home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть пятая

С вечера повалил снег. Сильно замело шоссе и железнодорожные пути. Автобус до «Липовой аллеи» от станции еле добрался, два раза буксовал. Словом, февраль классически начинался бураном.

Одетый, как обычно, в китайский пуховик и джинсы, – на голове черная вязаная «бандитка», – Дмитрий Ряузов показался для порядка администратору Ольге Куличкиной, той самой шатеночке с детским личиком. Она старалась на него пристально не смотреть. После состоявшейся, видимо, порки Инги-охранницы весь женский персонал «Золотой лилии» вел себя крайне дисциплинированно. Мужская охрана тоже лишний раз у входа не показывалась. Сидели в своей дежурке, прохаживались позади кирпичной цитадели с окошками-бойницами.

Кроме Дмитрия на ночь сегодня оставался еще один страж, немолодой, немногословный Михаил. Человек вечно сонный с виду, неспособный, кажется, ни по какому поводу испытать малейшее волнение. Дмитрий играл с ним в шашки, но водку пить отказался. Михаил подвигал удивленно толстыми рыжеватыми бровями, покосился на стол с бутылкой «Адмирала», солеными огурцами, хлебом и колбасой.

– Ну, как хочешь, Митяй, – сказал Михаил ласково. – А я выпью и закушу. Вообще в холодильнике еще красная рыба, сыр… между прочим, голландский.

Он спокойно заглотал полбутылки, поел основательно. Сунул в волосатые уши провода плейера и задремал.

Дмитрий решил выйти на воздух, походить вокруг филиала. Хотелось поразмыслить над тем, что будет происходить завтра и чем всё это кончится.

Из света ночного фонаря и густых теней на заснеженном дворе возник кургузый силуэт Мелентьевны, престарелой сподвижницы Илляшевской. Мелентьевна поманила охранника указательным пальцем и направилась к главному входу. Войдя в вестибюль, убедилась в его послушании, затем сказала:

– Ну, милок, нахлынуло тебе счастье.

– Нахлынуло? Счастье? – удивился Ряузов. – Чего темните, бабуля? Объясните толком.

– Сам поймешь. Хозяйка велела тебе зайти. Да не в кабинет, а на второй этаж. Последняя дверь. Дотумкал, внучок?

– Ага, бабуся, – ответил он и поднялся по лестнице.

На втором этаже все двери, кроме одной, прикрытой портьерами, были наглухо закрыты. Из-под портьер пробивался еле заметный, голубоватый подтек света. Дмитрий из вежливости снял шапку и стукнул в дверь.

– Заходи, – пригласил его звучный голос Илляшевской.

Откинув портьеру, он вошел. Увидел директрису, сидевшую спиной к нему перед трехстворчатым зеркалом и туалетным столиком, уставленным косметическими флаконами. Ковры на полу и стенах впечатляли. Кроме ковров висели изображения нагих японок с веерами; причем экзотические красотки делали с помощью этих вееров что-то разнообразное и неприличное. Слева под балдахином раскинулась, отблескивая парчой покрывала, обширнейшая кровать. Выключенная люстра подсвечивала гранями хрустальных подвесок, а над кроватью бирюзовыми огнями струило голубоватый свет пятигнездное бра. Нормальная лампочка горела только у трехзеркалки. Поодаль замечена бутылка шампанского и кремовые розы кондитерских яств.

От директрисы веяло сладким запахом духов. Дмитрию внезапно показалось, будто он попал в шкаф с ее нарядами.

Илляшевская была в пунцовом шелковом кимоно. Она встретила вошедшего охранника пристальным взглядом из трех зеркал.

– Марина Петровна, вы меня…

– Тебе нравится у меня в спальне? – перебила она, вставая.

– Да, конечно, – Дмитрий скосил левый глаз на кровать, вполне напоминавшую какой-нибудь языческий алтарь.

Илляшевская торжественно выступила на середину спальни. Отстегнула пряжку у пояса, шевельнула плечами, и пунцовый шелк, тихо шелестя, слился на пол. Перед юношей предстало беломраморное тело с гордо поднятой головой и розовыми сосками. Черный треугольник угольно просвечивал под невидимой кисеей. На шее женщины были бусы из широких лопастей янтаря, вокруг талии золотая цепочка с бриллиантовой висюлькой, указывающей от пупка вниз.

