывлина. Алексей внимательнейшим образом проверил снаряжение связистов и уточнил, в чем потребуется им помощь от управления в ближайшее время. Комсомольцы были возбуждены и с нетерпением ждали завтрашнего дня. Таня выглядела сумрачной, озабоченной. Со скрытой тревогой она смотрела на юных товарищей, не понимавших еще по-настоящему, сколько трудного им придется претерпеть.

— Ничего, Таня, — негромко сказал Ковшов, разгадав ее настроение. — Чем труднее, тем душа должна быть спокойнее. Пусть ребята почаще вспоминают не Новинск, а Москву и сверстников, которые сейчас дерутся за нее. Ты только не размягчайся с самого начала, найди в себе железо, будь тверже, чем ты есть на самом деле.

Таня благодарно посмотрела на Алексея.

В хлопотах и беседе со связистами Алексей чуть не забыл о заседании партийного бюро и спохватился, когда в пакгауз зашел за ним Филимонов.


Беридзе сидел, опустив голову, и не поднял ее при появлении Ковшова и Филимонова. Кроме них, все члены бюро были уже в сборе.

— Вы задолжали нам десять минут, — неодобрительно сказал опоздавшим Залкинд и открыл заседание.

Алексей в грустной позе Беридзе прочитал упрек себе: «даже в такой момент моей жизни ты не сумел придти во время». Залкинд читал заявление: «Сейчас, когда смертельная опасность нависла над Родиной, я не могу оставаться вне рядов партии Ленина — Сталина», затем анкету. Алексей весь день переживал размолвку с товарищем и сейчас особенно внимательно слушал анкетные данные Беридзе, заново осмысливая их.

«Ему уже тридцать пять лет, — отмечал он про себя. — У меня преимущество: восемь лет жизни. Жена шесть лет назад умерла во время родов. Георгий об этом никогда не говорил. Отец погиб в гражданскую войну. Мать — он говорил о ней не раз — живет в Гори».

Послужной список Георгия Давыдовича был длинен. В разговоре Беридзе иногда упоминал: «работал там-то» — и это проскальзывало мимо сознания, как малозначащая деталь. Сейчас из сухого перечисления дат, мест жительства и названий мест работы складывалась живая характеристика человека.

Окончил институт в 1929 году. Алексей вспомнил, как Беридзе однажды сказал, что начало его инженерского труда совпало с началом сталинских пятилеток. Проектировал завод в Запорожье. Работал на Днепрострое прорабом. Строил набережные Москвы-реки. Работал на Березняковской стройке. В Средней Азии строил железную дорогу. На Джигде разрабатывал проект водоснабжения золотых рудников.

Затем добровольно поехал на Дальний Восток — на изыскание трассы великой магистрали от Байкала до Тихого океана. Попутно заинтересовался гидроэнергетикой Дальнего Востока и создал два проекта гидростанций — на Ольгохте и на Чонгари. Где-то в местах Арсеньева Беридзе встретился с Батмановым, который в тот момент был назначен начальником строительства магистрали и раскидывал свое хозяйство на диких первобытных местах. Они быстро сошлись, и вскоре Георгий Давыдович работал главным инженером стройки под началом Батманова. Незадолго до войны оба получили назначение на запад. Три года Беридзе работал на южном строительстве — там с ним и познакомился Алексей. Возвращением на Дальний Восток завершались жизненные этапы Беридзе.

Как и полагалось, парторг ничего не упускал из анкеты: награжден двумя орденами — Трудового Красного Знамени и «Знак Почета»; многократно отмечен в приказах и премирован; взысканий не имеет; ни в каких партиях ранее не состоял; к суду не привлекался. Рекомендации для вступления в партию Беридзе дали Залкинд, Батманов и Писарев — уполномоченный Государственного Комитета Обороны. Все рекомендовавшие знали Беридзе много лет. Зачитывая рекомендацию Писарева, Залкинд заметил:

— Уполномоченный прислал ее сегодня попутным самолетом.

Все документы были зачитаны, и Беридзе рассказал о себе. Парторг попросил задавать вопросы. Их не было, только Гречкин поинтересовался какой-то деталью проекта Ольгохтинской гидростанции.

— Я ждал и боялся одного вопроса, товарищи, — смущенно, с краской на щеках заговорил Беридзе. — Вполне закономерного вопроса: почему я только теперь вступаю в партию. Ведь мне тридцать пять лет, инженером я стал в советское время... Вы мне этого вопроса не задали. Все же не могу его обойти. Честно признаюсь: за этим не кроется никакой сколько-нибудь серьезной причины. Мне всегда казалось, что вступление в партию — только формальность и что достаточно внутренне ощущать свою партийность... В институте и в первые годы работы я считал так: если вступлю в партию, общественная работа и разные нагрузки оторвут меня от учебы, от углубленных занятий техникой. У меня на глазах действительно произошел подобный случай с моим товарищем. Неудобно говорить о таком проявлении легкомыслия, но, должно быть, оно в какой-то мере и до последнего времени было присуще мне, несмотря на возраст. Вы, конечно, можете подумать — вот Беридзе как-то вдруг вступает в партию! Однако этот шаг не случайный. Проверьте меня, товарищи, с любой стороны — я коммунист! — Беридзе очень волновался, и, слушая его, волновался и Алексей. — С первого дня войны я почувствовал себя очень плохо именно из-за того, что оставался вне партии. И особенно, когда услышал высказывание одной сволочи в том смысле, что де на случай победы немцев гораздо лучше быть беспартийным. Для меня моя беспартийность стала постоянным укором...

Беридзе перевел дыхание.

