home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава первая

Двое на лыжах

Чуть свет Алексей пришел к Беридзе и застал его одетым, примеряющим заплечный мешок. Они внимательно осмотрели друг друга и собирались уходить, когда их остановила вышедшая из своей комнаты Родионова. Щуря сонные глаза, она тому и другому посмотрела в лицо и пощупала пульс.

— Аптечку мою взяли? — спросила она Беридзе.

— Разумеется. Одно лекарство вы отпустили уж слишком скупо, — улыбнулся Георгий Давыдович. — Не мешало бы добавить для внутреннего употребления.

— Все смеетесь! — с упреком сказала Ольга. — А я очень беспокоюсь за вас. Алексей-то спортсмен, ему не привыкать. — Она, любуясь, оглядела плечистого, стройного даже в ватной одежде Ковшова. — Десять дней на лыжах — не шутка. Не переоцениваете ли свои силы?

— Будьте покойны, мой доктор в бархатном халате, — путешествие пойдет мне на пользу, — не без досады ответил Беридзе. — Когда вернемся, узнаете у Алексея — отставал я от него в пути или нет.

— Вы хотели письмо передать для Рогова? — напомнил Ковшов.

Ольга смутилась:

— Не написала. Только рецепты умею писать. Передайте ему на словах... теперь, когда его нет, я частенько о нем вспоминаю. Буду рада видеть. Только пусть не поймет так, будто я зову его. Чего доброго примчится! — Она засмеялась, должно быть, наглядно представив себе стремительное появление Рогова.

— Все? — спросил Алексей. Она согласно кивнула головой.

— Оля! Оленька! — закричала из кухни Серафима. — Совсем ведь я забыла: тут у меня узелок приготовлен для Тани — пирожки и пельмени. Пусть Алексей Николаевич захватит.

Ковшову пришлось развязывать мешок, чтобы уложить гостинец.

— Взять можно, только не поручусь, что Татьяна получит это от меня, — шутил он, вскидывая мешок за спину.

Проводив инженеров, Ольга постояла у порога, словно выжидая, не возвратятся ли они. Сразу сделалось тоскливо и тревожно. Присутствие в доме всегда бодрого и жизнерадостного Беридзе вносило успокоение. Алексей стал другом, доверенным и надежным; с ним было легко и просто. Теперь дом осиротел...

Взгляд Ольги упал на принесенный Хмарой чемодан. С того страшного для нее дня она не притрагивалась к нему, хоть он все время был на виду и тревожил ее. Со стесненным сердцем, сложным чувством недоверия, волнения и почти физической боли, Ольга открыла чемодан. Несомненно, это были вещи Константина: его костюм, изрядно помятый, белье, купленное ею еще в Рубежанске, его бритвенный прибор, мохнатые полотенца и в самом низу — несколько толстых тетрадей, заполненных крупным небрежным почерком. Все пропиталось запахом его табака.

Ольга сидела на полу, закрыв глаза, бледная, с безвольно опущенными руками, среди разложенных повсюду вещей. Неодушевленные, они на разные голоса говорили ей о человеке, которого она любила, с которым прожила несколько лет. По ее просьбе Залкинд и Ковшов навели справки и получили официальное подтверждение: действительно, врач Константин Андреевич Родионов в тяжелом состоянии был снят с поезда, умер и похоронен в Тайшете.

Теперь она осуждала себя за недоброе отношение к мужу. Подобно многим, он не лишен был недостатков, но какое же она имела право так быстро и легко отдалиться от него? В те минуты, когда он нуждался в поддержке, когда нужно было спокойно, не горячась, направить Константина, научить, — она просто-напросто оттолкнула, выгнала его. И даже, когда хорошее взяло верх в нем и он с открытой душой пошел на фронт — она ему не поверила, обвинила в обмане!

Ольга перелистывала тетради, не видя написанного, строчки сливались в сплошные фиолетовые пятна. Ей было стыдно, что она в эти дни могла думать о Рогове и не постеснялась сказать об этом посторонним людям. В безотчетном порыве она поднялась с полу и с тетрадками в руках побежала к двери: догнать Алексея и предупредить — пусть он ничего не говорит о ней Рогову, ни слова! Все это вздор, легкомыслие, кощунство по отношению к умершему.

...Ковшов и Беридзе полулежали рядом на охапке сена в кузове грузовика, быстро мчавшегося по Адуну. Ледяной ветер свистел над ними. До ближнего участка у нанайского селения Нампи они решили доехать и уже оттуда двинуться на лыжах. Возле них, спиной к ветру, сидел Залкинд. Он ехал на нефтеперегонный завод, неподалеку от Нампи, и ради компании перебрался в их машину. У парторга было отличное настроение, он рассказывал о приятных новостях: завтра пуск Новинского автосборочного завода; сын Ленька вернулся из плавания и дал телеграмму, что приедет на побывку.

— Я повторю вам то, что вчера сказал Батманов! — кричал Залкинд, наклоняясь к инженерам. — Не разбрасывайтесь! Вам встретятся тысячи дел на каждом участке. Смотрите, не завязните в них, не отвлекайтесь от главной цели — окончательно решить все вопросы проекта.

Они сошли с машины возле нефтеперегонного завода, раскинувшегося по берегу Адуна на огромной площади. Неподалеку темнела стена затаенно-тихой тайги.

— Странное соседство — эта глухомань и завод, последнее слово техники двадцатого века! — сказал Залкинд. — Необычно, Алексей, правда?