Над Дмитрием будто завихрился эфирный смерч. Он попятился, расширенными ноздрями втягивая одуряющий запах женщины. И какой женщины…

– Так что, дружок, остаешься у меня ночевать? – спросила Марина Петровна…

Утром она появилась во дворе в спортивных брюках, пальто и кепке с наушниками. Дмитрию показалось, что на ее лице как бы меняются легкие гримасы осчастливленной женщины и немного униженной владычицы. По временам она словно задумывалась на несколько секунд и рассеянно усмехалась.

Ряузов приблизился, выйдя из-за угла.

– Ты поел, Дима? Кофе пил? – озаботилась с небывалой мягкостью в голосе директриса.

– Всё нормально, Марина Петровна. – Вид Дмитрия говорил об уверенности в себе, даже несколько большей, чем всегда. Илляшевская посмотрела на него, слегка прищурившись, и опять чему-то усмехнулась.

– Тогда поехали. Нам надо кое-что привезти, – сказала она.

Сели в «Москвич», довольно замызганный и местами заржавленный. На ходу старое авто неожиданно проявило себя с хорошей стороны. Очевидно, внутренние детали были отлажены и своевременно заменялись. Бак уверил в своей полноте.

Исполняя как шофер указания Илляшевской, Дмитрий изредка посматривал на нее, ожидая в игривом слове или встречном взгляде найти отражение вчерашних объятий, в которых триумф обоюдной страсти повторялся до восьми раз. Однако Марина Петровна лишь деловито следила за дорогой, контролируя маршрут. Взгляд ее не мерцал томно или таинственно, а холодно подтверждал сложный, мыслительный процесс предпринимателя, не собирающегося изменять что-либо в своей деятельности, что и было, кажется, смыслом жизни этой незаурядной женщины.

Она вела себя так, будто рядом находился только наемный охранник (одновременно водитель), а она была исключительно его строгой хозяйкой. Деловое спокойствие Марины Петровны означало, наверное, что она совершенно забыла о прошедшей ночи. Это было обидно. Исподволь Дмитрий ожидал другого, и сейчас гасил невольное сожаление.

Разве он не показал себя с лучшей стороны? Разве она, привыкшая к женским ухищрениям, не открылась по-новому, восприняв глубиной лона мужскую силу? А теперь ее надменная забывчивость исключила из памяти небывалое ощущение, заставившее эту тигрицу млеть.

Для Дмитрия с сугубо личной точки зрения прошедшая ночь означала шальную удачу. Случайные нестрогие девушки, промелькнувшие в его жизни, и сравниться не могли с этой перезревшей красавицей. Только твердый, бескомпромиссный характер, несомненно, схожий во многом с характером покойного Слепакова, не давал Дмитрию потерять голову и влюбиться до фанатического безумия, как иногда влюбляются горячие юноши в имевшую множество любовных связей сексуальную хищницу.

Путь их тем временем сместился с очищенного от снега шоссе на рыхлый проселок, плавно петлявший между безлюдными привидениями садовых кооперативов и озабоченно дымившими деревнями – с собачьим лаем и звяканьем колодезных ведер. Ряузов старался запомнить их названия на покосившихся железных табличках, водруженных при въезде. Наконец он увидел вблизи голой ракиты бочком стоявшие «Жигули»-пикап. Тормознул, чуть не доехав, у противоположной обочины.

Сидевший за рулем человек выбрался из кабины.

– Приготовь оружие, – сказала суровым голосом Илляшевская.

Дмитрий торопливо переложил «беркута» из внутреннего в боковой карман.

– Пошли, – Илляшевская покинула машину и решительно шагнула к вылезшему из пикапа. – Дима, руку со ствола не убирай.

Они приблизились к человеку, безмолвно ожидавшему их.

– Марина? – глухо спросил человек с настороженным взглядом. Небритый, на вид лет сорок пять-пятьдесят. Одет серо, кое-как.

– От кого? – Вопрос на вопрос.

– По приказу Макара от Вашарамова. Деньги с собой?

– Всё как надо, – зло процедила Илляшевская.

– Ну, принимайте. – Водитель пикапа открыл створки кузова. Из-под рваного брезента и маслянистого тряпья выволок большую коробку, заклеенную лентами желтого скотча. Кряхтя, понес ее к «Москвичу», оскальзываясь и приседая.

– Помоги ему, – обратилась к Дмитрию Илляшевская.

Он поспешил исполнить ее распоряжение: подхватил коробку и почуял вблизи запах кислого пота и табачный перегар. Уложили коробку на заднее сиденье. Из-под переднего Илляшевская достала узкий кейс, блеснувший никелированным замком. Набрала код; кейс запищал и открылся. Ряузов с затаенным волнением увидел ровные, тускло-зеленые пачки долларов.