— Недавно у нас здесь проходила партийная конференция. Прямо скажу: я места себе не находил, пока она не закончилась. Я спрашивал себя: «Как же ты оказался на отшибе, разве это на тебя похоже?» Меня один человек, скажу кто — Васильченко Таня — спросила: «Почему же вы, Георгий Давыдович, не на конференции?» И у меня духу нехватило признаться, что я беспартийный. Вчера, во время выступления товарища Сталина, я сказал себе: «Беридзе, тебе больше невозможно быть вне партии ни одного дня, ни одного часа!..»

Георгий Давыдович говорил горячо и по обычной своей привычке либо теребил пальцами бороду, либо трогал разные предметы. За принятие его в партию проголосовали единогласно. Гречкин, улыбаясь, поднял две руки.

— Минуточку, одно слово, — сказал Залкинд, когда все зашевелились, полагая, что заседание закончено. По глазам Михаила Борисовича и сдерживаемой улыбке, по тому, как он заговорил, Алексей понял — парторг тоже взволнован. — Сейчас трудное время, товарищи, для нашей страны, для народа и для партии. Время опасности, еще не испытанной нами... Такое время проверяет людей. Оно — как кислота, точно определяющая, что есть драгоценный металл и что — прилепившаяся к нему дрянь. Лучшие наши люди сознают: судьба их неотделима от большевистской партии — и становятся под ее знамена. Они стремятся разделить с партией все испытания борьбы. На фронте бойцы, отправляясь в бой, подают заявления: «Прошу считать меня коммунистом». И на товарища Беридзе я смотрю, как на бойца нашей армии, которому предстоит сделать трудное дело во имя победы, и он хочет приступить к нему, будучи коммунистом. От всей души поздравляю тебя, товарищ Беридзе!..

Он обеими руками пожал руку главному инженеру, поглядел ему в лицо и крепко обнял. За ним подошел Батманов и тоже обнял Беридзе, шепнув: «Давно бы так, дорогой». Вслед за остальными приблизился Алексей. Беридзе взглянул на него и улыбнулся: как всегда, на лице Ковшова можно было прочесть все, что наполняло его душу. Алексей и радовался за товарища, и был смущен. Беридзе притянул его к себе. Они расцеловались.

День клонился к концу. Все торопливо разошлись по своим кабинетам. Ковшова в коридоре догнал уже одетый Залкинд:

— Поехали к Терехову. Забыл, уславливались с тобой? Не гляди так жалобно на часы — потом наверстаешь...

Машина мчалась по дороге, словно по дну траншеи, между двумя высокими валами сугробов. Держа баранку руля большими рукавицами и вглядываясь сквозь обмерзавшее стекло, Залкинд изредка многозначительно посматривал на сидевшего рядом инженера.

— Еще раз повторяю: хороший нынче день, друг Алеша!.. Беридзе сегодня будто подарок мне сделал. Особенную гордость я испытал за него. Зачитываю анкету и думаю: отличных людей воспитала советская власть! Множество мастеров, знатоков дела, и по идеологии, по внутренней сущности своей людей совсем новых. Немцы сейчас уничтожают все живое и ценное на наших землях. Настанет конец войны... Придется восстанавливать разрушенное. И мы восстановим быстро и в лучшем, чем было, виде! Почему? Потому, что у нас десятки и сотни тысяч преданных Сталину мастеров дела, очень много Беридзе, обладающих опытом и знаниями. Верно или нет, Алеша?

— Да, — согласился Ковшов. — Я тоже об этом думал, только по-другому.

— А как? — Залкинд на миг оторвался взглядом от дороги.

— У нас, молодых людей, воспитанных советской властью, должна быть сейчас очень высока требовательность к себе.

— В чем? В смысле сознания своего долга?

— Нет, это само собой, это лежит в основе всего — преданность Родине и партии, готовность поступиться личным, даже жизнью, если требует долг. Я имею в виду другое. Годам к тридцати, скажем, советский молодой человек не имеет права быть недоучкой. Он обязан стать хозяином в том деле, какое он для себя избрал! У нас выросли тысячи руководителей, инженеров, архитекторов, химиков, учителей, врачей — настоящих мастеров. И у нас много еще есть недоучек, просто плохо грамотных людей. А ведь все имели равные возможности.

Машина, въехав сразмаху на неутрамбованный участок дороги, забуксовала в рыхлом сугробе. Ловко переключая скорости и вращая баранку, Залкинд старался вывести машину из опасного места. Ему удалось это не сразу.

— Я думал, застрянем, — сказал Алексей.

— Напрасная тревога. Шофер у вас первой категории, — важно заметил Михаил Борисович.

Машина пошла ровно. Залкинд не забыл, о чем они вели разговор:

— Ты высказал интересную мысль, Алеша. Меня тоже занимает этот вопрос: почему наши люди с одинаковыми биографиями, равными правами в обществе и даже, предположим, равноценными природными способностями, приходят к различным результатам в жизни? Я без тревоги не могу вспомнить о Ефимове. Думаю о нем все эти дни и не могу не сравнивать... вот хотя бы с Тереховым, к которому мы едем. Они сверстники, вместе прибыли в Новинск. Кажется, даже в одной группе комсомольцев. Здесь они учились работать, возмужали, стали коммунистами. А теперь их можно, пожалуй, сравнивать, но нельзя поставить рядом. Терехов — молодец, ты сам увидишь... О Ефимове я тебе рассказывал. Почему сегодня Терехов — отличный командир трудовой армии, или, скромнее, дивизии, тогда как Ефимова, честно говоря, надо бы снять с работы. Почему обнаружилось такое различие между ними в трудный час испытания? — Залкинд вопросительно посмотрел на Алексея.

— Наверное, их пример похож на пример Батманова и Сидоренко?