Миновав корпуса завода, инженеры с лыжами на плечах и парторг вышли к ровному полю. В шахматном порядке здесь стояли десятки громадных выбеленных цистерн.

— Порожние, наверное, — угрюмо кивнул в их сторону Беридзе.

— Да, пустые, — подтвердил Залкинд. — Нефть, подвезенная заводу в навигацию, уже переработана в бензин и сразу ушла на фронт. Сейчас цехи работают на голодном пайке. То, что привозят по железной дороге за тысячи километров, немедленно сливают в аппараты. — Михаил Борисович говорил спокойно, однако в голосе его угадывалась горечь. Указывая пальцем вдаль, он добавил: — А на острове сейчас скопилось море нефти, выкачанной из недр. Море нефти, которая останется бесполезной до весны!..

— Сердце ноет, как вспомнишь, что эту нефть ждут сейчас моторы танков и самолетов! — сказал Алексей.

— Сейчас меня начнут допрашивать на заводе: когда в пустые цистерны хлынет, наконец, нефть из вашего трубопровода? Что мне ответить, товарищи инженеры? — шутливо спросил Залкинд.

— Ответьте, что и мы хотим это видеть. Ни о чем другом не мечтаем, — серьезно посмотрел на парторга Беридзе.

Бескрайний купол неба затянут был ровной белесой пеленой. Солнце стояло в нем тусклым матовым пятном с неяркой радужной каймой. Все было одинакового цвета и на небе, и на земле. Только река выделялась вдавленным в землю желобом, протянутым в мутную бесконечность. В эту сторону смотрели сейчас инженеры и парторг.

— День солнечный будет, вам на руку, — сказал Михаил Борисович. Они постояли минуту молча. — Ну, а теперь ступайте, товарищи инженеры, на все четыре стороны, — усмехнулся Залкинд и тихонько подтолкнул Ковшова в спину.

Это как бы послужило сигналом. Алексей взмахнул руками и, чуть пригнувшись, заскользил с некрутого спуска к реке. Беридзе кивнул Залкинду и двинулся следом.

— Самой полной удачи! Быстрее возвращайтесь, друзья дорогие! — крикнул парторг, когда они, коснувшись льда реки, одновременно повернулись к нему.

Скоро их темные фигуры растаяли вдали. Залкинд взглянул на солнце, казавшееся промасленным пятном на листе бумаги, и пошел на завод.

За два часа, что он там провел, лыжники далеко ушли от Новинска. Солнце начало пробиваться сквозь муть небосвода. Оно проступало все сильнее, и в какой-то не угаданный миг лучи его хлынули в образовавшийся просвет. Все вокруг прояснилось и заблистало.

Солнце сопровождало инженеров и на второй день, и на третий, и на четвертый. Сначала им казалось, что его даже чересчур много на реке, глаза болели от яркого света. Потом они привыкли к этому неизменному сиянию, как и к непрерывной ходьбе. Много раз они пересекли Адун, обследовали все излучины, рукава и протоки, подъемы и кручи на обоих берегах. Заходили во все селения и пытливо расспрашивали жителей о повадках реки, о самых больших ее разливах. С помощью участковых рабочих они десятки раз измеряли толщину льда, глубину и скорость течения. Походные тетради инженеров заполнились записями, топографические карты разукрасились линиями поправок. Теперь они могли сами измерить и оглядеть каждый метр новой трассы и убедиться, что строители закрепились на левом берегу и позабыли о правом.

Главный инженер и его заместитель хорошо знали, что нужно торопиться. Батманов отпустил им времени в обрез, и они старались не отвлекаться от основной цели. Но жизнь участков захватывала их. Каждый раз они с большим трудом расставались с участком, чтобы идти к другому.

На третьем участке инженеры целый день разбирали споры между Ефимовым и Темкиным. Секретарь парторганизации утверждал, будто Ефимов заводит и на левом берегу свои бюрократические порядки.

— Надо же когда-нибудь понять: мы не учреждение и не заводоуправление, мы низовая производственная единица строительства, — доказывал Темкин, злясь на свой тихий голос и кидая гневные взгляды на Ефимова. — Нам надо ближе быть к объектам, а вы опять хотите собрать вокруг себя весь административно-технический аппарат. Десятники и прорабы по нескольку раз в день вынуждены отрываться от работы и прибегать в штаб по вашему вызову. Некрасов сегодня опять жаловался: вы не даете закончить пекарню и электростанцию, все время снимаете рабочих на постройку конторы, — она вам всего нужнее. Куда же это годится?

Беридзе полностью был на стороне Темкина и позвонил Батманову, чтобы договориться с ним об организационных мерах по третьему участку. Начальник строительства внимательно выслушал его и сказал, что третьим участком будет заниматься Залкинд. Василию Максимовичу очень не понравилась задержка инженеров на участке.

— Сегодня пришла телеграмма от Дудина и Писарева, — сказал он. — Они получили докладную записку Грубского и вызывают всех нас, хотят разобраться в проекте. Я обещал быть в Рубежанске через десять — двенадцать дней, а теперь вижу, что вы вернетесь в Новинск месяца через два, не раньше. Наверное, мне придется выехать вслед за вами и подгонять вас сзади.