– Пересчитывать не будем, – Илляшевская отдала кейс небритому. – С кем надо, я созвонюсь.

Доставивший коробку перекосил физиономию подобием щербатой улыбки. Убрал куда-то набитый деньгами кейс, приготовился ехать. Илляшевская распахнула дверцу «Москвича», тоже хотела садиться. Дмитрий уже намеривался устроиться за рулем. Внезапно, не закрывая дверцу своей машины, Илляшевская пошла к «Жигулям».

– Давай меняться, вылазь, – напряженно уставившись на водителя, сказала она. – Забирай деньги, а коробку обратно…

– Чё такое? – Небритый пожимал плечами и хлопал глазами, вид у него был растерянный. Он сдвинул на затылок чумазую шапку из рыжей мерлушки. Оказалась под шапкой бугристая, противная плешь. – Не пойму, чё вы хотите…

– За нами легко было проследить от Барыбино. Я не повезу товар в той же машине. Поедешь обратно в моем «Москвиче», понял?

– Ну, Марина, с вами рехнуться можно, – недовольно забубнил голос из «Жигулей». – То сюда, то туда… Я-то при чем! Вы так хотите? Тогда звоните.

– Хорошо, не скули. – Илляшевская отошла в сторону, вынула из пальто мобильник, послала сигнал. Стала разговаривать, отвернувшись. Дмитрий не мог различить ни слова.

– Пойди сюда, – махнула небритому. – На, слушай.

Водитель подбежал с деланной озабоченностью. «Странно, – подумал Дмитрий, анализируя в уме происходящее. – Какому-то бомжевидному тупарю доверяют такие суммы. Да еще товара черт-те сколько… Очень заковыристо это всё, особенно последнее решение Илляшевской».

– Слушаюсь, сделаем, – угодливо обещал небритый и возвратил телефон Марине Петровне.

Быстро перенесли коробку обратно в пикап. Закидали маслянистым тряпьем, накрыли брезентом. Водитель снова забрал кейс, сел в «Москвич» на место Ряузова и поехал по проселку, скрываясь постепенно за белыми рощицами.

Устало переводя дыхание, Илляшевская полезла в кабину «Жигулей».

– Обратно поедем на этой развалюхе, так надо.

– Ух, машина… – Дмитрию, по молодости, стало смешно. «Глупостями занимается Марина Петровна, – подумал он со снисходительным юмором мужчины, отработавшего победную ночь. – А еще шеф-директор феминистского клуба. Бабы… то есть, женщины и есть женщины. Все они…» – Он включил зажигание; не торопясь, поползли к шоссе.

– Колеса крутятся, и слава богу, – так же сумрачно, не испытывая, видимо, облегчения от взаимообмена машинами, произнесла Илляшевская.

– Вся издолбана тачка-то, – констатировал старый опытный специалист по конспиративным делам Ряузов. – Глядите: на двери вмятина – во, какая! Крыло ободрано, подфарники не работают. Лобовое стекло треснуто, заднее тоже. Не хватает только пулевых пробоин, – заключил весело Дима, выезжая бодро на припорошенный снегом асфальт.

Не успели проехать по шоссе двух километров, как Илляшевская стала нервничать.

– За нами увязались. Так я и знала… – зло пробормотала директриса, оглядываясь.

– Вроде ничего такого. – Дмитрий внимательно посматривал в зеркальце. – По-моему, чисто.

Изредка проносились встречные автомобили, кто-то однажды обогнал.

– Смотри, смотри! Зеленый, видишь? – говорила Илляшевская, беспокойно крутя головой. – Неужели не замечаешь?

– Да, похоже… – согласился наконец юноша, ощущая неприятную тревогу. – Микроавтобус «тойота». Вы как предвидели…

– Поживешь с мое, тоже будешь предвидеть. – Фраза у нее получилась поучительно-убедительная. – Сели на хвост… Гони!

– На этой тарахтелке особо не разгонишься.

– Если нас нагонят, убьют, – твердо сказала бледная Илляшевская. – Ты понял? Это конец!

Старания развить скорость ощутимого успеха не приносили. Зеленая «тойота» настойчиво приближалась, то немного отставая, то угрожающе выныривая из-за медленно тянущих трайлеров и грузовиков.

– Сейчас будет поселок, там кружной объезд. Поворачивай и… прямо, – прерывисто говорила директриса.