— Пожалуй. Может быть, дело именно в их различном отношении к себе, в том, что у одного притупилось чувство взыскательности к себе? Очевидно, Терехов развивался закономерно, а Ефимов — неправильно. Сперва они оба одинаково хорошо себя показали, их выдвинули на руководящую работу... Терехов увидел в этом выдвижении какой-то аванс, который еще следовало отработать. Он все время учился и сумел заочно окончить московский институт. Ефимову же показалось, будто выдвижение — это естественное признание его качеств. Он решил, что всего уже достиг. С какого-то момента перестал расти — и отстал. Или я неправ, Алексей? — Залкинд пожал плечами и, заметив на дороге выбоину, притормозил машину, повел ее в объезд. — Может быть, виноват не сам Ефимов, а мы, выдвинувшие его преждевременно? Как приятно, друг Алеша, отмечать успехи людей и как обидно видеть их поражения!

Стекло обмерзало, мешая Залкинду следить за дорогой — он одной рукой счищал иней. Алексей откинул голову и закрыл глаза.

Давно уже город с его длиннейшими кварталами стандартных деревянных домов остался позади. Некоторое время дорога вилась среди двух гряд заснеженных сопок. За последней сопкой сразу открылся заводской район на обширной равнине: правильно спланированные улицы, мощеная мостовая, тротуар из асфальта, большие четырех и пятиэтажные кирпичные дома, десятки каменных корпусов, окруженных высокой оградой.

— Как думаешь, Алеша, куда я тебя привез? — Залкинд не удержался от легкой насмешки. — Помнишь, ты по приезде фыркал: слишком много шумели, мол, про Новинск, совсем это не город, а просто строительная площадка! Ну-ка, присмотрись! Заводские корпуса, жилые кварталы, клубы, больница. Видно даже из машины. А если бы ты догадался побывать здесь лет восемь назад, то увидел бы несколько нанайских фанз и глухую тайгу...


В большой приемной их остановила девушка-секретарь:

— У директора недавно началось совещание. Вы меня извините, товарищ Залкинд, я у него спрошу, как быть. — Она тотчас же вернулась, оставив дверь в кабинет открытой. — Просит зайти.

Терехов — подтянутый и стройный, с чисто выбритым молодым лицом, одетый в новый синий костюм, поднялся им навстречу из-за своего письменного стола. Встали и все, кто присутствовал здесь.

— Разговор у нас очень короткий, — сказал Терехов Залкинду. — Если не возражаете, мы продолжим, нам нужно еще десять минут.

— Разумеется, — согласился Залкинд. — Мы послушаем. Интересно, по какому поводу происходит совещание на энском дальневосточном заводе боеприпасов в знаменательный день седьмого ноября.

— Тебе известно, Михаил Борисович, что последнее время мы усиленно занимались подготовкой завода к переходу на новую ступень в выпуске спецпродукции. — Терехов говорил спокойно, вглядываясь то в Залкинда, то в Ковшова. — Именно сегодня, седьмого ноября, мы вводим три крупных новшества: конвейер — в литейном цехе, поток — в механическом и часовой операционный график — на всем заводе. Все цеха с утра на сталинской вахте. Сейчас идет к концу первая смена, и мы уточняем результаты.

Совещание продолжалось. Терехов вел его стремительно. На доклад отводилась одна-две минуты, кто бы ни докладывал — мастер цеха, технолог или главный инженер. Сущность дела все понимали с полуслова, требовалось только сообщить итог, изложить неполадки и свои претензии.

Не повышая голоса, не употребив ни одного бранного слова, он распекал начальника технического снабжения:

— Я бросаю вам сегодня упрек от имени всего завода. Вы вчера обещали достать олифу к утру. Где она? Вы нас подвели. Если не могли достать, то и не надо было обещать. У нас дело не пойдет, если я и главный инженер наймемся к вам в помощники. Ведите свое дело сами.

После секундной паузы он повернулся к главному диспетчеру и начальнику механического цеха:

— А вы не поняли сути часового операционного графика. Она состоит в том, чтобы каждый час знать точно — ритмично ли идет производство, сколько деталей сделано за час, в какой операции отставание, где нездоровый скачок вперед. Вы же не сумели даже сосчитать сделанные за смену детали.

Отпустив людей, Терехов с улыбкой подошел к сидевшим в стороне Залкинду и Ковшову.

— Из того, что я брюзжал здесь и ругался, не делайте вывода, что у нас совсем плохо идет работа. Совсем наоборот. Первая смена дала нам сегодня сто сорок процентов выработки по основным цехам, это на двадцать процентов больше, чем вчера. День удачный, и я очень доволен. Кстати, не забудь, Михаил Борисович, мы — первые в крае переходим на поток и часовой график.

— Нельзя этого забыть, Иван Корнилович, — откликнулся Залкинд.

— Наверное, проверить захотите, выполняет ли Терехов ваши заказы? — обратился Терехов к Алексею. — Не боюсь — проверяйте... Заказ на опрессовочные агрегаты принял и передал конструкторскому бюро.

— Сегодня проверять не будем. Ты звал в гости — мы и приехали. У нас на стройке период сотворения мира, все еще в дыму и кипении. У вас уже другая стадия — все раскрутилось. Сам покажешь?

— Только сам. Легче отбиваться в случае чего!.. Но прежде выслушай мою жалобу. Я тебе звонил, но никак не заставал в кабинете.

— Жалобу? Тебя обидели? Что-то непохоже. На кого жалуешься?

— На горком. Загрызли меня товарищи...

— Интересно, — оживился Залкинд.

— Я тебе однажды рассказывал. Техникой я владею достаточно, могу свободно вести эту сторону хозяйства и без главного инженера. Но я обнаружил несостоятельность в вопросах экономики. Тут я должен слепо полагаться на своих экономистов и бухгалтеров. Они, к примеру, принесут мне план или баланс, и я должен, стало быть, только подмахнуть. Попытался вникнуть — не выходит: не понимаю, цепляюсь за второстепенное, за цифры, которые сами лезут в глаза. Подумал, подумал и решил пополнить свое образование: оформил документы и поступил на заочный факультет планово-экономического института, на третий курс.