После такого наставления инженеры заспешили и в течение суток непрерывного движения по трассе, занимаясь только изысканиями, наверстали упущенное время. Однако на четвертом участке Мельников сумел опять отвлечь их. По предложению плотников братьев Пестовых, здесь начали опытные постройки из сборных элементов. Беридзе и Алексей вместе с Мельниковым направились к месту работы.

На ровной площадке у дороги лежали штабеля ровных брусьев, балок, планок, оконных и дверных переплетов, заранее заготовленных на лесозаводе. Бригада старшего брата Федора — грузного темноволосого человека — собирала склад; худой и светловолосый Семен Пестов со своей бригадой занимался сборкой барака. Пестовы следили по часам за скоростью сборки: на подгонку и укладку каждого бруса отводилось строго ограниченное время. Работа шла споро, гладко — обструганные стены из белых брусьев поднимались прямо на глазах. Беридзе заинтересовался Пестовыми, дал им кое-какие советы и обещал применить сборную постройку деревянных зданий и на других участках.

— Здесь ночевать останетесь? — подошел к главному инженеру Мельников.

Георгий Давыдович озадаченно посмотрел на Алексея: они провели на участке весь день и не заметили, как подошел вечер.

На другой день Беридзе и Ковшов перешли границу четвертого и пятого участков, обозначенную простой деревянной аркой с прилепившимся к ней крошечным домиком контрольно-диспетчерского пункта. Участок этот считался последним из ближних и первым из дальних участков на трассе. На нем хозяйствовал Рогов.

Лыжники двинулись в путь еще на рассвете, быстро скользя по яркой лунной дорожке, змеившейся на льду реки. Немые деревья по берегам, толстые в своих зимних шубах, казалось, плыли назад. Темно-синий полог неба начал светлеть на востоке. Голубая полоса порозовела и вскоре заполыхала огнем. Звезды быстро гасли, уходя в глубину неба. Луна потускнела и, когда неторопливо выплыл солнечный диск, повисла в воздухе маленьким серебряным крючком. Солнце было необычайно большим и алым, потом сузилось и пожелтело. Небо сделалось бледным. Далеко вокруг все стало белым и прозрачным. На зеркальном льду Адуна множеством узорных лепестков осел иней. Солнечные лучи переливались в них разноцветной игрой свечений.

— Смотри, это как алмазные цветы, выросшие со дна реки! — увлеченно сказал Алексей, оборачиваясь к Беридзе, который тоже залюбовался сверканием ледяных узоров.

Здесь трасса отдалялась от реки, минуя цепь тесно сдвинувшихся сопок. Подходя к ним, инженеры увидели большую птицу — она парила низко над поляной, делая странные резкие виражи. Беридзе рассмеялся: крылатый хищник преследовал зайца. Чуть приметный серый зверек метался по поляне из стороны в сторону, страшась плывущей по снегу тени своего преследователя. Беридзе выстрелом из револьвера отпугнул птицу. Заяц метнулся в сторону и скрылся за сопкой.

— Ну вот, а ты скучал, что вокруг нет ничего живого! Подожди, мы с тобой еще берлогу медвежью где-нибудь в буреломе найдем!..

Они пошли медленнее. Беридзе заговорил о тайге и вспомнил случаи, когда во время изысканий несколько раз попадал в такие дебри, что уже прощался с жизнью, не надеясь выбраться.

— Сначала я не понимал, чем отличается тайга от какого-нибудь обыкновенного леса средней полосы России, — сказал Алексей. — Породы деревьев, конечно, другие: ильмы, бархатное дерево, дубок маньчжурский. И звери не те — тигров, как известно, в Подмосковье не водится. Но не в этом дело!.. Я заметил, многие судят о тайге по ее опушке. А понять ее по-настоящему можно, когда лишь побываешь в дебрях, попадешь, так сказать, ей в лапы. Вот осенью мы ходили в глубь тайги от правого берега. Это ведь не лес в обычном нашем представлении, какое-то стихийное буйство растительности! Стоят огромные голые стволы, увешанные до вершины зловещим темно-зеленым или черным мхом. Кроны деревьев сплелись и заслоняют солнце, внизу — мрак, духота и все мертво: ни птиц, ни цветов, ни капли воды в почве! Есть в этом что-то от доисторических времен, когда по земле бродили гигантские звери. Этих зверей давным-давно нет, а тайга все такая же. Она покрывает землю на тысячи километров. Деревья стоят столетия, падают сами по себе от старости, и новые вырастают им на смену. Сколько диких чащоб, куда люди еще и не проникали! Это действительно враждебная нам сила, и я рад, что на мою долю выпала активная борьба с ней.

Беридзе понравилась эта энергичная тирада.

— Мне думается, инженер-строитель, притом горожанин, именно так и должен относиться к тайге. Но ты не вздумай говорить это коренным дальневосточникам, особенно охотникам: тайга — предмет их священной гордости.

— Не знаю, чем тут гордиться? Разве можно, например, гордиться пустыней Сахарой? Похвастать заводом, городом, построенным в тайге, — другое дело! Теперь, когда я сам кое-что уразумел, мне радостно думать о Новинске!.. В нашем крае, мне кажется, слишком уж увлекаются таежной экзотикой, этим диковинным сожительством южной маньчжурской и северной охотской флоры. Почитают это своей местной достопримечательностью и молятся на нее!.. Я еще могу понять москвича, который, сидя у себя в квартире на Арбате, восторгается снимками таежных пейзажей в «Огоньке». Ничего не скажешь — очень красиво! Но ведь кому-кому, а дальневосточникам лучше других известно, что огромные пространства, занятые нескончаемой тайгой, — это те же «белые пятна» на земле. Их не славословить надо, а уничтожать!..