Мелькнула кривая табличка «Крюково». Они промчались через середину поселка с двухэтажными серыми домами городского типа. В поселке свернули направо и, взметая мелкий снег, пересекли поле. Колеса пикапа взвизгивали и подпрыгивали на горбатой наледи. «Тойота» не отставала. Спустя несколько минут послышался звонкий хлопок, четко прозвучавший над белым пространством.

– Стреляют… – глухо проговорила Илляшевская, сползая пониже и встревоженно оглядываясь назад.

– Что будем делать, Марина Петровна?

– Надо отвечать, Дима.

– Я не сумею одновременно управлять машиной и… Мне остановиться?

– Ни в коем случае. Стрелять буду я. – Илляшевская вытащила из Диминого кармана вороненый ствол «беркута». Опустила стекло и, высунувшись, насколько могла, сделала три торопливых выстрела. – Гони, не сбавляй! Теперь налево, там шоссе…

Немного погодя, директриса опять стреляла в «тойоту».

Молясь в душе, чтобы пикап не заглох, Дмитрий продолжал выжимать скорость. Через четверть часа выскочили на шоссе, чуть не столкнувшись с бурно газующим грузовиком. По шоссе летели с завыванием мотора: отчаянными усилиями водителя «Жигули» в конце концов раскатались.

– Что? Всё еще на хвосте? – спросил Дмитрий, вцепившись в руль и чувствуя, как деревенеют плечи.

Илляшевская опять долго вглядывалась назад.

– Неужели свезло? – начала она неуверенно и умолкла. Через пять минут уже тверже, с оттенком радости: – Нет их, по-моему… Димка, ты молодец… Оторвался все-таки от этих шакалов…

Неожиданно она поцеловала Ряузова в щеку и на секунду к нему прижалась. У него вздрогнуло сердце, сладостно закружилась голова. Ощущая радость и сильное желание, он вздохнул.

– Не буду, не буду, – Марина Петровна улыбнулась, ее лицо от этой хитроватой улыбки стало нежным. «Эх, жизнь чертова, надо же как всё закрутилось», – борясь с тревогой и страстью, подумал юноша.

Доехали без приключений до Барыбино. Скоро приблизились к щитовидным воротам «Золотой лилии». Жестянно вопросил искусственный голос. Илляшевская ответила, и они подкатили к крыльцу.

Илляшевская положила пистолет в карман спутника. Вышла из машины и оглянулась с недоумением. Перед зданием никого не было, пустым оказалось и крыльцо.

Выбравшись из кабины, Дмитрий поспешил к кузову пикапа; слегка покопавшись, открыл створки. Напряжение угнетало его и даже потряхивало изнутри, как перед началом диверсионной операции, в которых ему приходилось участвовать. «Как там майор Сидорин? Договорился ли он с сотрудниками из комитета по наркоте? Когда они приедут? Как это будет? И чем всё кончится?» – упорно всплывали в мозгу вопросы, пока он продолжал машинально двигаться.

Дмитрий отшвырнул брезент, тряпки, хотел тащить в дом заклеенную скотчем коробку.

– Нет, нет! Я сама, – Илляшевская обхватила коробку сильными руками и почти взбежала по ступенькам. Дверь перед ней распахнулась. Дмитрий последовал за директрисой, удивляясь безлюдью и тишине. Казалось, сейчас что-то произойдет.

Илляшевская торжественно внесла свою ношу в полутемный вестибюль и поставила на столик с золочеными ножками. Тут же вспыхнул ослепительный прожектор. Откуда-то возник человек с фотоаппаратом. Подскочив ближе, сфотографировал директрису, державшую руки на привезенной коробке. С другой стороны заработала кинокамера. Появились люди в милицейской форме и камуфляже. У некоторых висели на плече автоматы. Всё производило впечатление крупной акции правоохранительных органов. «Ух, ты! – подумал Дмитрий ошеломленно. – Здорово!»

Из коридора, где находился кабинет директора, быстро вышли четверо офицеров, одним из них был Сидорин. Из-за угла выглянули какие-то мужчины в обычных пальто и шапках.

– Что происходит? – тихо спросила Марина Петровна, продолжая, как нарочно, держать руки на коробке. Дмитрию стало ее жаль, почему-то он насупился.

– Руки! К стене! Стоять! – рявкнул Сидорин Дмитрию, обыскал его и переложил «беркута» в свой карман.

Старший по званию приблизился вплотную к столику, на котором желтела перекрестом скотча коробка.