Терехов достал серебряный портсигар, предложил гостям папиросы и закурил сам от крохотной зажигалки — хромированной блестящей модельки мины.

— На днях из института пришли первые контрольные работы, — продолжал он. — Вечерком собрал я кой-кого из бухгалтеров и экономистов, начали заниматься сообща. Им тоже полезно. А тут, как на грех, кто-то из инструкторов горкома на заводе случился. И вот теперь пошел звон: «Терехов сошел с ума, затеял баловство в военное время!..» В городе показаться нельзя — насмешки: «а, директор-студент!» — Он пожал плечами и посмотрел на Залкинда. — Ведь мои занятия во вред не идут, а позже наверняка дадут хорошие результаты. Товарищи беспокоятся за мое время; отрываешь, мол, его от прямого дела. Но кому какое дело до моего времени? Я не занимаю его у других и не прошу переложить часть моих обязанностей на кого-нибудь другого. Пусть с меня спрашивают план и порядок на заводе так, будто я не студент-директор, а просто директор.

— Ясно, Иван Корнилович, — поднялся Залкинд. — Студенчество твое мне нравится, одобряю. Насмешников вразумлю, они от тебя отстанут.

Михаил Борисович взглянул на Ковшова, и тот увидел на лице парторга то же выражение гордости, с каким час назад он принимал в партию Беридзе.

Они пошли по заводу. Директор шагал впереди, засунув руки в боковые карманы суконной куртки. В обширном и холодном шишельном цехе их оглушил шум — будто невдалеке по рельсам бежали сразу сотни две колес. На больших ситах девушки просеивали песок и красную глину. Затем глину и песок засыпали в бегуны — большие металлические барабаны, которые быстро вращались, размалывая массу, и от них-то и исходило глухое грохотание. В один из бегунов два паренька добавляли связующие вещества — декстрин и олифу.

Большую часть цеха занимали длинные, ярко освещенные столы. Работницы, стоявшие по обе стороны, набивали шишельную массу в формы, смонтированные в столах.

— Как дела, рабочий класс? — спросил Залкинд у молоденькой девушки. Она, не прекращая чрезвычайно быстрых движений руками, переговаривалась со своей подругой и посмеивалась, следя глазами за директором.

— Лучше всех! А что?

— Ничего. Я так и понимаю: «лучше всех». Процентов пятьдесят вырабатываешь?

— Столько моя бабушка Матрена вырабатывала, когда ей стукнуло девяносто лет.

— Ох и язычок! — довольно засмеялся Залкинд.

— Задел достоинство, — вступился Терехов. — У нее с подругой по сто пятьдесят процентов выработка.

Окинув взглядом цех и работавших в нем, Терехов сказал:

— Вот он, наш рабочий класс. Если не считать специалистов, мужчины оставлены только на тяжелых работах, непосильных для женщин и подростков. Мы дали Красной Армии целый полк бойцов.

Щупленький старичок в засаленной телогрейке и в кепке блинчиком встретил их у входа в литейный цех.

— Старший технолог Батурин Иван Иванович, король вагранки, — представил его Терехов и любовным взглядом посмотрел на старика.

Батурин выглядел крайне усталым, лицо у него осунулось, стало маленьким, покрасневшие глаза слезились.

— После этой смены, Иван Иванович, извольте идти домой на отдых. Еще раз запрещаю вам находиться в цехе неотлучно по нескольку дней. Мы с вами долго не протянем, если будем надсаживать силы.

— Я вас прошу, Иван Корнилович, не трогать меня сегодня, — ответил Батурин неожиданно густым, при его тщедушности, голосом. — Со сталинской вахты уйти я не могу, сами понимаете. — Он добавил с усмешкой: — Насколько мне известно, вы тоже не заявлялись домой целую неделю.

— У вас неточные сведения, Иван Иванович. Вы видите — я чист, выбрит, по-праздничному одет, у меня все правильно, — отвечал директор.

— Старик-то — тесть его, — шепнул Залкинд Алексею.

По крутой лесенке, спирально обвившей цилиндрическое горячее и гудящее железное тело вагранки, они поднялись наверх. В большом завалочном окне неистовствовало сизоватое пламя. Вошедших окутал зной, они сразу отогрелись.

— Начало плавки. Дровишки занялись, воздух пущен. Заложили холостую калошу кокса, сейчас заваливаем металлическую, — пояснил Батурин.

Высокий парень с закопченным лицом на минуту выпрямился — взглянуть на гостей и поздороваться — и продолжал швырять совковой лопатой куски металла в огнедышащую пасть. Алексей зачарованно смотрел, как выло, клокотало, шипело, извивалось и билось пламя. Покончив с кучкой металлического лома, парень принялся отвешивать кокс — рабочую калошу.

— С вагранкой давно знакомы? — спросил Алексей у Батурина.

— Давно. С женой живем сорок пять лет, с вагранкой еще раньше познакомился.

— Сами-то откуда, уральский?

— Нет, здешний. Папаша мой из переселенцев, крестьянин. Зато вот я связался на всю жизнь с заводом. На Рубежанском арсенале работал раньше. Слыхали?

— Иван Иванович — патриарх большого батуринского племени, — сказал Залкинд. — У него тут везде сестры да братья, сыновья да внуки. Сыновья, Иван Иванович, уехали?

— Двое уехали к Рокоссовскому, один здесь остался — пограничник. Он недоволен. «И мне бы, говорит, поехать с братьями, а то стоим без толку». — Старик сощурился и внимательно посмотрел на Залкинда: — Как, Михаил Борисович, располагаете: японец стоять будет или попрется на нас?

— Да ведь ты, Иван Иванович, больше моего японца-то знаешь — у Бойко-Павлова в партизанах ходил. Как сам думаешь: пойдет японец на нас или нет?

