home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


XXV

Следствие разберется

Моё здоровье между тем становилось хуже. Таня и адвокаты добились разрешения на посещение гражданского врача. Доктор Ярослав Ашихмин позднее признался, что не ожидал застать меня в столь плохом состоянии. Он настаивал на госпитализации. Под конвоем меня отвезли в гражданскую больницу, на территории которой находится изолятор временного содержания для заключённых, нуждающихся в стационарном лечении. Сделали укол и отправили обратно в камеру. С учётом недавнего скандала, связанного с переводом в «Медведь», и большого внимания к «Театральному делу» моё нездоровье в случае худшего сценария, вероятно, могло стать проблемой и для следователей, и для тюрьмы.

По совокупности этих причин или в силу каких-то неведомых мне, более существенных для следствия обстоятельств, но неожиданно через неделю после решения об очередном продлении моего тюремного заключения Полковник Цахес выступил с ходатайством о переводе меня под домашний арест. Мой опыт говорил о том, что суд всегда выступает на стороне следствия. Опыт адвокатов, журналистов, наблюдателей, экспертов, бывалых зэков и прочих специалистов говорил, что решение о переводе под домашний арест можно считать свершившимся фактом. Соседи по камере помогли мне собрать книжки в сумки и разобрали вещи, которые могли бы пригодиться им, остающимся в тюрьме. Перед выездом в суд мы тепло попрощались. Басманный суд не вместил огромное количество друзей и болельщиков, пришедших встретить меня и разделить с нами радость избавления от тюрьмы. Были цветы, кто-то принёс шампанское. Добрую весть от следственной группы озвучил Юнга. Он коротко сообщил, что поддерживает ходатайство своего руководителя и просит удовлетворить его. Я и адвокаты также не возражали. Неожиданно возразила прокурор. Это было двенадцатое судебное заседание с моим участием и первое, на котором прокурор не поддержал следователя. Показательно, что это была и первая попытка облегчить мою участь, а не продолжить пытки. (Робкий демарш, в своё время предпринятый полковником Малофеевым, не в счёт; он быстро одумался и помог, хоть и неубедительно, придать фальсификациям следствия вид законности.) Прокурор Екатерина Иванникова заявила, что не видит причин выпускать меня из тюрьмы, так как обстоятельства, по которым десятью днями раньше меня решили оставить под стражей, не изменились. Ни окончание предварительного следствия, ни решение Европейского суда, ни моя болезнь не имели для неё значения. В том суде под председательством Артура Карпова, продлившем мне меру пресечения, прокуратуру представляла также Иванникова. Встречались мы и раньше. Маленькая невзрачная женщина с вечным выражением скуки и безразличия на лице всегда лишь механически озвучивала незатейливую и неизменно людоедскую позицию своего ведомства. С судьёй Евгенией Николаевой мы тоже встретились не впервой. В январе именно она поддержала противоречивые доводы следствия и продлила моё заключение. Возможно, теперь она чувствовала себя заложником своего прежнего неправосудного решения. А может, в ней заговорила склонность к садизму. Или она просто озвучивала заранее принятое решение. Как бы то ни было, Николаева постановила снова отправить меня в тюрьму. Все были разочарованы. Трудно представить, какие чувства испытывала Таня. Моё негодование стократ усиливала невозможность обнять её, успокоить, утешить, поддержать. Возвращение в СИЗО поздним вечером шокировало не только сокамерников, но и персонал. Моя кровать уже без матраса и подушки была готова принять нового постояльца, меня не ждали.


Предстояли длинные майские выходные. Я торопился написать апелляционные жалобы, опасаясь, что не успею подать их в положенный срок. Накануне суда Майор Вихрь объявил мне, что будут удовлетворены просьбы о свиданиях и телефонных разговорах; соответствующий документ он будто бы подал в канцелярию СИЗО. После решения оставить меня под стражей я очень волновался за Таню и мечтал поскорее увидеть и подбодрить её. Я попросил дежурного офицера предоставить мне разрешённый телефонный разговор. Но оказалось, что переданные Вихрем документы были неправильно оформлены и не заверены печатью. Спецчасть отказалась их регистрировать. Сочувствуя мне, дежурный пообещал оперативно направить следователю моё очередное ходатайство.

