home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава четвертая

У Тани Васильченко

Путешествие Беридзе и Ковшова близилось к концу. Уже немного оставалось до Ольгохты, где трасса и Адун расходились в разные стороны. Сегодня инженеры двигались особенно споро и за первые утренние часы далеко ушли от места ночевки.

Беридзе по просьбе Алексея с неохотой согласился сделать остановку. Они устроились на разостланной по снегу плащ-палатке и позавтракали, не разводя костра. Георгий Давыдович вскоре нетерпеливо поднялся, оглядел окрестность и, вынув топографическую карту, начал вносить в нее поправки Алексей собрал пожитки и подошел к нему.

С обрывистого берега им открывалась бескрайняя снежная долина, залитая солнцем. Внизу лежала неподвижная, закованная в броню льда река с серебристыми наметами снега на зеркальной поверхности. Вдали виднелись округлые сопки, поднимавшиеся несколькими ярусами. Среди снежной белизны они казались нарисованными на полотне: те, что ближе, — нежно-сиреневой краской, те что за ними, — фиолетовой, и дальние — густо-синей. Над сопками, на чистом небе скапливались темно-серые облака.

Алексей вспомнил: около трех лет назад вот так же вдвоем с Беридзе, но за десять тысяч километров отсюда, обозревали они другую трассу. Все было иным: жарко и зелено. С тех пор окрепла его дружба с Беридзе и он, Алексей Ковшов, из ученика, из неуверенного выпускника института стал первым помощником главного инженера на крупнейшей стройке.

— Какой простор и какая свежесть! — восхитился Георгий Давыдович. — Право, нигде не найдешь ничего подобного — потому-то и дела здесь просторные. Где, даже и в нашей стране, нашлось бы для молодых инженеров, как мы с тобой, дело такого большого размаха? Вот тебе, Алеша, и Дальний Восток — сталинская новостройка!

— Не агитируйте, товарищ, я давным-давно патриот-дальневосточник, — отозвался Алексей, с удовольствием глядя на оживленное лицо главного инженера. Борода, усы и брови его стали седыми от инея. Алексей понимал, что Беридзе радуется не только светлому утру и простору, но и тому, что сегодня он, наконец, увидит Таню.

— Я знаю, чувствую по себе, Алеша: такой простор делает человека, если он не тряпка, сильным, предприимчивым и смелым. Слабому здесь лучше и не жить. В прошлом недаром на Адун, на свой страх и риск, шли только смелые и сильные люди.

Алексей, не дослушав его, вдруг нагнулся и, раскинув руки, ринулся вниз с обрыва. Рисуя широкие зигзаги на снегу, он скатился на лед Адуна. Проследив за ним, Беридзе тоже скользнул вниз.

Они переходили реку, удерживая разъезжавшиеся на льду лыжи. Острия палок лишь царапали его. В немой тишине отчетливо слышался стук лыж да редкий глухой стон ледяной толщи, разрываемой морозом.

— Выходи, Алеша, на берег, тут плохо идти! — крикнул Беридзе, выдыхая большое белое облако и отряхивая голой рукой иней с усов и бороды.

Алексей послушно повернул лыжи. Инженеры поднялись на отлогий левый берег, поросший редким лесом. Высокие лиственницы стояли тут вперемежку с приземистыми елями. На их ветках грузно лежали хлопья снега.

Сзади них по реке пронесся гул и ровный перестук. Инженеры обернулись и увидели шестерку автомашин, ходко шедших одна за другой. Каждая тянула за собой прицеп, тяжело груженный трубами.

— Наши! — выкрикнул Беридзе и, провожая машины взглядом, сказал: — Торопитесь, родимые, не мешкайте! Что ни говори, Алексей, а трасса — уже на левом берегу. Она живет и с каждым часом набирается сил. Помнишь эти сплошные огни на участке у Рогова? Скоро они осветят весь Адун и перекинутся на остров... Ты не ухмыляйся, скептик! — прикрикнул он, заметив ироническую улыбку Алексея и быстрый, нарочито внимательный взгляд, каким тот окинул пустынные, безлюдные берега. — В конце концов, сейчас нам важно убедиться на практике в правильности наших решений.

— В этом-то я убедился.

Они продолжали путь, задерживаясь, чтобы оглядеть рельеф берега, уточнить данные топографических съемок. Часа через полтора им встретилась та же шестерка автомашин — они возвращались уже порожними. Шоферы, заметив их, остановили машины и, не выключая моторов, вылезли из кабин. Беридзе не упустил случая узнать, сколько машин занято на развозке труб и много ли рейсов за день они успевают сделать.

Пройдя еще немного, инженеры заметили уходившую от реки укатанную грузовиками дорогу и свернули к ней. Такие дороги назывались «усами»: они, действительно, как гигантские усы, расходились в стороны от ледовой магистрали. Лыжники двинулись по этой дороге и вскоре увидели штабеля труб, накрытые брезентом тюки и ящики, домик, сколоченный из досок, и ряды других еще не законченных домов и амбаров. Не меньше сотни человек работали на постройках и укладывали недавно подвезенные трубы.