Беридзе присвистнул, на ходу схватил пригоршню снега и скатал в ком.

— Что? Я кажусь, наверное, этаким ненавистником тайги? — взглянул Алексей на его ухмыляющееся лицо. — Тут можно, конечно, показаться односторонним. Но ты же понимаешь, я не против леса, знаю, что он дает пушнину, и дичь, и строительный материал, и все прочее! Я категорически против первобытной глухомани и ее тысячеверстных пространств. Недавно я взял у Залкинда и прочитал кое-какие книжки здешних писателей. Можешь себе представить, почти в каждой — умиленное воспевание тайги! И у нездешних писателей найдешь то же умиление. Опять дикий виноград, обвивающий лиственницу, опять такие и этакие птицы и звери, опять старый примитивный быт гольдов и удэгейцев, долбленные баты, оморочки... Обо всем этом в свое время здорово написал Арсеньев, — зачем же его повторять? Почему-то они не пишут про гольдов и удэгейцев, которые окончили институты и живут совсем по-новому в своих стойбищах. Почему-то они не пишут стихи и романы, скажем, про Терехова и его завод.

— А мы с тобой не годимся в герои романа? — с озорством спросил Беридзе и далеко швырнул снежный комок.

— Не знаю, годимся ли именно мы. Но убежден, что наш нефтепровод — куда более достойный объект для литературы, чем все прелести первобытной тайги. Я— за наступление на тайгу, на «белые пятна». Хочу читать об этом и в книгах! Пусть все знают, как трудно дается человеку это наступление. Пускай будут в книгах и описания природы, я только против того, чтобы человек терялся в этой природе, как иголка в сене, или как мы с тобой потерялись позавчера в этой проклятущей тайге. По-моему литература, когда в ней одни птицы и растения, а человека нет, — это не литература, это фенология в стихах и в прозе!..

У Беридзе ослабли ремни на лыже. Присев, он поправлял крепления. Алексей топтался возле него.

— О нашем нефтепроводе наверняка будет написано солидное художественное произведение: акт приемки и пуска, — подняв лицо к Алексею, сказал Беридзе. — Об инженерах Беридзе и Ковшове там наверняка не будет упомянуто... Я не тщеславен, Алеша, но иногда вспоминаю один рассказ Чехова; помнишь: в поезде завязалась беседа между крупным русским инженером и не менее крупным профессором. Инженер возвращается с торжества по поводу открытия моста, построенного им.

— Ну да. Собралось много людей, и все рукоплещут какой-то певичке, тоже приехавшей на торжество, — вспомнил Алексей. — Самого инженера затерли в толпе и никто не обращает на него внимания.

— Вот-вот! Это очень несправедливо. Такая несправедливость теперь исправлена в нашей жизни, но пока не вполне исправлена в литературе. Речь идет не об одних инженерах, а вообще о строителях, возводящих города, заводы, железные дороги. Ты прав: много ли хороших книг об этих людях? Весь Дальний Восток — сплошная новостройка, а строителям еще не нашлось подобающего места в литературе. Куда больше повезло Невельскому и Муравьеву или Пояркову и Хабарову!.. Говорят, в таких сложных делах писателю нужна дистанция во времени. Не знаю, не берусь судить — не моя специальность. Зато я знаю и люблю Маяковского, и вижу, что он отлично обходился без этой дистанции! Обидно представить себе, как в 2005 году в район строительства приедет писатель и будет рыться в «окаменевшем дерьме», перебирать архивные бумажки и расспрашивать о том, о сем древних стариков. Писатель же, наш современник, никак не решается покинуть Рубежанск, где, сидя в библиотеке, пишет сейчас еще одну очередную книгу о Невельском.

Инженеры поднимались на сопку, оставляя за собой елочки следов на снегу. Перевалив через гребень, Алексей, шедший впереди, оттолкнулся, чтобы скатиться по склону. Сугроб вдруг провалился под ним, и он почувствовал, что летит куда-то вниз. Потом он упал на бок, что-то хрустнуло под его подвернутыми ногами. С минуту Алексей лежал ошеломленный, медленно соображая, что произошло. Рыхлый снег залепил ему лицо, набился под шапку, за воротник и в валенки. Ничего не видя вокруг себя, Ковшов резко повернулся, чтобы приподняться. Лыжи остались на ногах, он кое-как снял их и, с силой втыкая в снег, стал пробиваться сквозь сугроб, ища выхода. Лыжи тотчас уперлись во что-то твердое — должно быть, в отвесную стену.

Алексей припомнил очертания ската, как видел его перед падением, и с трудом повернул обратно. Через два-три шага лыжи снова уткнулись в твердую преграду. Он громко позвал Беридзе, но крик словно ушел в подушку — снег тотчас же забил ему рот. Ковшов разозлился и с ожесточением стал пробиваться в другую сторону.

Скоро он почувствовал, что задыхается от недостатка воздуха и от собственной ярости. Нехватало еще погибнуть здесь, — так нелепо и бессмысленно!.. Он полежал немного, прислушиваясь к гулким толчкам сердца, и заставил себя успокоиться. Не торопясь, оттер заледеневшее лицо и опять принялся разгребать снег. Барахтаясь в нем, он упрямо полз вперед, останавливался на секунду, отдыхал и снова полз.