Они поговорили, спустились вниз и перешли в высокий литейный цех. Здесь было темновато, сверкающий блеск жидкого металла затмевал свечение электричества. В зале овалом двигался конвейер — бесконечная цепь связанных между собой тележек на рельсах. Терехов, приглядевшись, торопливо прошел к пульту управления, поручив Батурину провести гостей по цеху.

У входа шла подготовка кокилей — разъемных форм для отливки корпусов мин. Собранные кокили с заложенными внутри шишками передвигались по конвейеру к вагранке.

Рослый человек в синих очках пробил ломом глиняную лётку, и расплавленный металл, распространяя вокруг сияние, полился по желобу. Два заливщика сосредоточенно держали ковш, наполнявшийся металлом. Они слили первый ковш, а со вторым побежали к очередному кокилю и стали наполнять его. Из хвостовой части с фырканьем вылетело газовое пламя. Потом они наполнили второй кокиль, остаток огненной жидкости выплеснули на землю и вернулись на смену второй паре заливщиков.

— Берите поменьше металла — слив велик! — крикнул им Батурин.

Гости шли за конвейером. Рабочие снимали верхнюю часть кокиля. Обнажался малинового цвета корпус. Один из рабочих размеренным движением выбивал его из кокиля в ручную тележку. На тележке раскаленные корпуса подвозили к вибратору и устанавливали в зажимочный станок. Металлический стерженек вибратора дробно стучал по корпусу, пока из него не высыпалась масса шишки, уже сыгравшей свою роль. Корпус мины, полый внутри, был вчерне готов.

Они приближались к пульту управления, где стоял Терехов.

— Предупредить всех рабочих, — отдавал он распоряжение начальнику цеха. — Я убыстряю ход конвейера. — Он заметил Залкинда и кивнул ему. — Я им доказываю, что конвейер нужно пустить быстрее. Мне возражают: будет брак от того, что люди не поспеют. Однако и сейчас есть много браку — от того, что вагранки перехлестывают. Так лучше уж сразу усваивать такое движение конвейера, при котором вагранки не будут обгонять. И люди сразу привыкнут к быстрому темпу, потом не придется переучивать.

Залкинд подтолкнул Алексея, обращая его внимание на Терехова. На лицо молодого директора падал блеск сверкающего металла, оно было красиво энергией и решительностью. Ускорив ход конвейера, он быстро двинулся навстречу движению, приглядываясь к работе на операциях и перебрасываясь короткими репликами с рабочими.

У выхода из литейного задержались. Батурин попрощался с гостями, ему надо было вернуться к вагранкам. Залкинд, задержав его руку в своей, сказал:

— Будете писать сыновьям — передайте от меня поклон. Я их в партию принимал. А здоровье свое, Иван Иванович, берегите. Директор прав: нам много здоровья нужно, воевать долго придется.

У стола старшего бракера Терехов остановил гостей. Худенькая курносая женщина, с трудом держа в руках тяжелый корпус мины, спорила с крупным парнем в красноармейской форме.

— Твои придирки приносят убыток и сбивают нам выработку, где ты тут высмотрел раковины? Я тебя знаю, ты просто хочешь, чтобы мы седьмого ноября не выполнили план!

Напрягаясь, она подносила металлический корпус к лицу старшего бракера. Тот спокойно отводил его в сторону и увещевал:

— Я не меньше тебя хочу, чтобы завод перевыполнил план. Я против брака. Присмотрись получше, сама увидишь раковины. Пойми — минами стрелять придется, не гвозди забивать!

— Муж и жена. Она — контролер, он — бракер от военпреда. Отличное сочетание! — посмеивался Терехов. — Спорят каждую минуту и все просят разъединить их на работе.

Контролерша увидела директора и, кинув на землю тяжелый корпус, подбежала к нему.

— Товарищ директор! Иван Корнилович! Когда же это кончится? Он у меня все нервы повыдергал. Переведите меня отсюда прочь, видеть его больше не могу!

— Не согласен, мне невыгодно переводить тебя. Лучше разводись с ним, другого мужа ищи, — шутливо посоветовал Терехов.

Под конец гости оказались в сборочном цехе. Здесь мины приобретали окончательный вид и упаковывались в ящики — по две штуки в каждом. Мальчишка лет десяти озабоченно выводил краской на крышках ящиков надпись: «Удар по Гитлеру!»

Гости выходили из сборочной, когда радиомузыка, едва слышная в шуме работы, внезапно оборвалась и диктор сильным голосом торжественно объявил, что включает Красную площадь. Терехов распорядился приостановить работу там, где это было возможно. В наступившей тишине пронеслись звуки мерного шага колонн по мостовой, грохот и лязг танков, раскаты далеких возгласов.

Ковшов посмотрел на часы: пять вечера. Значит, в Москве — десять утра. Ровно в десять — как всегда! И эти неожиданно произнесенные про себя слова «как всегда» потрясли его. Волоколамск, Можайск, Наро-Фоминск — мрачные сводки последних дней — и вдруг, как всегда в десять, на Красной площади парад. И Сталин с трибуны мавзолея говорит с народом.

«Разве можно сомневаться в том, что мы можем и должны победить немецких захватчиков?..»

По щекам Алексея безудержно катились горячие слезы радости.

...На корпуса заводского района надвигалась ночь. Машина с Залкиндом и Ковшовым, нащупывая яркими лучами фар путь впереди, мчалась во мраке. Залкинд возбужденно говорил:

— Как интересно жить, Алеша, — дух захватывает! Наши дети и внуки будут нам завидовать. Отлично сказал Горький, лучше не скажешь: «Превосходная должность — быть человеком на земле!»


В городе Залкинд остановил машину возле домика с аккуратным палисадом. Высокие сугробы залегли здесь до самых окон.

— Выходи, Алеша, пообедать надо, — предложил Залкинд.

Инженер заколебался: его давно уже мучил голод и вместе с тем беспокоила оставленная работа. Залкинд взял его за руку и потянул из машины.