Для развозки материалов и продовольствия по трассе через каждые двадцать километров были созданы опорные базы. Это и была одна из таких баз девятого участка. Начальник ее Шмелев, спокойный, неторопливый в движениях пожилой человек, встретил инженеров у штабелей.

— Очень приятно. Я жду вас, — сказал он, здороваясь и подводя их к дощатому домику.

— Ждете? Почему? — спросил Алексей.

— Мне Таня Васильченко о вас говорила. Вчера она протянула тут линию, и теперь я соединен с участком. Вот, пожалуйста, — Шмелев указал рукой на провода, подвешенные на деревьях.

В дощатом домике жарко пылала «буржуйка». Инженеры сняли шапки и рукавицы, скинули заплечные мешки. Шмелев угощал их жареной рыбой, лежавшей на большом железном листе, черствым хлебом и чаем в больших железных кружках. Поговорили о последних сводках Информбюро. Были известны сводки лишь трехдневной давности, и Алексей, слушая предположения Шмелева о возможных переменах на фронте, почувствовал, как снова тревожно сжалось у него сердце. Перед выходом на трассу он получил письмо из Москвы. Ни радио, ни газеты не могли передать ему таких живых подробностей, какие содержались в письме. Оно шло почти месяц, да вот уже двенадцать дней они бродили с Беридзе по Адуну. С тех пор — он знал — положение под Москвой не стало лучше. Что могло произойти за последние три дня?..

— У меня теперь здесь вроде гостиницы, — сказал Шмелев тоном гостеприимного хозяина. — Большое движение по трассе, и многие сюда заглядывают. Я уж не считаю тех, что снуют между участками — эти только обогреются и дальше. Из самого Новинска стали заглядывать гости.

— Кто, например?

— Шофер Сморчков. Знаете такого? Ну и кремень парень! Дорогу все время заметает, он тут километрах в семи застрял с машиной. Приплелся ночью измученный, злой. «Помоги, говорит, когда-нибудь услужу тебе и я, разочтемся добротой». Конечно, пришлось оказать ему помощь — и машину вытащили, и горючим снабдили! Сильно он приустал за дорогу. Стал я его кормить, он и заснул у меня за столом с куском хлеба. Даже не слышал, как я его на лавку укладывал. Однако часа через три вскочил, заторопился...

— Хорошо, если он уже до пролива добрался, — сказал Алексей.

— Сомнительно. Девятый участок миновал, об этом я слышал от Панкова. Зато после девятого дорога все хуже, а от Адуна к проливу совсем, говорят, нет дороги. Вряд ли удастся ему довести машину до места, хотя упорства у него много. Громадный труд взял человек на себя!..

— Зато и пользу большую принес, — заметил Беридзе. — На всех участках, где мы были, шоферы упоминают его в своих социалистических обязательствах...

— После Сморчкова явились из Новинска — что вы думаете? — триста человек гостей, — рассказывал Шмелев.

— Колонна Гончарука?

— Да. Этим сообща легче путь одолевать... Если дорогу замело, они сходят с машин и сами расчищают ее. И тоже изрядно утомились люди: иногда приходилось пробивать сугробы на нескольких километрах пути. Это, пожалуй, хуже, чем пешком идти. Сам Гончарук больной, еле двигается. Он решил так: если дорога дальше скверная — оставить машины на десятом участке и к проливу идти пешком. И верно, не тащить же грузовики на собственных плечах! Они у меня всего один день побыли, но хлопот много доставили: разместить где-то надо и покормить, ведь триста человек! Зато и помогли они мне хорошо, работали по-стахановски. Потом тракторист Силин прикатил с целым домом на полозьях. Этот тоже крепко помог — дорогу укатал, грузы подтянул.

— Когда Силин проехал?

— Сейчас вспомню... Позавчера! Сразу после него хозяин препожаловал.

Снова инженеры услышали эту фразу, сказанную веско и многозначительно. Беридзе, будто не понимая, о ком идет речь, спросил:

— Какой такой хозяин?

— Да начальник строительства. Кто же еще у нас хозяин на Адуне?

Скинув шапку и обнажив совершенно лысую голову, Шмелев налил себе кипятку и, прихлебывая, рассказывал, как неожиданно приехал Батманов, все осмотрел, поговорил с людьми, выругал Васильченко и его, Шмелева. Воспоминание об этом доставляло Шмелеву явное удовольствие.

— За что попало Тане Васильченко от начальника? — спросил Беридзе.

— За то, что склады не готовы, — не поняв вопроса, продолжал рассказывать Шмелев. — «Собрался, говорит, целый год возиться со своими несчастными амбарами? Мы за год весь нефтепровод построим!.. А если буран трубы и все добро занесет, откапывать будешь?..» Непостижимый он человек: все заметил, на все навел критику! За штабеля тоже ругал — зачем такие высокие: «Что, у тебя места мало, что громоздишь их до неба? Громозди, громозди — тебе же больше работы. Скоро развозить трубы будем в линейку — вот тогда и помучаешься со своими небоскребами!..»