Внезапно Алексей услышал голос Беридзе и тут же обнаружил, что тьма вокруг как будто поредела, свет сбоку проникал к нему сквозь снежную толщу. Он всей силой подался туда и, еще не раскрыв залепленных глаз, почувствовал, что, наконец, вырвался наружу.

Ковшов обледенел весь, от шапки до валенок. Беридзе кинулся к нему, помог подняться и начал энергично отряхивать с него затвердевший снег. Заметив, что у товарища побелели щеки и нос, он стал оттирать ему лицо.

— Подожди, я сам, — сказал Алексей, еле шевеля застывшими губами. — Ты же мне свернешь набок всю физиономию!

Беридзе вдруг приник к нему и зашептал:

— Никогда так не волновался! Чуть с ума не сошел. Будь оно проклято, это место! Как ты еще голову не сломал!

Растирая лицо, Ковшов оглянулся на западню, из которой только что выбрался. Там, под осыпавшимся снегом, в сопке зияла глубокая расселина. Обнажившийся скат ее круто уходил вниз. Беридзе, наломав сухих веток, торопливо разводил костер. Когда Алексей неожиданно провалился, главный инженер уже готов был броситься следом на выручку, но побоялся, как бы не свалиться с отвеса на голову товарищу. Ища более отлогий спуск, он увидел, как и расселине оползал снег, и понял, что это вызвано движением Алексея внизу, под толщей сугроба. Тогда он быстро спустился с сопки.

— Что у тебя с ногой? — встревожился Беридзе, заметив, что Алексей прихрамывает.

— Подвернулась, когда упал, отойдет...

Лыжники уселись у костра, заодно решив и перекусить. Ковшов быстро отогрелся. Они уже со смехом вспоминали подробности происшествия.

— Дальневосточная тайга отомстила тебе за невежливый отзыв о ней, — шутил Беридзе.

С ногой у Алексея обошлось, и они двинулись дальше. Ковшов шел без палок, оставшихся на месте падения; у обеих лыж были отломаны пятки. Теперь путь инженеров пролегал в лиственничном лесу, где деревья стояли прямые и высокие, как колонны. Все живое, казалось, вымерзло здесь. Лишь скрип снега под лыжами нарушал тишину тайги. Беридзе остановился и прислушался — навстречу им несся шум.

— Лесорубы! — сказал Георгий Давыдович.

Вскоре отчетливо донесся звон пил, стук топоров и свист падающих деревьев. Неожиданно по лесу прокатилась бойкая задорная песенка — она доносилась отчетливо, будто птица какая-то, порхая над головами, пела ее звонким мальчишеским голосом:

Лесорубы, отточите топоры. Раз... два...

Помахайте до вечерней до поры. Раз... два...

А когда придет вечерняя пора. Раз... два...

Вы подите отдохните до утра. Раз... два...

Алексей и Беридзе переглянулись с улыбкой и ускорили шаг. Перед ними открылась широкая просека. Бригада лесорубов валила лес, двигаясь навстречу инженерам. Спиленные деревья разделывались тут же, и возчики на лошадях трелевали их к дороге. Инженеры подошли к ближней паре лесорубов. Один из них, щупловатый курносый парень с озорными глазами, пел песенку, которая бодростью своей пришлась по душе Алексею и Беридзе.

Второй — громадный детина — возвышался рядом с товарищем, как гора. Он подсвистывал певшему.

Лесорубы покончили с очередным деревом и приняли приглашение Беридзе перекурить. Немедленно вокруг собралась вся бригада. Завязался стремительный разговор; инженеры расспрашивали лесорубов о работе, о делах участка. Те, в свою очередь, интересовались последними сводками с фронтов. Курносый парень назвался Фантовым, большой — Шубиным. Они похвастались: дают триста процентов выработки на каждого.

— Начальник участка Рогов поручил за три дня прорубить просеку — она нужна для выхода с участка к Адуну. Заодно наготовим древесины для шпалорезки. Полагаю, мы и за два дня управимся, — говорил Шубин.

Алексей взял у Фантова блестящую, отполированную пилу.

— Гитара! Вальс можно играть на ней, — сказал Фантов.

— Обыкновенная двуручная, — солидно поправил его Шубин. — Держим ее в исправности. Керосином, конечно, обильно смазываем, разводку зубьев делаем аккуратно. Зубья, как видите, отогнуты чуток, каждый пятый без развода, прочистной. Ну, и прием имеем в работе. Присмотритесь, — предложил он инженерам. — В секрете не держим, пожалуйста, передавайте в другое место. Шестьсот процентов везде пригодятся!

Шубин взмахнул топором и легко вогнал его в ствол. Дерево вздрогнуло и, как бы протестуя, загудело. Вырубив клин, Шубин, взялся за конец пилы. Инженеры ждали, когда Фантов запоет. И он запел песенку в новом варианте:

Лесорубы, отточите топоры. Раз... два...

Отложите до осенней до поры. Раз... два...

А когда придет осенняя пора. Раз... два...

Вы возьмите в свои руки топора. Раз... два...

Пила нежно поднывала в лад лихой песенке и углублялась навстречу надрубу. Когда она целиком врезалась в мякоть древесины. Шубин нажал на конец пилы и резко повернул ее. И снова она заныла, зазвенела. Затем Фантов нажал на рукоятку и сделал поворот. Пила ходила ровно, очень быстро. В последний момент Шубин вернул пилу в первоначальное положение.