– Марина Петровна Илляшевская? Надеюсь, вы меня вспомнили? Нет? Полковник Коломийцев. Комитет по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, – представился он и назвал других. – Следователь городской прокуратуры Степанков. Начальник лаборатории по определению наркотических средств майор Голомбаго-Тисман. Представители местной администрации Певченко и Ломидзе в качестве понятых. Вот санкции на обыск и задержание. Это ваша коробка, гражданка Илляшевская?

– Д-да… но я не понимаю в связи с чем… – сбивчиво проговорила Марина Петровна, сняв наконец обе кисти с коробки и глядя расширенными, зеленовато мерцающими глазами. Вместе с выражением страха и растерянности в переливчатом цвете глазного радужного кружка мелькнула едва уловимая искра веселья, что показалось Дмитрию странным.

– Повторяю. Это ваша коробка, госпожа Илляшевская?

– Моя, – на этот раз Марина Петровна ответила определенно и твердым голосом. Она села на стоявший у столика изящный стул.

– Вы, конечно, понимаете: бессмысленно отрицать в дальнейшем, что это коробка принадлежит вам. Вы привезли ее и лично внесли в помещение. Это ваша собственность, не так ли?

– Моя, – трагически сомкнув красивые брови, призналась Илляшевская.

– Очень хорошо. Это зафиксировано на фото и видеопленке в присутствии свидетелей: местной администрации, следователя прокуратуры и наших оперативных сотрудников. Присутствуют представители прессы из московских газет. Что в коробке, Марина Петровна?

– Там нужные мне… С какой стати меня допрашивают? Я требую адвоката! – неожиданно взбеленилась директриса. – Почему вы позволяете себе нарушение законов?

– То есть вы, гражданка Илляшевская, затрудняетесь пояснить, что находится в принадлежащей вам коробке, – с явным сарказмом уточнил Коломийцев.

– Я не затрудняюсь, но… И вообще… вы врываетесь в принадлежащее мне помещение, как бандиты. Без адвоката я отказываюсь вам отвечать, – от негодования директриса прямо-таки полыхала.

– Прекрасно. Адвокат будет. А пока капитан Лозовой вскроет эту коробку. Прошу граждан понятых и представителей прессы подойти ближе, – полковник вежливо посторонился. Молодой стройный офицер в форме вынул из сумки ножницы, вспорол заклеенные картонки и обнаружил перед всеми плотно уложенные полиэтиленовые пакетики с беловатым порошком.

Полковник Коломийцев крякнул от явного торжества, которое был не в силах сдержать. У всех присутствующих милицейских и штатских так или иначе проявились на лицах признаки удовольствия.

– Майор Голомбаго-Тисман, – размеренно продолжал Коломийцев, скрывая улыбку сухой педантичностью, – распечатайте один из пакетов и предварительно определите его содержание.

Симпатичный полноватый брюнет аккуратно надрезал пакетик и понюхал порошок.

– Канифоль, – сказал он и пожал плечами.

Возникло мгновенное оцепенение среди тех, кто только что ощущал себя победителями.

– Это точно? – угрюмо спросил полковник.

– Абсолютно. Да вы сами понюхайте, – майор поднес пакетик к лицу Коломийцева. Все кругом уже обоняли приятный скипидарный запах канифоли. – Я, конечно, возьму, если прикажете, для химического анализа. В наше время всякие чудеса случаются. Но и без лабораторной проверки ясно: это канифоль.

– Для чего это вам? – спросил Илляшевскую полковник, подозрительно оглядывая директрису с головы до ног.

– Как же, товарищ полковник, – приветливо засияла крупными зубами Марина Петровна. – В моем шоу принимает участие танцевальная группа. Двенадцать девушек. При репетициях и выступлениях балетную обувь натирают канифолью, чтобы не скользила, разве вы не знаете?

– Понятно, – не скрывая злобного разочарования, Коломийцев застегнул шинель. – Устроили спектакль?

– Вы первые. Употребили световые эффекты. Разыграли сцену с обыском моего охранника, который вам, наверно, знаком. Фото и видео съемки, пресса. Какая талантливая режиссура! Это вы устроили спектакль, а я только продолжила. Чтобы, так сказать, не получилось сбоя в мизансценах.

– Значит, вы не доверяли мне с самого начала, Марина Петровна? – невольно сорвалось с языка Ряузова.

– Ах, Димочка, ты такой милый мальчик, – намекая на особые обстоятельства в их общении, проворковала Илляшевская, облегчая свое контральто до лирического сопрано. – Но разве сейчас можно кому-нибудь доверять? Я сама себе иногда не доверяю.