Алексей рассмеялся: даже интонацию Батманова сумел воспроизвести Шмелев.

— За что же все-таки начальник ругал Таню Васильченко? — переспросил Беридзе.

— Ей, конечно, досталось за провод. Медленно, мол, тянет. Он сюда вместе с ней пришел. У меня еще связи с участком не было, а ему хотелось с управлением поговорить и диспетчерское совещание провести отсюда. Не вышло. Он и напомнил Татьяне Петровне, сколько километров провода она обещала тянуть ежедневно. Высчитал, сколько не дотянула: «Обманула, говорит, меня и государство».

— А она? — спрашивал Алексей.

— Она отмалчивалась. Видно, обиделась. Гордая девушка, самолюбивая. Я ведь ее отца, Петра Васильченко, знавал...

— Откуда? — заинтересовался Беридзе. Для него было важно все, что касалось Тани.

— Партизанить привелось в его отряде. Лихой командир был и душа-человек. Татьяна вся в него — и лицом и характером. — О Петре Васильченко старый партизан говорил с какой-то торжественной гордостью. — Вместе с хозяином навестил меня и Панков Степан Кузьмич, начальник нашего участка. Его я тоже издавна знаю. Он очень дружил с отцом Тани. Пока Батманов отдыхал, мы со Степаном Кузьмичом напролет всю ночь проговорили, вспоминали волочаевские дни. Панков из старой гвардии, человек сильный, твердый, его всегда на тяжелые участки ставят, и он справляется. Татьяну-то Панков очень уважает. В управлении, при старом начальстве, у нее были крупные неприятности из-за ее прямого характера. Степан Кузьмич взял Таню под защиту, и она у него на участке работала все смутное время...

— Панков здесь начальника встречал, что ли?

— Его хозяин в Новинск вызывал, вот он и поехал. Ну, встретились на полпути, где-то на седьмом участке. Батманов вернул Степана Кузьмича обратно: «Покажи мне, говорит, своего заместителя и сдавай дела. Посылаю тебя своим представителем на пролив, наводи там порядок, потом и я подъеду, помогу». Они, видать, хорошо сошлись, душа в душу.

— Среди связистов Татьяны есть, кажется, сынишка Панкова? Живой такой паренек, Генка, — вспомнил Алексей.

— Точно, это его сын. Степан Кузьмич встретился с ним. Они у меня тут чаи распивали втроем: хозяин, Панков и Генка. Батманов объяснял Степану Кузьмичу: «На свой риск отпустил я его с Татьяной. Очень уж настоятельный малый, не хочет отставать от товарищей». Степан Кузьмич отвечает: «Ничего, пусть к трудностям заранее привыкает, в коллективе он не пропадет». Извините меня, я сейчас.

Шмелев увидел в окно подъезжавшие машины и выбежал встретить их.

— Пойдем, друг Алеша, нечего тут засиживаться, — сказал Беридзе. — Трубку выкурю и тронемся.

Алексей понимал — Беридзе не терпелось повидать Татьяну: до нее было недалеко, всего несколько километров.

Вернулся Шмелев. Посмотрев на распарившихся от жары инженеров, он подчеркнуто сказал:

— Хозяин велел передать вам, что он уже был у меня...

Ковшов представил себе, как сидел и распоряжался в этой каморке Батманов.

— Что сказал вам начальник? — спросил Алексей.

— Чтобы, значит, вы не задерживались. «Они, говорит, до всего жадные, непременно будут ко всему прикладываться. А у них есть дело поважнее твоей базы. Вот и гони их отсюда. Но вежливо, они тоже власть имеют и сами тебя могут выгнать».

Алексей и Беридзе посмотрели друг на друга и молча поднялись. Шмелев, смущенный, вскочил.

— Товарищ главный инженер, да что вы? Я ведь вам только слова начальника передал в точности. Вы здесь и сами везде хозяин.

— Нет уж, раз такой наказ получил — гони нас в шею! — с напускной серьезностью возразил Беридзе.

— Как раз не советую вам сейчас уходить: буран скоро поднимется, — убеждал Шмелев. — Я на Адуне давно живу — знаю, когда погода меняется.

— Мы пойдем, — решительно заявил Беридзе. — Погода ясная, и ты, папаша, на нее туману не напускай.

Они двинулись от базы по неглубокому распадку, похожему на просеку и как бы разделявшему два несхожих между собой леса: справа росли высоченные, прямоствольные лиственницы и ясени, слева — деревья разных пород и высоты. Солнечные лучи едва пробивались сквозь их плотные, запорошенные снегом, кущи. Небо тянулось над распадком веселой чисто голубой полосой. Два лыжника были, казалось, единственными живыми существами в охваченной морозом тайге.

Инженеры шли молча, оба думали о Батманове. Когда они прощались с ним в управлении, он ничем не выдал своего намерения выехать на трассу, только в шутку пригрозил, что нагонит их и будет подстегивать сзади. Теперь он оказался впереди, и на участках все было полно им: что сказал, кого похвалил, кого поругал, какие отдал распоряжения, кому и что пообещал. И хоть многое на трассе оставалось еще неясным, жизнь на участках не вполне наладилась, — уже у всех была спокойная уверенность в своих силах и в своем начальнике.