Я написал Цахесу: «Господин полковник, в течение десяти с половиной месяцев пребывания в следственных изоляторах Москвы я, моя жена и мои адвокаты регулярно обращались к вам с просьбой разрешить мне свидания и телефонные разговоры с женой и дочерью. По разным неубедительным причинам или вовсе без объяснения причин вы отказывали в этих просьбах. А когда разрешения всё-таки удавалось добиться, это происходило после унизительных, неделями длившихся согласований, отнимавших массу сил и нервов. В этих редких случаях вы давали разрешение лишь на одно свидание. В итоге за десять с половиной месяцев состоялось всего пять свиданий и два телефонных разговора. При этом вы всегда нарушаете предусмотренные УПК РФ порядок и сроки рассмотрения ходатайств. По закону я имею право на два свидания ежемесячно и на телефонные разговоры без ограничения. То есть по нормам закона и человечности за прошедшее время я мог и должен был бы получить двадцать свиданий с родными. Понимая, что вы используете надуманные причины для отказа мне в свиданиях, как инструмент давления на меня, я в начале апреля обратился в Басманный суд с жалобой на ваши действия. Заседание было назначено и прошло 27 апреля. За день до этого сотрудник вашей следственной группы майор Пётр Сергеевич Кудаев передал в канцелярию СИЗО-4 ваши разрешения на свидания и телефонные разговоры. Учитывая последнее обстоятельство, я отозвал эту часть своей жалобы, и суд рассматривал только вопрос о затягивании вами процесса ознакомления с материалами дела. Однако шевельнувшаяся было признательность сменилась негодованием: выяснилось, что поступившие от вас в СИЗО документы оформлены некорректно, отсутствуют печати. В свиданиях и разговорах мне снова отказано. Если бы это произошло из-за халатности или некомпетентности ваших сотрудников, это было бы возмутительно. Но история наших взаимоотношений заставляет меня считать, что с вашей стороны это была сознательная акция намеренного и циничного издевательства надо мной и моими близкими. Это подло. Я был бы рад ошибаться, и если это так, то готов принять извинения и корректные разрешения на свидания и телефонные разговоры. Учитывая долгое время обращения моих ходатайств и ваших ответов, я прошу вас выдать разрешение не на одно, а сразу на несколько свиданий и разговоров, чтобы избавить моих родных, адвокатов, а также ваших сотрудников от бессмысленно долгих и утомительных переговоров».

Разумеется, на извинения я не рассчитывал. Но повторное, на этот раз корректное разрешение пришло небывало быстро, на следующий день. В нашем фарсе на короткое время случился странный поворот, составилась какая-то новая гримаса. Получивший отказ суда в удовлетворении своего ходатайства Цахес оказался как бы по одну сторону баррикады со мной. Не думаю, что идея перевести меня из тюрьмы под домашний арест принадлежала полковнику. Но в этом случае он тем более должен был досадовать, что не смог выполнить волю пославшего его начальства. Таня и адвокаты хлопотали о свидании с другой стороны. Вскоре мы с женой смогли увидеться.

События последних апрельских дней и нездоровье отняли много времени и сил. Я не смог вовремя ответить на некоторые письма. Теперь, навёрстывая упущенное время, писал сутки напролёт. Правда, из-за слабости и частого головокружения писал трудно и медленно.

Особенно важным мне казалось ответить на несколько писем незнакомых мне молодых людей, следивших за «Театральным делом». Эти письма были не только пропитаны сочувствием и солидарностью. В них были растерянность и потребность понять, как в принципе возможно в наше, казалось бы, цивилизованное время такое презрение к закону и здравому смыслу, которое правоохранительные органы и суды последовательно проявляли в моём деле? Моим новым заочным друзьям казалось, что я знаю, где лежит предел, и могу сообщить им нечто, что поддержало бы их пошатнувшуюся веру в порядочность и совесть. Это было трогательно и ответственно. Но что я мог им сказать? Я вновь испытывал необъяснимое чувство стыда за чужую, против меня же обращённую подлость, за то, что возможны фальсификации и лжесвидетельства, бесчестное следствие и неправедный суд. Что посоветовать людям, ищущим ответа на вопрос, как взаимодействовать с отвратительной и опасной реальностью? Какие уроки можно извлечь из моей истории? Я не знал тогда и не знаю теперь, кто именно инициировал «Театральное дело» и что послужило его причиной. Уверен, что изначально мне в нём отводилась сугубо прикладная функция – подтвердить обвинение в адрес Кирилла Серебренникова. Те, кто управлял марионеткой Хитрого раба Псевдола, были уверены в своём праве приговорить безвинного человека к жестокому наказанию, а затем за небольшие послабления купить его совесть, заставить лгать и оговаривать других. Они не предполагали, что опробованный годами алгоритм, основанный на насилии и страхе, натолкнувшись на небольшую преграду, может дать сбой. Ещё меньше они ожидали, что нормальный обыватель может проявить самостоятельность и следовать не командам, а собственным представлениям о добре и зле. Такое непозволительное своеволие переводило мой частный случай в режим принципиального противостояния. Размышляя, я понял, что нечаянно оказался на пути пожирающего своих граждан государственного молоха не просто мелким техническим препятствием – я нанёс оскорбление системе своей нормальностью. Представление о норме у Псевдола и Цахеса, у прыщавой шестёрки из ФСБ и у лжесвидетеля Масляевой, у сонма беспринципных прокуроров и безвольных, безгласных судей основано на признании права тупой, наглой силы и на вере в корпоративную круговую поруку. Нормальными признаются садизм, манипуляция инстинктами, отрицание очевидных фактов и признание ложных, фиктивных. Этой норме враждебны нравственность, логика и здравый смысл. То есть всё то, что считаю нормой я и, по счастью, ещё миллионы людей.