— Запоминай, Алеша, стахановский метод — понадобится потом, — говорил Беридзе. — Просто и эффектно! Пилу-то они не зря вертят — у них ее поэтому не зажимает. Когда они поворачивают, в дереве получается треугольник, вершиной к центру. Смотри, сейчас они его спиливают. Легко дело идет, и комель не портится.

Подпиленное дерево стало клониться на сторону.

— Берегитесь, товарищи инженеры! — зычно крикнул Фантов.

Постепенно убыстряя падение, дерево плавно и мягко свалилось в сугроб. На лесорубов сверху пала снежная пыль.

К полудню Беридзе и Ковшов выбрались на «зимник» — широкую и хорошо обкатанную дорогу. На ней, через каждые три километра, стояли грубо сколоченные деревянные избушки — блокпосты с селекторной и телеграфной связью. По зимнику в обоих направлениях сновали автомашины с трубами и порожняком. Лошади с заиндевевшими мордами и боками везли разный хозяйственный груз: сено, термосы с горячей пищей, дрова.

Прямо у дороги лыжники увидели городок и немедленно повернули к нему. Такие городки были на трассе опорными пунктами, в них строители жили и оснащались всем необходимым. Приятно было видеть среди тайги рубленные из свежего леса бараки, баньку, кухню, конторку прораба, передвижную электростанцию под крышей. Казалось, плотник только сейчас перестал стучать здесь топором и ушел, аккуратно подобрав за собой стружки.

В городке почти никого не оказалось — все, начиная с прораба, были на трассе, только кухонная прислуга да дневальные встречали инженеров. В одном из бараков лежали пять больных: трое в гриппе и два обморозившихся. Инженеры посидели с ними, поговорили. Бараки выглядели бедновато, вся обстановка их состояла из нар, железных печей и длинных столов со скамейками. Но было тепло и чисто, и Беридзе восклицал с удовольствием: «Зимовать можно вполне! Молодец, Рогов!»

В пекарне городка инженеры отведали свежего, еще горячего хлеба. На кухне повар Ногтев пожаловался им на недостаток утвари и посуды. И тут Беридзе, увидев, что на обед варилась каша и рыба (да еще какая — сазан!), воскликнул: «Жить можно!»

Ногтев, желая извлечь пользу для своего хозяйства из посещения начальства, продолжал говорить: если бы ему дали все необходимое, он де наладил бы питание, какого не получишь и в ресторане! Выяснилось, что он раньше работал в новинском расторане «Адун», но добровольно пошел на стройку — «кормить знатных строителей».

Беридзе ничего не обещал, ему все нравилось, и он приговаривал:

— Жить можно вполне. Пища отличная.

Главного инженера очень порадовала маленькая банька с деревянными чанами и с такими же шайками. Он захотел было помыться, и только необходимость ждать, пока согреется вода, заставила его отложить эту затею.

Неподалеку от городка располагались еще не законченные постройки автоколонны: сарай, большой гараж, общежитие шоферов и механиков. Остро пахло бензином, маслом и резиной. Рабочие суетились возле стоявших в ремонте машин.

Несколько автомобилей с прицепами, нагруженные трубами и порожние, выстроились в ряд возле диспетчерской. Беридзе и Алексей зашли туда. У раскаленной печки грелись шоферы в замасленных полушубках.

Умолкшие было при появлении незнакомых людей, собравшиеся у печки снова заговорили о развозке труб. Они ругались, единодушно заявляя, что еще никогда не приходилось им возить ничего более громоздкого и тяжелого.

Диспетчер, на редкость румяная рослая девушка в расстегнутой ватной куртке, приветливо пригласила инженеров погреться.

— Обморозились немножко? — спросила она Алексея, мельком взглянув на его лицо.

Материальные ресурсы участка были сосредоточены на большой базе на берегу Адуна, куда их доставили из Новинска частью по воде в навигацию, частью уже по ледовой магистрали на автомашинах. Теперь надо было развезти материалы по трассе, растянуть в одну нить трубы. Строители участка и были заняты сейчас, главным образом, на транспортных работах: одни непрерывно улучшали и поддерживали зимник, другие грузили трубы и материалы, третьи перевозили их на автомашинах и конными обозами.

Развозка была главной производственной задачей всех участков. Она специально интересовала Беридзе и Ковшова. На всем пути по трассе инженеры не оставляли без внимания ни одного штабеля, ни одной трубы. Поэтому, познакомившись с шоферами, они вмешались в их разговор.

— У вас не лучше, чем на четвертом участке. Везде та же история,— рассказывал Алексей. — Много труб, разбросанных как попало, у дороги. То и дело встречаешь их. Эти трубы явно лишние, сброшены либо из-за аварии, либо по нерадивости шофера. Прямо-таки бедствие получается, товарищи! По моим подсчетам, на вашем участке не меньше трети сброшенных труб. Надо что-то придумывать, иначе мы запутаемся в счете и без конца будем перетаскивать их с места на место.

— Строгости надо больше к шоферам, — серьезно сказала девушка-диспетчер Муся Кучина. — Дай им масло возить — небось, не побросают на дороге. Они же белоручки: если разладилось — трубы с машины долой, и дело с концом!

— Нечего на всех-то наговаривать! — возразил Мусе шофер Солнцев. У него было выразительное лицо с большим носом и вдумчивыми, чуть выпуклыми глазами. — Есть, конечно среди нас всякие люди, но главная причина — груз нескладный. Чуть что, и угодил в кювет. Ну и приходится сваливать трубы.