— Подчиняйся старшим товарищам, сколько раз повторять тебе эту святую заповедь!

Михаила Борисовича ждали дома жена — маленькая женщина с черными живыми глазами, и дочь — пятилетняя девочка с курчавыми темными волосами и круглым личиком.

— Раздевайтесь, дядя, раздевайтесь, — приглашала девочка вслед за матерью.

— Мы торопимся, Полина Яковлевна, — сказал хозяин, и она захлопотала.

Алексей, не удержавшись, вслух порадовался теплоте, уюту и чистоте семейного дома, в котором он, одинокий и почти бездомный, нашел ласковый приют хоть на час. Мягко ступая пушистыми меховыми унтами, заменившими фетровые бурки, Залкинд помогал жене накрывать на стол. Мира — так звали девочку — знакомила Алексея со своим кукольным хозяйством. Михаил Борисович заметил, как повеселело, словно отогрелось, лицо инженера...

В двух комнатах вдоль стен, от пола до потолка, стояли на полках книги. Алексея потянуло к ним. С грустью он подумал, что уже давно не рылся в книгах, мало читает.

— Собирал долго, книжечку за книжечкой. Благо, последние годы живу на одном месте, — говорил Залкинд.

Больше всего было литературы о Дальнем Востоке — от переводных книг спесивых японских генералов об экспансии на Урал до новых книг по сельскому хозяйству на вечной мерзлоте. Алексей перелистывал книгу за книгой. Многие из них он видел впервые. Он дал себе слово перечитать всю залкиндовскую библиотеку и для начала отобрал книжки Арсеньева.

На отдельной полке, сбоку от письменного стола, лежала небольшая стопка скромно изданных книг дальневосточных писателей и комплект местного журнала. Дарственные надписи на заглавных листах свидетельствовали о дружбе хозяина с авторами.

— Они бывают у меня, и я дразню их тем, что все эти книжечки держу в одной руке, — рассказывал хозяин. — У меня ревность какая-то появилась: расстраиваюсь, когда вижу хорошую книгу, сочиненную писателем-недальневосточником. Самые лучшие и верные книги о нашем крае должны создаваться у нас. Кто же, как не мы, должен сказать самое авторитетное слово о Дальнем Востоке? Возьми, перелистай эти книжки на досуге.

С некоторым сокрушением парторг говорил:

— Литераторы — те, что не уехали на фронт, — занимаются описанием боевых эпизодов, которых никогда не видели. Наш край ныне — глубокий тыл, и они о нем забыли. Именно о тыле и надо им писать, о том, как Дальний Восток участвует в войне.

— Дальний Восток участвует в войне? — поддразнивая хозяина, сказал Алексей. В ответ Залкинд погрозил ему пальцем.

За обедом Алексей нахваливал все, чем его угощали.

— Почему плохо ешь? — громко спрашивал Залкинд у дочери. — Не нравится рыба? Слышишь, дядя Алексей хвалит. А уж он, будь покойна, в закусках разбирается — москвич!

— Она, оказывается, ревела тут целое утро. Пошла гулять и чуть не отморозила ноги, — сказала Полина Яковлевна. — Приходится оставлять ее одну, — я учительница, русский язык и литературу преподаю в школе. И других хлопот много.

— Ревела? — с шутливым негодованием переспрашивал Залкинд. — Жаль, меня не было, я бы запретил. Что это за мода такая — реветь? Ленька — тот никогда не ревел.

— Больно-то как было! — пожаловалась девочка. — Если бы поменьше было больно, я бы не плакала.

— Мало ли что больно. А ты назло этой боли сдержись, улыбайся.

Семью Залкинда связывала, по-видимому, хорошая, ровная, проверенная дружба. Здесь жили бодро, с юмором, с презрением к мелочным неудобствам и нетерпимостью ко всяким проявлениям слабости. Внимание друг к другу было естественным и обычным, а не разыгранным специально для гостей, как это иногда случается в семьях.

Залкинд вопросительно посмотрел на жену, она поняла его:

— Нет, ни писем, ни телеграмм...

— И в горком ничего не поступало...

— От кого ждете? — спросил Алексей.

— От моих братьев. У меня их трое, и все на фронте, давно не пишут. От ее родителей и сестер тоже. Они жили в Мариуполе, с первых дней войны никаких известий. От сына, Леньки — закончил осенью морскую школу во Владивостоке и сразу ушел в плавание, в Америку, — перечислял Залкинд. — Есть у меня и вторая дочь, дядя Алеша, — улыбнулся он. — Тоже не пишет, зато каждый день звонит. Она в Рубежанске, учится в медицинском институте.

— В городе говорят, что японцы потопили наш торговый пароход возле Курил. Это правда? — спросила Полина Яковлевна. Тень тревоги прошла по ее лицу.

— Да, правда, — сказал Михаил Борисович и посмотрел жене в глаза.

— Сейчас приготовлю кофе, — поднялась она.

— Сиди, я сам.

Он стал варить кофе на электрической плитке. Вкусный запах распространился по всему дому.

— Ах, какая болячка — японцы! — говорил Залкинд. — Болячка, которая не дает нам покою уже столько лет. — Он повернулся к Алексею. — У меня с ними свои счеты. Двадцать лет назад привелось комиссарить в партизанском отряде. По жестокости и зверствам японцы не уступят немцам. В случае их нападения женщин и детей пришлось бы вывозить в тайгу. Но они не нападут. Старик Батурин верно сказал: они ждут падения Москвы. И не дождутся...

Залкинд ушел за чашками.

— В двадцать первом году японцы буквально растерзали на глазах Михаила Борисовича его близкого товарища, — тихо сказала Полина Яковлевна. — Ленька — сын этого товарища. Мы его усыновили, когда ему не было и трех лет.