— Это не плохо звучит — «хозяин Адуна», верно? — спросил Беридзе.

— Хорошо звучит. Теперь люди на трассе узнали Батманова, и это меня радует, — ответил Алексей. Морозное облачко возникало у его губ при каждом слове. — А я, помню, опасался — не кабинетный ли он человек.

— Всему свое время, Алеша. Кабинету — свое, трассе — свое. Ты еще увидишь его на трассе!

Они шли торопливо и ходко, изредка возобновляя разговор. Лес приветливо встречал их, роняя им на головы легчайшие хлопья снега. Потрескивали охваченные морозом стволы и сучья деревьев. Неожиданная встреча за поворотом показала Беридзе и Алексею, что они в этой безмолвной тайге не одни. Из-за широкой ели вдруг выскочила в распадок козуля. В испуге прянув от людей, она сделала огромный и в то же время грациозный прыжок. Беридзе в азарте схватился за пистолет, но не успел даже вытащить его из кобуры — козуля скрылась. Потом какой- то маленький незнакомый зверек шмыгнул мимо и умчался под свист Ковшова, оставив на снегу два узорных следа.

— Хорошо, когда человек целеустремлен, — сказал Алексей.

— Ты о ком? — спросил Беридзе.

— О нем же, о Батманове. На трассе его встретили тысячи людей, множество всяких дел. Он, однако, не забыл и про нас. Я на каждом шагу словно слышу его: «Слежу за вами, голубчики, нечего вам прохлаждаться! Торопитесь, за вами проект!» Признаться, если бы он не побывал до нас на участках, мы и по сей день, пожалуй, сидели бы где-нибудь возле Рогова!..


Провода тянулись от дерева к дереву тонкой, сверкающей на солнце паутиной. Эти провода и блистающие белые изоляторы на деревьях необычно и радостно было видеть в дикой тайге. Обледенелые усы Беридзе раздвигались в улыбке всякий раз, когда он поднимал голову.

— Молодец, Танюша, рукодельница! — не уставал восхищаться главный инженер. — Экую славную пряжу оставила в тайге! Поди, уж голоса ползут по проводам. Тот же Шмелев, небось, спешит насплетничать ей про нас.

— Тише! — поднял руку Алексей.

Они прислушались. В настороженной тишине леса гудели провода — это был рождающий тревогу звук, тоскливый и слабый.

— Словно кто-то жалуется кому-то. Может быть, невеселую сводку передают, или печальное известие.

— Не пугай меня таинственными излияниями. Провода есть провода: металлическая проволока, — сказал Беридзе шутливо, но тоже задумался.

Все чаще попадались им следы костров и площадки с утоптанным снегом — совсем недавно в этих местах работали бригады Тани Васильченко. Показалась передвижная база связистов — четыре палатки на жестких каркасах. В одной из них, у квадратной чугунной печки-плиты хлопотали парень и девушка с темными обмороженными щеками. Они варили что-то в котелках и переговаривались. В палатке стояли складные легкие топчаны, между ними и под ними лежали мотки провода, крючья, изоляторы.

Узнав, где находится Таня, инженеры, не мешкая, двинулись дальше. Вскоре они услышали человеческие голоса, странно звучавшие в тайге, и настигли бригаду, которая подвешивала провода на деревья. Не тревожа связистов, Беридзе и Алексей со стороны наблюдали за ними. Одни из них с земли высокими шестами поднимали провод, растянутый на сотню метров. Другие навешивали его, сидя на деревьях, где уже были поставлены другой бригадой кронштейны с изоляторами.

В парне, командовавшем связистами, Алексей не сразу узнал техника Чернова из отдела Филимонова. Комсомолец растерялся, увидев неожиданно появившихся инженеров. Он торопливо отвечал на их расспросы, продолжая внимательно следить за подвеской. Оборвав свой рассказ, Чернов спросил:

— Свежих сводок не знаете? На нашем проводе три дня одно и то же.

Ответа он уже не дослушал. У крайней пары связистов сорвался и со свистом упал на снег провод. Чернов, извинившись, кинулся туда. Алексей хотел подождать его, но Георгий Давыдович торопился и тянул товарища вперед.

Вторая бригада устанавливала на деревьях кронштейны с изоляторами. Кто-то из комсомольцев заметил инженеров и закричал на весь лес:

— Смотрите, вот они!

Беридзе и Ковшова, должно быть, ждали. Бригада мгновенно приостановила работу. Сбежались и те, что готовили и подносили кронштейны, и те, что насаживали их. Шумной гурьбой они окружили гостей, присевших на поваленное дерево. Со всех сторон посыпались вопросы о положении на фронтах, о городских и управленческих новостях, о знакомых.

Алексей увидел Генку Панкова. Ватные брюки и подтянутая ремнем телогрейка толстили его, отчего он казался еще меньше. Нос у него припух — очевидно, слегка отмороженный. Держался Генка независимо, и когда Алексей подозвал его, подошел не торопясь.