Развозка недаром заботила инженеров, недаром и шоферы жаловались на нее. На каждом километре трассы требовалось растащить в одну нить до сотни труб длиной в одиннадцать метров, весом в тонну каждая. Возить приходилось на далекие расстояния. Довезти такой груз до места можно было только по хорошим дорогам. Но летних дорог строители еще не имели.

Руководители строительства поставили задачу перед участками очень остро: либо теперь, зимой, они развезут трубы по ледовой магистрали и по участковым дорогам — и тогда сварка нефтепровода начнется ранней весной, без задержки. Либо это не удастся, наступит весна и распутица, много времени уйдет на постройку летних дорог, и на сооружение самого нефтепровода не хватит ни сил, ни времени.

— Я не говорю, что трубы возить легко. Я говорю, что вы, товарищи автомобилисты, стараетесь облегчить себе задачу, когда этого делать нельзя, — спорила Муся с шоферами. — Махов единственный из вас выполняет норму, это мне известно лучше, чем кому другому. За последние три дня у него лишь два рейса кончились неудачей. А за тобой, Солнцев, сколько недовезенных труб? Машины у вас одинаковые, а работа разная. Почему?

Муся с явной симпатией взглянула на сидевшего у окошка шофера с темно-голубыми глазами.

— Ты сама спроси у Махова, почему он такой удачник, — отвечал Солнцев девушке. — Мне сдается, ты ему по блату засчитываешь бросовые трубы. Он сбросит, а ты все равно считаешь, что он довез до места.

Шоферы рассмеялись.

— Но-но, Солнцев, без оскорблений личности, — спокойно и негромко сказал Махов.

— Может быть, и приписываю. Ты докажи, и будешь прав! — задорно блеснула Муся глазами.

— Как у вас, в самом деле, организован учет довезенных и недовезенных труб? — спросил Беридзе Мусю.

— Через каждые три километра по дороге стоит блокпост, при нем — учетчик, который следит за перевозками и вообще за всем хозяйством в пределах своих трех километров. Вместе с диспетчерами связи учетчики берут на заметку каждую машину. Шофер получает трубы на базе и должен доставить их до последнего штабеля. Если он трубы сбросит — учетчик сразу же их заметит. Потом все учетчики сообщают мне, кто сколько довез, сколько сбросил.

— Порядочек, будь здоров, никуда не денешься! — засмеялся Солнцев. — Инженер наш, Прибытков, завел его — ох, аккуратный старик. Чтобы обойти этот порядочек, надо суметь и с Мусей, и с учетчиками договориться, а разве с ними кашу сваришь?

Махов взглянул на ручные часы, поднялся:

— Погрелись, друзья, хватит. Поехали.

Выходя, шофер украдкой бросил на Мусю ласковый взгляд. Она ответила улыбкой.

Солнцев предложил инженерам довезти их до базы — они с Маховым возвращались «порожняком». Беридзе забрался к нему в кабину, Алексей — к Махову.

— Беда с этими трубами, товарищ Махов! — заговорил Алексей. — Сколько беспокойства! Правильно сказал главный инженер: если до весны растянем трубы в нитку, — считайте, сделали половину нефтепровода.

— Не знаю, как где, но на пятом участке трубы будут развезены, — слова Махова прозвучали уверенно и без хвастовства.

Машина неслась мимо протянувшейся на километр сплошной линии труб, уложенных впритык одна к другой. Алексей смотрел на эту черную нитку на снегу повеселевшими глазами:

— Хотелось бы видеть такую колбасу до самого острова!

— Далеко до острова-то — отозвался шофер. — Здоровая же махина этот нефтепровод!

— Эх, опять! — с досадой воскликнул Алексей, увидев сброшенные в беспорядке трубы у штабеля. — Скажите, товарищ Махов, как вы ухитряетесь довозить все трубы до места? Почему вам удается, а остальным нет?

— Небольшая комбинация, — ответил Махов. — Он смотрел вперед и усмехался. — У меня тоже не меньше сброшенных труб, чем у Солнцева, только я сумел договориться с Мусей и учетчиками.

Алексей принял слова шофера за шутку. Махов понравился ему уверенностью, умным взглядом и приятным лицом.

— Давно водите машину?

— Лет пять. После семилетки пошел в гараж. Был, правда, перерыв — у меня к музыке призвание есть, в прошлом году в музыкальную школу поступил, в городском оркестре стал играть. Я сам благовещенский, там вырос и учился.

— Почему же бросили музыку?

— В армию меня не взяли из-за плоскостопия. А в оркестре не усидел. Стыдно на баяне клавиши перебирать и в трубу дуть, когда товарищи на войне жизнью рискуют. Меня на стройку горком комсомола послал. Говорили тогда: хоть это, мол, не фронт, но тоже сражение — за нефть. Поездил теперь по этим зимним дорогам, помучился, потаскал машину на своем горбу и сам вижу — похоже на фронт.

— Знаете, товарищ Махов, у меня появилась идея — изменить организацию развозки труб, — вдруг сказал Алексей.— Давайте посоветуемся: будет толк или нет?