– Подполковник Харитонов, обыскали помещение на предмет выявления наркотических средств?

– Так точно, – хмуро ответил помощник Коломийцева, – ничего не обнаружено.

– Тщательно осмотрели?

– Со спаниелем Биллом. Ребята всё вылизали, нет как нет. Обыскали охрану, служащих женщин.

– И что?

– Безрезультатно.

Илляшевская поднялась со стула. Отступила на шаг и сделала скромный реверанс, слегка пополоскав в воздухе кистью, будто была одета в ее вечерний, средневековый камзол придворного кавалера.

– Если вопросов ко мне больше нет, полковник, я очень просила бы ваших людей покинуть помещение. У нас тут кое-какие хозяйственные дела. Надо готовиться к следующему представлению, – Илляшевская напустила на лицо директорскую строгость и прошла большими шагами в свой кабинет. По пути она кликнула администратора Ольгу Куличкину, приказала позвать уборщицу и навести порядок. – Полы протереть тщательно. Наследили тут… – сказала она сварливо.

– Сию секундочку, Марина Петровна, – подобострастно пропищала бывшая певичка и, блудливо покосившись на мужчин в форме, побежала куда-то прямо-таки «на пуантах».

Ужом скользнул следом за директрисой один из газетчиков.

– Позвольте, госпожа Илляшевская, узнать несколько уточняющих моментов, – шустро лопотал он, стараясь забежать вперед и оказаться перед лицом победительницы. – Совсем маленькое интервью.

– Никаких интервью, – отрезала высокая дама. – Но вы, как лицо, обеспечивающее информацию в демократическом обществе, обязаны осветить этот бессовестный милицейский наезд. Позвоните мне через пару дней. Я сообщу вам факты незаконных действий правоохранительных органов, от которых страдают ни в чем не повинные граждане.

Проходя мимо Дмитрия и Сидорина, Илляшевская усмехнулась.

– Как ваше плечо? – обратилась она к Сидорину. – Что это вы оказались среди наркополицейских? Ведь убийств здесь не предполагалось.

– На всякий случай, – Сидорин смерил ледяным взглядом баскетбольный рост директрисы. – Трупы на вашей территории уже были.

Словно восприняв враждебную холодность опера, Илляшевская таким же тоном сказала Дмитрию:

– Ряузов, вы можете получить расчет. Или вам пришлют на почтовый адрес, до востребования.

– Бери сейчас, – посоветовал Сидорин, поиграв желваками на скулах. – А то вдруг с госпожой директором произойдут какие-нибудь крупные неприятности…

В кабинете Илляшевская села за деловой стол, открыла сейф – «ого, при досмотре менты ничего не сперли!» – и протянула юноше десять стодолларовых купюр.

– Ты не отработал месяц, но за особые услуги я плачу тебе полностью. Не люблю мелочиться, – она внезапно посмотрела прямо в глаза Дмитрию с откровенным вызовом. – Вообще ты мне понравился, котик.

Дмитрий вышел, подавляя волнение, вызванное внезапными картинами прошедшей ночи, – они проплыли огненной лентой перед глазами. К тому же он ругал себя внутренне за бесполезность своего соглядатайства, которое было, очевидно, с самого начала разоблачено Илляшевской. Впрочем, он не был в этом уверен. Сидорин ждал его в коридоре, сунув руки в карманы брюк и задумчиво посвистывая. Наверно, вспоминал больную Галю Михайлову, когда видел ее здесь в последний раз.

– Получил? – Сидорин подмигнул Дмитрию. – Сколько?

– Дала тысячу, – мрачно проворчал уволенный охранник Ряузов.

– Тысячу – чего?

– Долларов, – Дмитрий говорил смущенно и чувствовал себя погано.

– Да ну?! Вот это плата у феминисток! Может, попроситься на службу? А чего! Но с тебя, браток, причитается, дело святое.

– Конечно, Валерий Фомич. Когда хотите. В ресторан можно пойти.

– Без ресторана обойдемся. Ладно, поехали со мной. В дороге побеседуем.

Они вышли во двор, к сидоринской «Волге». Вся комитетская команда уже начала выезжать из ворот. Полковник Коломийцев и его помощник Харитонов сели в «мерседес», не новый, но впечатляющий. С ними был Голомбаго-Тисман, забравший для анализа коробку, набитую канифолью. Следователь прокуратуры с двумя газетчиками выехали на «вольво» следом за УАЗом, в который загрузилась опергруппа с автоматчиками и служебной собакой. Расселись по своим машинам чиновники из местной администрации.