— Как, Гена, привык к таежной жизни? — спросил инженер, привлекая к себе паренька.

— Привык, чего же не привыкнуть, — с некоторой настороженностью отвечал Гена.

— Он стахановец и молодец у нас — лучше и быстрее всех навешивает кронштейны. На деревья забирается, как белка, — похвалила юного Панкова девушка, в которой Алексей узнал Зину, бывшую секретаршу Залкинда.

— В Новинск, говорят, Утесов приехал с джазом? Правда? — жадно спрашивала ее подруга, худенькая девушка в неуклюжем ватном бушлате.

— Отца-то видел? — не отпускал Алексей Генку.

— Видел, а что?

— Звал, наверное, тебя с собой?

— Что ж он будет звать, когда я на работе, — с достоинством заявил Гена. — Его теперь на пролив назначили, и мы туда же идем...

— Нос обморозил все-таки... Осторожнее надо.

— У меня что! У других хуже. Коля Смирнов и то с темными лепешками на щеках ходит.

— А где он, Коля? — огляделся Беридзе.

— Вон бежит!

Длинный Смирнов мчался к ним на лыжах, ловко лавируя между деревьями.

— Мы вчера на берлогу медвежачью наткнулись, Я увидел ее, — похвастался Генка, загораясь. — Разбудили, растолкали его длинными шестами, он и вылез наружу.

— Страшный, ужас! Шерсть свалялась, глаза кровяные, — быстро сказала Зина, поеживаясь.

— А ты и не видела, от меня слышала, — с пренебрежением посмотрел на нее Генка.

— И что медведь? — заинтересовался Алексей.

— Коля Смирнов прикончил его двумя выстрелами.

— Разойдись! — кричал Коля, лихо подкатывая.

Он растолкал ребят, пробираясь к Беридзе и Алексею. И здесь он был одет налегке — не по-таежному, а как спортсмен. Лицо его с коричневыми пятнами на щеках лоснилось, смазанное жиром.

— Татьяна решила, что вы обошли нас стороной, по реке, — сказал он, поздоровавшись с инженерами.

При Коле беседа пошла еще живее. За разговором они не замечали, как текло время. Генка, обмерзнув, стал уже приплясывать. Беридзе все смотрел по сторонам.

— Татьяна-то как, справляется? Слушаются ее? — спросил негромко Георгий Давыдович Колю.

— Будьте уверены! Она кого хочешь заставит слушаться! Хотите, продемонстрирую? — Коля нагнулся к Генке и прошептал: — Татьяна идет!

— Татьяна! — немедленно подхватил Генка, да так неожиданно и голосисто, что Беридзе вздрогнул.

Все в миг разбежались, увязая валенками в снегу. Инженеры расхохотались.

— Пойдемте к ней, — предложил Смирнов.

По дороге он рассказал: их навестили начальник строительства и отец Генки. Батманов говорил с ребятами, побранил Татьяну и его, Смирнова.

Таню они нашли в головной бригаде, которая выбирала направление для прокладки линии. Связисты расчищали себе дорогу на покатом склоне, густо поросшем спутанным буреломным лесом. Таня в белом полушубке, черных валенках и красной вязаной шапочке стояла в стороне возле трех березок, росших как бы из одного корня. У ног ее весело потрескивал костер, желтые языки пламени вскидывались кверху.

Она обернулась, услышав скрип снега, но при виде инженеров не выказала ни удивления, ни радости. Только дрогнули ее длинные заиндевевшие ресницы.

Ковшов, шедший первым, дружески привлек девушку к себе. Она, верно поняв его движение, прильнула к нему и коснулась губами его щеки. Прикосновение ее холодноватых на морозе губ растрогало Алексея.

— Здравствуй, хозяйка тайги... Здравствуй, красавица...

— А что же на мою долю выпадет, Красная шапочка? — спросил, подходя, Беридзе.

Таня взглянула на него и расхохоталась.

— Дед Мороз настоящий! На его долю выпадет простое здравствуйте!

Беридзе с пушистым от инея усами и бородой, с мешком за спиной и впрямь походил на елочного деда. Таня поклонилась ему и протянула руку, вынув ее из неизменной своей красной варежки. Беридзе, бросив на снег лыжные палки и большие рукавицы, бережно взял ее руку обеими руками.

— Ой, уже заморозил! — сказала Таня, когда он сжал ее ладонь. — Дед Мороз!

— Ничего, мы сейчас разморозимся и станем снова кавказским мужчиной средних лет, — сказал Беридзе, наклоняясь над костром и оттирая бороду.

Коля подбирал сучья и подбрасывал их в костер. Алексей и Таня подвинулись к огню. Васильченко расспрашивала их сразу и о проекте, и об управлении, и о знакомых, будто рассталась с ними год назад.

— Серафима пирожки тебе посылала, — вспомнил Алексей. — Мы, их, разумеется, съели, помянув тебя и Серафиму добрым словом. Все равно они теперь превратились бы в камень и вряд ли пришлись тебе по вкусу. Еще несли для тебя мешочек пельменей, их утащил на привале какой-то нахальный зверь.