До сих пор на участках трубы возили «от себя», то есть от склада до ближайшего места разгрузки, все время удаляясь. При таком способе в каждом случае «недовоза» или вынужденной разгрузки труб ближе положенного места, они оказывались лишними, так как там уже лежали трубы, привезенные раньше. Алексею пришло в голову возить трубы «на себя» — доставлять их на самый дальний конец, и затем постепенно укорачивать рейсы, приближаясь к базе, где трубы грузились на автомашины. При этом способе любая вынужденная разгрузка ближе крайнего положенного места не приводила к бросовой работе: трубы оказывались там, куда их надо было завезти последующими рейсами.

— Здорово! — громко сказал Махов, изумленно посмотрев на Алексея.

— Верно? Надо испытать. Логически-то все правильно.

— Испытывать не надо, уже испытывали, — ответил Махов, не переставая изумляться.

— Где испытывали? Кто?

— Да я же! Третий день вожу трубы именно по способу, как вы говорите, «на себя». Чудно, что одна и та же мысль появилась у двух различных людей. Представьте, и я назвал этот способ возкой «на себя».

— Серьезно?! — удивился в свою очередь Алексей.— Однако почему же вы, милый мой, товарищей своих не просветили? Жалко вам, что ли?

— Нет, чего жалеть! Видите ли, как все вышло... Когда эта идея у меня появилась, я сразу посоветовался с Полищуком, нашим начальником по транспорту. Ему мое предложение не понравилось. Показалось сомнительным, что надо гонять машины в конец участка, когда поблизости труб еще нет. Развозку-то начали недавно, только-только наладили порядок учета, и вдруг надо все ломать! Отказал он мне наотрез.

— И тогда вы договорились с Мусей и учетчиками? — захохотал Алексей.

— Точно. Я хотел еще два-три дня повозить так, тишком, для лучшей проверки, и потом уже рассказать всем. Поскольку вам такая же мысль пришла, вы и сделайте предложение Рогову и Полищуку. Мне даже удобнее в тени остаться, Полищук не простит мне самовольства.

— Ерунда! Можно, наоборот, Полищуку претензию предъявить за то, что он не потрудился понять ваше предложение. Мы будем вводить метод возки «на себя» повсюду, и пусть только кто-нибудь попробует возразить!

Приехав на базу, инженеры распрощались с Маховым и Солнцевым. Шоферы приступили к погрузке очередной партии труб на машины, Ковшов и Беридзе продолжали свой путь. Алексей с увлечением рассказывал Беридзе о предложении Махова. Беридзе сразу оценил его достоинства.

— Метод «на себя» даст большой толчок, вот увидишь, — решил он. — Молодцы вы оба.

Где-то справа за деревьями был скрыт лесозавод. Оттуда доносился ритмичный стук мотора, пронзительно пели и визжали пилы, полосуя бревна. Беридзе прислушался, лицо его просияло.

— Приятная музыка! Лучше Моцарта! Как считаешь, Алеша?

— Авария, Георгий, смотри! — воскликнул тот.

Впереди, на повороте зимника, грузовик с трубами с ходу зацепил бортом прицепа за кабину встречной автомашины. Они разом повернулись и загородили дорогу. Шоферы выскочили из кабин, затеяли перебранку. На зимнике образовалась пробка: подъезжали и останавливались новые автомашины, между ними пытался пробраться санный обоз.

В сутолоке не сразу обнаружили, что в кабине подбитой машины помяло напарника шофера. Кто-то, наконец, услышал стоны. Гурьбой бросились к пострадавшему, вытащили из кабины и перенесли на порожнюю машину. Как бы примирившись на этом, все принялись с азартом и яростью сваливать трубы с прицепа. Одна из труб грохнулась на дорогу и покатилась на санный обоз, дожидавшийся проезда. Лошади, испугавшись черного чудовища, катившегося на них, всхрапнули и вскинулись на дыбы. Послышался треск ломающихся саней.

Подбежавшие инженеры поспешили вмешаться. Алексей приказал отвести в сторону лошадей. Беридзе что-то говорил шоферам.

— Давай, борода, кидай лыжи и берись за трубу, или дуй мимо! — ответил ему разозленный шофер.

— Сейчас же прекратите безобразие! Поставьте как следует прицеп и грузите обратно трубы! — крикнул Беридзе, бросая лыжи.

— Ты кто такой нашелся распоряжаться? — возмутился шофер.

— Это главный инженер строительства, не кричите на него! — крикнул в свою очередь Алексей и усмехнулся собственной неожиданно вырвавшейся фразе. — А ну, товарищи, разводите свои машины. Поставим на место прицеп этого крикуна и навалим ему груз. Пусть все-таки везет до места.

Через несколько минут движение на дороге восстановилось.

— Жаль парня, молодой совсем, — сказал Алексей. — Сильно помяло его.

— Наши потери, — грустно вздохнул Беридзе. — Сражение за нефтепровод тоже не обходится без жертв, Алеша...

Оглядывая заснеженный хмурый лес вдоль дороги, Алексей мысленно представил себе Митю, подползающего к деревянному мосту, с гранатой в руке. Перед выходом из Новинска Ковшов приготовил посылку (консервы, теплые носки, махорку — братишка, наверное, уже научился курить!) — и поручил Жене Козловой отправить ее в школу.

— Жаль парня, — повторил Алексей.

— Не забыть никогда, как горестно говорил об этом Сталин, — прошептал Беридзе, тоже думавший о великих жертвах войны.


Глава пятнадцатая После полуночи | Далеко от Москвы | Глава вторая Штаб Рогова