Цугом двинулись в сторону шоссе.

Дмитрий Ряузов сидел с Сидориным. Майор молчал, о чем-то сосредоточенно размышляя. Юноша ощущал недовольство собой и ловил ускользающую тень разгадки, прятавшейся где-то по закоулкам сознания.

Итак, Илляшевская была предупреждена. Она знала о его задании, знала о готовящемся наезде. Она решила разыграть спектакль так же профессионально, как режиссировала свои представления. Ночь, проведенную в ее спальне, память воссоздавала тоже как фантастический водевиль. Но потом… потом всё складывалось естественно и логично. Ведь, по агентурным сведениям, Илляшевская обязательно должна была получить большую партию «товара», который накопился за последние два месяца из-за ее первого и второго задержания. У нее не оставалось выхода: либо она принимает партию наркотиков на огромную сумму для дальнейшей транспортировки, либо теряет сверхприбыль и, не исключено, доверие поставщиков. А также может лишиться расположения таинственного Макара и связи с международной наркомафией, с невидимым, но беспощадным концерном.

Дмитрий уныло вспоминал, стараясь не пропустить ни одной детали.

Ну конечно, перед ним прошла точно распределенная по ролям, заранее подготовленная инсценировка. И этот дурацкий типаж замурзанного бомжа-агента, и опереточная погоня, и пальба Илляшевской из его пистолета… А они, преследователи, якобы испугались и робко отстали. Каким нужно оказаться безбашенным вахлаком, чтобы в такое поверить!.. И коробка с канифолью, так картинно перегружаемая туда-сюда, и звонок по мобильнику неизвестно кому. Приехали на «Москвиче», вернулись на пикапе…

– Валерий Фомич, остановите всех! Скажите полковнику! – подпрыгнул на сиденье Дмитрий, от волнения захлебнувшийся воздухом. – Я понял… Надо вернуться, надо вернуться…

– Чего ты понял?

– Наркота в машине, на которой мы возвратились с Илляшевской! Марина-то вдруг поменяла «Москвич» на «Жигули»-пикап… Она приняла товар!

– Ясно, – бодро прохрипел Сидорин, с бешеной скоростью опережая кортеж, чтобы догнать «мерседес» Коломийцева.

Когда машины остановились, Сидорин выскочил из кабины, таща за собой Ряузова. В «мерседесе» открылась дверца. Удивленный голос Коломийцева спросил:

– Что стряслось, майор?

– Парень прозрел… Говори быстрей.

Дмитрий, глотая слова, рассказал о смене машин, погоне и другие подробности.

– Вполне возможно, а? – Меняя хмурость на выражение внезапной надежды, полковник обращался к Харитонову: – Как думаешь, Алексей Иваныч?

– Срочно назад, Василий Василич. – Дальше подполковник Харитонов уже приказывал по сотовому телефону сидевшим в УАЗе: – Всем вернуться в «Золотую лилию». Опергруппе! Пусть бойцы махнут через стену. Там всех положить на снег лицом вниз. Вскрыть пикап. Собаку на выявление наркоты.

Микроавтобус с операми развернулся и помчался к «Золотой лилии». Поехали обратно «мерседес» и следователь с газетчиками. Повторно понадобились свидетели из местной администрации. Под конец развернулся Сидорин.

– Давайте, гоните, Валерий Фомич! – возбужденно настаивал Ряузов. – Что же вы?

– Да нам-то куда спешить. Спокойно подкатим и будем шоу смотреть. Главное, чтобы не напрасно…

Подъехав к феминистской крепости, они увидели открытые ворота, беспорядочно, в разных ракурсах остановившиеся машины, фотографирующих и снимающих на видео корреспондентов. У пикапа еще не закончилась яростная борьба. С трудом повалив рыжего Михаила, двое бойцов надевали ему наручники. Другой охранник, пожимая плечами, равнодушно предоставил свои запястья для звонко замкнувшихся браслетов. Он демонстрировал свою непричастность к происходившему и пытался даже острить:

– Вы, ребята, похлеще люберецких крутых будете…

Зато Илляшевская сражалась, как затравленная хищница. Женский бас издавал рычание и выкрикивал страшные ругательства, сопровождая бешеные усилия директрисы стряхнуть вцепившихся в нее камуфляжников. К укрощению хозяйки «Золотой лилии» присоединился подполковник Харитонов.