Возвратившись в управление, Алексей нетерпеливо погрузился в заботы. Тополев уже ушел, оставив на столе Ковшова написанные круглым четким почерком заключения по смете и рационализаторским предложениям. В смету старик считал нужным внести изменения, удешевляющие стоимость деревянных построек. Из предложений с трассы Тополев поддерживал два: способ простого и быстрого изготовления стружки для покрытия кровель и приспособление для погрузки труб на автомашины. Алексей вызвал инженера бриза и приказал ему доработать одобренные Тополевым технические усовершенствования и разослать на участки.

В кабинет нерешительно заглянул Петя Гудкин. Он давно уже с нетерпением ждал начальника отдела. Алексей проверял расчет и чертеж, а Петька с беспокойством смотрел на него. К удивлению техника, Ковшов не сделал замечаний и даже похвалил исправленную работу. Об утреннем инциденте он и не упомянул. Алексей, сам тепло обласканный в доме Залкинда, привлек к себе юного техника:

— Молодец, сынок. Иди теперь гуляй, в клубе сегодня спектакль и танцы.

Растерявшийся Петька не нашел слов для ответа, схватил чертеж и ринулся к двери, свалив по дороге стул.

Алексей пошел к проектировщикам. Вместе они стали обсуждать еще не проработанные места в проекте. Наибольшие опасения вызывала нерешенная задача — как рыть траншеи в проливе. Инженеры заинтересовались, когда Алексей передал им, что Грубский официально опротестовал основные установки нового проекта.

— Нас каждый день могут вызвать в Рубежанск. Надо торопиться, нельзя ни минуты медлить, — озабоченно сказал Алексей.

При нем инженеры не высказали своего отношения к действиям Грубского, но как только Алексей ушел на узел связи, чтобы переговорить со вторым участком, в проектировочной разгорелся спор. Большинство работников отдела добросовестно и много трудились над новым проектом, но не все до конца уверовали в идеи Беридзе. По-прежнему некоторым инженерам казались сомнительными предложения о переносе трассы на левый берег Адуна и зимней укладке трубопровода в проливе. Категорически осуждал новый проект лишь один Фурсов — хорошо одетый человек с красивым холеным лицом и седой головой.

— Петр Ефимович Грубский взял на себя благородную миссию, и я восхищаюсь его смелостью, — напыщенно высказывался Фурсов. — Многие из нас согласны с ним в душе, но не решаются оказать поддержки.

— Не говорите от имени многих! — резко возразил Кобзев, поднимая лохматую голову от чертежа. — В том-то и беда, что Грубского не за что поддерживать. Разве можно сейчас защищать старый проект, когда он отброшен в сторону самой жизнью?

— Вы же сами, Анатолий Сергеевич, отрицали идеи этого горячего кавказца, — напомнил Фурсов.

— Отрицал на первых порах, теперь не отрицаю. Мне дорога судьба строительства. Она зависит от проекта, и я готов вложить в него все, чем располагаю.

— И вы за левый берег? Вы, кому хорошо известно, почему Грубский в свое время отказался от него?

— Пора нам, проектировщикам, перестать говорить о левом и правом береге, — твердо сказал Кобзев. — Решение по существу принято, и правый берег надо забыть. Жизнь покажет, прав ли Беридзе. Узнав ближе этого человека, я поверил в него и убежден: скоро он даст нам новые и окончательные доказательства справедливости своего решения.

— Блажен, кто верует, — язвительно усмехнулся Фурсов и поправил шарф на шее. — Я в Беридзе не верю.

Кобзев вскочил, бросил линейку и циркуль — острие циркуля вонзилось в чертеж.

— В первые дни работы с Беридзе и Ковшовым были еще извинительны некоторые наши колебания. Сейчас их простить нельзя. — Обычно мягкий Кобзев говорил напористо и жестко. — На днях в этой комнате Ковшов сказал: «Мы все здесь соавторы нового проекта. Нам многое еще в нем неясно, но мы его все-таки сделаем». Я не возразил Ковшову, был с ним согласен. Видимо, и остальные не возразили потому, что с чистой душой, не кривя ею, работают над проектом. Наши сомнения — это сомнения людей, болеющих за стройку. А скажите, Фурсов, почему вы не возразили Ковшову? Ведь вы не считаете себя соавтором нового проекта. Вы сочувствуете Грубскому, автору старого проекта.

— Что вы вскипятились, Анатолий Сергеевич? — миролюбиво проговорил Фурсов. — Разве у меня не может быть своего мнения, которое я волен высказывать, когда хочу? Ради бога, не сердитесь, я совсем не желаю с вами ссориться.

— А я не намерен с вами больше мириться и буду просить главного инженера и начальника отдела освободить нас от вашего двурушнического участия в работе над проектом!

— Правильно! Он двадцать раз в день бегает к Грубскому. Пусть совсем к нему уходит! — подал голос Петька. Сидя за своим столом, техник с негодованием слушал Фурсова и был доволен тем, что Кобзев дал ему отповедь.

Пока его сотрудники спорили, Алексей из помещения узла связи вел переговоры с участками. Его вызвал тракторист Силин, — он благополучно добрался со своей «улиткой» до второго участка и спрашивал, имеет ли право задерживаться на участках, если от него требуется помощь, или должен, не обращая ни на что внимания, стремиться к проливу. На втором участке его попросили помочь изготовить бульдозер для очистки дорог и проверить два трактора, вышедших из строя.

— Тут у меня есть и личный интерес, говорю по совести, — объяснялся Силин. — Поблизости леспромхоз, где я до стройки работал... Вместо меня там за тракториста жена моя осталась. Надо бы мне с ней один важный вопрос обсудить.

— Я считаю, вам обязательно надо останавливаться на участках, когда нужна ваша помощь, — отвечал Алексей. — Надолго, конечно, не застревайте, иначе никогда не доберетесь до пролива. Ваших семейных дел не касаюсь. Раз надо обсудить с женой важный вопрос — обсуждайте на здоровье.