— С удовольствием съела бы горячих пирожков или пельменей, — серьезно сказала Таня. — Еще красного борща со свининой. И хорошего вина выпила бы.

— Могу свою фляжку достать, а? И закуска найдется, консервы. Хотите? — предложил Беридзе.

Таня поморщилась:

— Спирт и консервы! Разве этим угощают девушек?

Грея над костром руки, она рассказывала им о своих делах. Не было в ее словах ни рисовки, ни жалоб, однако Беридзе нахмурился, ясно представив себе, сколько испытаний принесли девушке прошедшие три недели.

Сначала не было привычки к таежной жизни. Не все комсомольцы оказались стойкими. Двое парней сбежали на первой же неделе — на общем собрании их объявили дезертирами. Девчата плакали, и одна просила отправить ее обратно в город.

— Первые дни казалось просто невозможным все время быть на морозе, — прервал рассказ Тани Коля Смирнов. — Даже посмелее ребята боялись ночевать в тайге. Кругом ведь никого!

В зимней работе связистов на каждом шагу возникали неприятные неожиданности, хотя Таня, еще будучи в управлении, тщательно готовилась к выходу на трассу. Некоторых материалов нехватало, настоящих специалистов в бригадах почти не было. Каждый день приходилось перевозить с места на место свою базу, в таких условиях трудно наладить сносный быт. И главное — тяжело, несподручно работать на морозе: в рукавицах не все сделаешь, без рукавиц у ребят мгновенно замерзают руки. В первые дни многие пообморозились — не помог ни вазелин, ни другие средства. Да и теперь холод немало портит им жизнь.

— Действую методом личного примера, — улыбнулась Таня. — Воспитателем сделалась. Воспитание холодное — в прямом смысле и в переносном: то есть строгое. Они у меня почти привыкли умываться снегом, пить ледяную воду, спать без спальных мешков. Спортом заставляю заниматься. Ныть и жаловаться не разрешаю. Растолковываю, что все наши трудности — ничто в сравнении с тем, как трудно бойцам на фронте. У меня Коля молодец, большой авторитет для всех ребят — без него я бы давно с ног сбилась, — она признательно посмотрела на Смирнова, подбрасывавшего в костер валежник.

Таня сняла варежку, чтобы поправить волосы. Беридзе осторожно взял ее распухшую, красную руку с изломанными ногтями.

— Еще хорошо, когда нет ветра, — продолжала Таня.— При ветре сущий ад: часто срывает провод и приходится по нескольку раз подвешивать один и тот же кусок провода. При этом обязательно кто-нибудь обморозится. Иногда вижу: ребята чуть не плачут в голос...

— Хорошо работаете, Татьяна Петровна, — с чувством сказал Беридзе. — Больше половины прошли. Такую подвеску проводов надо считать рекордной.

Он дал несколько советов. Усы и борода у Беридзе оттаяли, опять стали черными. Глаза его ласково и с грустью смотрели на Таню, стройную и женственную в светлом ее полушубке, подпоясанном ремнем. Она внимательно слушала Беридзе, глядя на огонь.

— Вы слишком добры ко мне, Георгий Давыдович, — сказала Таня, поднимая глаза.— Батманов мной недоволен остался, ребятам сказал: «Вам досталась добренькая начальница». Почему он всегда нападает, метод у него такой, что ли? Я стараюсь представить себе, какой он в семье. Жена его, наверное, боится. Разве вредно быть добрым к людям и говорить им иногда ласковые слова?

— Вы несправедливы к Батманову. Семья у него осталась в Крыму, — укоризненно сказал Беридзе. Он не знал об известии, полученном Василием Максимовичем.

Таня опустила голову и тотчас снова подняла ее:

— Тем более он должен мягче относиться к людям.

— Мягче? Он должен быть справедливым к людям. И добрым, но внутренне, не на словах, — вступил в разговор Алексей. — Батманов, по-моему, добр. Он любит людей, но не портит их бессмысленной добротой, не гладит их по головкам, когда надо и когда не надо.

Коля Смирнов присел на груду валежника и внимательно посмотрел на Алексея.

— Я думал не раз: каким должно быть отношение руководителя к своим подчиненным? Это обязательно надо решить для себя. И я пришел к убеждению: мы живем и работаем в трудное время, в сложной обстановке, — нельзя воспитывать людей показной добротой. Я за «холодное» воспитание, — улыбнулся Алексей. — Ты, Татьяна Петровна, уже разобралась, очевидно, почему Батманов говорил тебе резкие слова.

— Своей строгостью он хотел оправдать перед ребятами ее строгость, — сказал Коля Смирнов.

— Совершенно верно! — подхватил Алексей. — Есть матери, которые только целуют и ласкают своих детей, потакая им во всем. А есть матери, которые строги к своим детям, наказывают их и целуют редко, главным образом, когда дети спят. Голосую за строгую мать! Она не только любит, но и воспитывает. У нее в отношении к детям проявляется не только сердце, но и разум. Ее дети — это верные дети. И любят они свою строгую мать ничуть не меньше!.. Батюшки! — спохватился Алексей. — Я невзначай целую речь произнес.