– Мы женщинам редко выписываем наручники, – тяжело дыша, говорил он. – Но тут случай редкий, ничего не поделаешь.

– Урод, ублюдок, мусор поганый! – исступленно вопила Илляшевская, взлохмаченная, с раскорябанной шеей и ссадиной на лбу. – Ты еще ответишь за это, грязный коп!

Далее из уст взбешенной дамы рушились такие слова, которые даже на телевидении заменяются застенчивым писком специальной техники и откровенно печатаются только на страницах самых признанных романистов.

К контральтовому мату директрисы присоединился сиповатый визг Ольги Куличкиной.

– Я ничего не знаю! Я не поеду! – безуспешно извиваясь змейкой в руках рослого сержанта, кричала со слезами администратор «Золотой лилии».

– Разберемся. Во всем разберемся, девушка, – не без юмора обещал сержант, снисходительно сдерживая ее детское сопротивление. – Просто так портить вашу молодую жизнь никто не будет.

Впрочем, он знал из опыта, что грациозные с виду, нежные и холеные красотки иногда оказываются поразительными развратницами, а то и убийцами.

Когда специалисты (спаниель в том числе) исследовали капот и приспособленные для тайных перевозок ёмкости под кузовом пикапа, обнаружилось такое количество упаковок с наркотическим порошком, что повидавшие всякое комитетские опера слегка растерялись. Приступил к предварительному опознанию найденного товара майор Голомбаго-Тисман. Открыв упаковки, несколько различавшиеся одна от другой, он понюхал зелье. На полноватом лице майора отобразилось полное удовлетворение проведенной дегустацией.

– Это героин, Вадим Борисович? – с уважительной интонацией по отношению к специфическим знаниям токсиколога спросил полковник Коломийцев. Он потер ладони жестом гурмана перед изысканным шедевром кулинарии.

– Героин высшего, так сказать, качества. Привыкание с одного раза. А здесь, – Голомбаго-Тисман указал на более продолговатые пакеты из пленки, – скорее всего амфетамин.

Синтетический наркотик очень жесткого действия. Смертельных случаев масса, даже без превышения дозы. Адское зелье! И, как будто в насмешку, гораздо дешевле героина. В принципе, изготовителей и распространителей следует приговаривать к высшей мере как организаторов массового убийства.

– К сожалению, такое справедливое наказание у нас законом не предусматривается, – вздохнув, произнес Харитонов.

– Илляшевская, между прочим, тоже относится к чудовищам, из-за которых гибнут тысячи молодых людей, – с обычным раздражением на усталом лице повернулся к Ряузову Сидорин, чтобы развеять малейшее романтическое сочувствие юноши, побывавшего в объятиях директрисы. Об этом опытный опер по некоторым психологическим признакам догадался.

– Какой же доход собирались получить хозяева этой груды упаковок? – заинтересованно блестя плутоватым взглядом, вытягивал сенсационные факты корреспондент из «Суверенной» газеты.

Полковник Коломийцев сделал на лбу гармошку, как очевидное проявление профессиональной премудрости. Затем благостно разгладил лицо и протяжно проговорил, словно демонстрируя газетчикам и подчиненным свой уникальный опыт.

– Определю на глазок, – сказал полковник. – Думаю, героина здесь примерно на восемьдесят миллионов американских долларов. Или на сто.

– Сколько… миллионов? – не поверил корреспондент, бледнея от душевного потрясения.

Сидорин и Дмитрий снова оказались на высоком крыльце. Мимо них в приподнятом настроении спустились по ступенькам старшие офицеры и местные управленцы. Впрочем, последние, возможно, испытывали очень сложные чувства, так как были знакомы с шеф-директором «Золотой лилии». И некие деловые отношения между ними не исключались.

Машины глухо заурчали моторами, увозя следователей, оперов, газетчиков, Илляшевскую и ее приближенных. Последней покинула территорию «Золотой лилии» «Волга» Сидорина.

– Премию получишь от комитетского начальства. Деньги к деньгам. – Сидорин закурил сигарету, ухмыльнулся. – Мне благодарность объявят. Премию вряд ли. Ты герой со стороны, а я опер из другого ведомства. В принципе, мое участие не приветствуется. Когда отмечать будем, Ряузов?

– Как скажете, Валерий Фомич.

За кирпичной стеной, над ельником, озерцами разливался туман. Опять потеплело. Снег падал редкий, крупный и мокрый. Из багровой мглы выползло солнце и осветило кортеж автомобилей, движущийся по дороге.


* * * | Конец «Золотой лилии» | * * *