На линии засмеялись. Силин, очевидно, решил, что смеется над ним Ковшов.

— Вы только не подумайте, — донесся его голос. — У меня и в мыслях баловства нету. Хочу договориться с ней — деньжонки, какие сберегли, на танк внести... Может быть, даже на целый танк хватит.

Кто-то удивленно присвистнул, вслушиваясь в их переговоры.

— Ладно, товарищ Силин. Ни у меня, ни у Филимонова нет сомнений в вашей добросовестности. Действуйте по собственной инициативе, в зависимости от обстановки. Что касается танка — вполне приветствую. Могу даже немного добавить деньжонок, если не хватит...

Разговор с Алексеем по селектору продолжал Мельников. Он спрашивал:

— Получил мое сочинение?

— Нет. Что за сочинение?

— Изложил одну мыслишку. Может быть, она подскажет, как рыть траншею в проливе.

— Твое сочинение будет три года ползти сюда. Ты в двух словах скажи, что придумал.

— Первая стадия работы — обнажение дна пролива, — перекрикивал Мельников другие голоса. — Это достигается постепенным вымораживанием воды с поверхности. Лед удаляется по мере замерзания воды и постепенно образуется этакий коридор во льду. Когда дно обнажится, наступает вторая стадия работы — рытье траншеи каким-нибудь механизированным способом.

Алексей молчал, обдумывая предложение.

— Алло, товарищ Ковшов, куда ты девался? — окликнул Мельников.

— Никуда! В уме прикидываю ценность твоей мыслишки. Не очень-то она мне нравится!

— Почему?

— Вымораживанием можно пройти небольшую реку, а нам надо преодолеть двенадцатикилометровый пролив. Твое предложение, разумеется, обсудим, когда получим пакет. Высказываю тебе свое первое впечатление.

...Непрерывной чередой одно дело следовало за другим. Алексей собрался писать статью в газету. Помешал приход Гречкина.

Плановик не умел долго сердиться и уже забыл утренние неприятности на занятиях всевобуча.

— Нас обоих вызывал Батманов, спрашивал, где ответ на телеграмму из наркомата и приказ о зимней организации работ. Ругался начальник, велел придти к нему...

Они сообща составили большую телеграмму в наркомат. Затем просмотрели расчеты ресурсов, потребных для зимних работ, обсудили примерное содержание приказа. От занятий их оторвал звонок — снова вызывал начальник строительства. Они отправились к нему, условившись не напоминать о приказе.

У Батманова сидел Беридзе и что-то сосредоточенно вычислял на бумажке, попыхивая трубкой. Василий Максимович пробежал телеграмму глазами, подписал ее и выжидающее посмотрел на инженера и плановика.

— Ну? И все?

— Что же еще? — невинно спросил Гречкин.

— Погляди, Георгий Давыдович, на этих ангелов! Им будто невдомек, зачем я их вызвал. Решили, видишь ли, отделаться телеграммкой. Где приказ, где расчеты? Они должны быть у меня на столе. Вы понимаете, что это важный документ, директива о подготовке наступления? Понимаете или нет, я спрашиваю?

— Понимаем, — сказал Гречкин.

— Чего же тянете? Давайте его.

— Приказ не готов.

— Думаете дать весной?

Гречкин оправдывался нехваткой времени:

— Не знаешь, куда раньше сунуться. Везде срочно, сверхсрочно... Машина завертелась полным ходом, трудно поспевать...

— Не говорите так жалобно, я для вас все равно из суток сорок восемь часов не сделаю. Лучше скажите прямо, когда дадите приказ? Вам тоже нехватает времени, тоже не знаете, куда себя раньше сунуть? — спросил Батманов у Ковшова.

— Времени, конечно, маловато. Но ведь и вы его не добавите. Я хочу в свою очередь спросить вас: разве вы перенесли срок? Мы должны представить вам приказ завтра, а вы ругаете уже сегодня?

— Не переносил, а видно, придется. Раньше, чем через неделю не добьешься от вас толку, и откладывать нельзя.

— Приказ представим завтра, — пообещал Алексей.

В приемной Гречкин накинулся на Ковшова:

— Что же ты набился? Он и сам не рассчитывал завтра получить приказ. Из-за тебя придется теперь до утра торчать здесь. У меня семья, хотелось пораньше домой придти, праздник ведь.

Пока поднимались по лестнице, отходчивый плановик успокоился и гостеприимно предложил:

— Работать у меня будем, в моем кабинете жара.

У Гречкина, действительно, можно было даже раздеться: в углу кабинета проходил стояк парового отопления. Плановик уселся за письменный стол и сразу принял важный и солидный вид. Зашли трое сотрудников — они собрались домой и звали его.

— Идите к черту! — сказал им Гречкин незлобно. — Я повторяю: идите к черту и закройте дверь с той стороны. — Он раскладывал бумаги, таращил круглые глаза и жаловался: — Самая разнесчастная судьба быть начальником планового отдела. Без конца тебя торопят, без конца ругают, хоть бы кто сказал доброе слово!.. Люди ездили в отпуск — я сроду не ездил. Двумя медалями награжден — и не могу получить. Шишку вот, и ту не могу срезать — растет и растет! — Он помял пальцем нарост на шее у подбородка. — Один раз согласились, наконец, пустить в отпуск. Только собрался, чемодан упаковал — грянула война, и планы мои разлетелись.

Они заперлись изнутри и договорились не отзываться ни на стук в дверь, ни на телефонные звонки. Ковшов чертил график, Гречкин набрасывал вступительную часть приказа. Они дружно проработали часа три подряд, пока Лизочка, отчаявшись дозвониться по телефону, не пришла за Гречкиным сама. Едва голос ее послышался за дверью, Гречкин испугался, сгреб бумаги со стола и заторопился домой.


Глава тринадцатая Утро седьмого ноября | Далеко от Москвы | Глава пятнадцатая После полуночи