— Продолжай, Алеша, — попросила Таня. Его слова заинтересовали девушку.

— Нечего и продолжать. Суровая любовь. Отношение Батманова к тебе, наверное, такое же, как твое к ребятам.

Долго сидели молча. В тишине громко затрещали сучья в костре.

— Я очень ждала вас, — тихо заговорила Таня. — Хорошо, что вы появились вдруг, среди тайги. Мы поговорили, посоветовались, душу отвели. Но лучше бы вам пройти мимо... Вот вы уйдете — и мне станет хуже, чем было. Я буду думать о вас, вспоминать. Я и о Батманове буду думать, Алеша. — Она поглядела на присмиревших инженеров и засмеялась. — Расстроила гостей хозяйка, как нехорошо!

— Мы останемся у вас до завтра, заночуем. Вечером потолкуем с бригадами, ужин какой-нибудь смастерим. Согласны? — спросил Беридзе.

— Что вы? Никак нельзя — отказалась Таня; она даже привстала. — Будет лучше, если вы поскорее уйдете. Лучше и для меня, и для ребят. У меня к ним, по определению Алеши, суровая любовь. Батманов еще строгости подбавил. А тут мы доброго деда Мороза увидим и раскиснем. Кстати, Батманов приказал мне сразу же прогнать вас, как только заявитесь. Уходите!..

— Не стыдно гнать-то нас? Мы замерзнем, — жалобно сказал Беридзе.

— Ничего вам не сделается. В девяти километрах отсюда стойбище Чомы, дойдете туда дотемна.

Желая оставить Беридзе наедине с Таней, Алексей вместе с Колей пошел к работавшим в стороне связистам. До него донеслись слова Георгия Давыдовича, произнесенные с грустью:

— У вас, Таня, так и не найдется для меня ласкового слова? Все эти дни я мечтал о часе, когда вас увижу!

— Не надо об этом! — вскрикнула девушка с горечью и досадой. — Неужели вы не понимаете, что об этом не надо сейчас говорить?..

— Немножко ожесточилась Татьяна, — заметил Коля Алексею. — Так ждала, и вдруг прогоняет...

— Она права, — сказал Ковшов.

Когда они вернулись к костру, Беридзе и Таня мирно говорили о делах. Связистов крайне затруднял мучительный в зимних условиях процесс спайки концов провода. Таня долго билась, стараясь его усовершенствовать, и придумала приспособление для автоматической спайки. Беридзе одобрил идею и обещал срочно изготовить приспособление в механических мастерских управления. Девушка торопливо набрасывала в блокнот главного инженера эскиз автомата, то и дело отогревая стынущие пальцы над огнем.

Спустя полчаса инженеры были уже в трех километрах от связистов. Погруженные в свои мысли, они за весь путь не обмолвились ни словом.

Нивесть откуда взявшийся ветер швырнул в лица лыжников облако снежной пыли. Беридзе поднял голову и огляделся. Небо, недавно еще ясное, затягивала серая пелена, в лесу стало сумрачно.

— Шмелев был прав. Зря послушали Татьяну, следовало остаться, переждать непогоду, — сказал Беридзе.

— Я понимаю, почему она торопила нас, — возразил Алексей.— Ты нечутко относишься к Тане, легкомысленно. Она хорошая девушка, большой цены человек.

— Легкомысленно? Ты что, с ума сошел?

— Я вижу твое отношение.

— Он видит мое отношение! Психолог! — с раздражением крикнул Беридзе и сердито посмотрел на Ковшова.

— Не психолог, а вижу. И, как истинный друг твой и ее, говорю тебе: ты способен в самом начале загубить все хорошее, что может быть между вами.

— Оставь-ка ты свои нравоучения при себе! — бросил Беридзе и быстро побежал на лыжах вперед.

Алексей тоже ускорил шаг. По лесу пронесся сильный порыв ветра. Под его напором заскрипели деревья, зазвенел обледенелый кустарник, на воздух взметнулись снег и хвоя.

Беридзе остановился, поджидая Алексея.

— Чудак, я же люблю ее, неужели не видишь? Она все время у меня здесь и здесь, — он стукнул себя рукавицей по груди и шапке. — Я полюбил ее с первого дня, как увидел тогда: помнишь, шла на лыжах по Адуну? Ты веришь в такую любовь, что сваливается, как гром, как удар? Путь твоей жизни вчера пересек новый человек, и сегодня ты уже почувствовал, что ты совсем другой, все в тебе ликует. Я знаю, я понял, что такое Таня. Эта девушка — как праздник!..

Ковшов широко раскрытыми глазами смотрел на Беридзе. Он никогда не видел его таким. С удивлением Алексей подумал: никогда не узнаешь человека до конца, даже если давно знаком с ним и близок ему.

— Я тебя понимаю, Алексей, — горячо говорил Беридзе. — Ты боишься за Татьяну и хочешь мне хорошего. Поэтому ты сомневаешься в искренности моих чувств и склонен все приписать моему темпераменту. Но мы с тобой знакомы уже три года, большими друзьями стали, ну-ка, припомни: говорил я тебе когда-нибудь, что люблю? Изливался я перед тобой?

— Нет, — признался Алексей.

— Значит, только теперь я полюбил! И я на все согласен, лишь бы и она меня полюбила. Могу ждать, могу молчать, могу перенести жизнь врозь, если она потребует. Хотя мне невозможно без нее! Невозможно! Я едва заставил себя уйти от нее и сейчас способен, как мальчишка, повернуть вспять!..

Беридзе пристально посмотрел на Алексея.

— Тебе, наверное, тоже приходилось слышать рассуждения досужих людей: «Эти, теперешние, не умеют по-человечески любить». Неправда, мы умеем любить! Мы только не умираем из-за любви! Мы горы переворачиваем из-за нее! Мы сильнее, и лучше, и чище становимся из-за любви! Разве твоя любовь к Зине не такая же?

Алексей и сам подумал: любовь к Зине тоже пришла к нему, как удар. Сейчас он верил, что Беридзе полюбил Таню по-настоящему, преданно, что иначе он и не умеет любить.

— Георгий, милый мой... Я желаю тебе большого счастья, — сказал он.

Серая мгла заполнила небо, густо повалил снег. Порывы ветра все усиливались. Инженеры не прошли и километра, как разразился неистовый снежный буран.

Беридзе и Алексей в растерянности остановились. Кругом грохотало, свистало, выло. Ветер ломал толстые сучья и вздымал их на воздух. Огромные лиственницы раскачивались из стороны в сторону. Сквозь белую пелену изредка проступали очертания ближних деревьев, но с новым порывом ветра пропадали. Тайга стонала и охала, словно жаловалась кому-то.

Беридзе оттащил Ковшова под толстое дерево и закричал в ухо:

— Влопались мы с тобой, Алексей! Будем изо всех сил держаться. Я говорю: надо держаться! Ты ни на шаг от меня не отставай. Не отставай, говорю, а то пропадешь!

Продвигаться можно было лишь в краткие промежутки между порывами ветра. Алексей вслепую шел за Беридзе, который каким-то чудом еще угадывал путь. При очередном порыве лыжники, скорчившись, замирали. Где-то рядом со страшным треском рухнуло дерево. Беридзе метнулся в сторону, увлекая за собой Алексея.

— Надо выходить отсюда к Адуну! Выходить, говорю, будем на открытое место. Иначе придавит нас к черту! — кричал Беридзе.

Снежный вихрь все усиливался, с каждым напором ветра валились деревья. Инженеры упрямо продвигались вперед, то припадая к снегу, то поднимаясь...

Им удалось выбраться к реке. Здесь, на открытом месте, двигаться было еще труднее. Ледяной поток, несущий жесткую кашу из снега и земли, бил в грудь, в лица. Тонкие лыжные палки рвались из рук, будто это были паруса. Жгучий ветер пронизывал насквозь. Беридзе, едва передвигая лыжи, все же не останавливался, и Алексей, согнувшись, чтобы защитить исхлестанное лицо, старался не отставать от него.

Особенно мощный шквальный порыв сбил их с ног. Алексей почувствовал, как его приподняло с земли и швырнуло в сугроб. Рядом барахтался Беридзе; он цепко ухватился за Алексея и, прерывисто дыша ему в лицо, кричал:

— Останавливаться нельзя!— Ветер относил его слова, и ему приходилось их повторять. — Останавливаться, говорю, нельзя! Хоть тресни, да иди! Говорю — иди, не останавливайся ни за что! Не бойся, выберемся! Главное — бодрость! Бодрость, говорю, сохраняй, не падай духом! За спину мою прячься! Я говорю, прячься за мою спину!

— Ты не успокаивай меня, я не барышня! — кричал в ответ Алексей.

Они поднялись и с минуту топтались на месте. С трудом вытащив пистолет, Беридзе, больше для ободрения товарища, чем рассчитывая на помощь, дважды выстрелил вверх.

Идти уже не было возможности — инженеры поползли, останавливаясь, чтобы только перевести дыхание. Ураган налетал со всех сторон, то удерживая их, то отбрасывая назад, то стремительно подталкивая в спину, то наваливаясь сверху и пригибая к земле, то подкатываясь снизу и приподнимая.

Беридзе понимал всю отчаянность положения и, забыв о себе, думал только об Алексее.

— Ничего, Алеша, выкарабкаемся! — кричал он.

Георгий Давыдович вынимал замерзшую руку из варежки, просовывал руку под фуфайку и, отогрев пальцы на груди, хватал револьвер. Негромкий хлопок выстрела мгновенно тонул в реве и свисте ветра.

Они ползли очень долго — может быть, час, может быть, и три. Беридзе уже не заговаривал больше с Алексеем и останавливался только для того, чтобы дать очередной выстрел. Наконец, пришла минута, когда нажав на спусковой крючок, он не услышал выстрела...


Глава третья Нани на своей земле | Далеко от Москвы | Глава пятая Строгий счет