Все эти дни я чувствовал себя из рук вон плохо. К привычно повышенному давлению добавилась аритмия. Я задыхался на лестнице, когда нас выводили в прогулочный дворик двумя этажами выше.

Десятого мая меня вновь доставили в Басманный суд. Цахес повторно представил ходатайство об изменении мне меры пресечения. Не доверяя легкомысленному Юнге, который на прошлом заседании проявил совершенную беспомощность и не смог привести ни одного аргумента в обоснование ходатайства, полковник явился лично. Но и прокуратура соответственно заявленной противником весовой категории выставила более опытного бойца. Подполковник юстиции Анна Потычко производила внушительное впечатление – и званием, и фигурой, и злобно-решительным выражением маленьких глазок на суровом лице. Как и две недели назад, пришло много журналистов и друзей, почти год боровшихся за меня. Но если тогда они были воодушевлены ожиданием маленькой победы, то в этот раз все пребывали в напряжении. Уговаривали себя и друг друга: не может быть, чтобы суд повторно отклонил ходатайство. Хотя понимали: в этом суде возможно всё. Прокурор Потычко предложила судье Елене Ленской вовсе не рассматривать ходатайство на том странном основании, что решение предыдущего суда, отказавшего в переводе под домашний арест, ещё не было рассмотрено апелляционным судом и, следовательно, по мнению прокурора, не могло считаться вступившим в законную силу. Напрасно адвокаты Карпинская и Лахова призывали суд учесть не только отсутствие оснований для возвращения в тюрьму, но также мой возраст и состояние здоровья, предлагали заслушать свидетельские показания доктора Ашихмина. Потычко лишь презрительно хмыкнула в ответ. Судья Ленская смотрела прямо перед собой и, казалось, вовсе не интересовалась происходящим. Её лишённое всякого выражения, будто бы стёртое лицо было абсолютно неподвижным. Внезапно, не дослушав адвокатов, она резко поднялась и, скороговоркой сообщив, что удаляется готовить постановление, поспешно вышла из зала. Я встретился глазами с прокурором и громко сказал, что она покушается на убийство. Вернулась судья очень быстро с готовым решением вернуть ходатайство следователю без рассмотрения. Я терял сознание, выстоять на ногах оглашение краткого постановления не хватило сил, прилёг на скамью в клетке. Как сквозь сон слышал крики приставов, выгонявших публику из зала. Мне помогли встать на ноги, надели наручники и, поддерживая, отвели в конвойное помещение. Дальнейшее я помню нечётко. Приезжали одна за другой несколько бригад скорой помощи, мерили мне давление и пульс, давали какие-то таблетки, спорили друг с другом и с приставами. Наконец врач очередной бригады портативным аппаратом сняла кардиограмму. Меня уложили на носилки, к которым наручниками пристегнули одну руку, и отнесли в реанимобиль.

Позже мне рассказали, что в течение нескольких часов, пока я лежал в подвале Басманного суда, наверху развернулась отчаянная кампания за моё спасение. Адвокаты и друзья звонили врачам и министру здравоохранения. Те, в свою очередь, в суд. Включился председатель театрального союза Александр Калягин и другие известные артисты. Добивались, чтобы меня отправили не в тюремную больницу, а в специализированную кардиологическую.

В конце концов я оказался в реанимации двадцатой больницы. Через капельницу лекарства поступали в вену на левой руке, правая была прикована к кровати. В коридоре у открытой двери раздражённые конвоиры огрызались в ответ на требование врачей снять наручники, отгоняли от двери приехавших убедиться, что я жив, общественников из ОНК. Мне делали коронарографию и ещё какие-то обследования, рассказывали что-то об анатомических особенностях и сложности стентирования. Я был в блаженном полусне и не пытался понять смысла слов. Через сутки из реанимации меня перевели в отделение экстренной кардиологии. Доброжелательные и интеллигентные врачи поддержали требования адвокатов и общественности до выздоровления оставить меня в гражданской, а не тюремной больнице.

По окончании того чудовищного дня Ксения Карпинская, блестящий адвокат, лауреат медали имени Плевако, в отчаянии заявила, что готова уйти из профессии, поскольку события показывают, что защита не имеет шанса повлиять на ангажированный суд, а сам институт адвокатуры в нашей системе служит лишь ширмой, создающей видимость цивилизованного правосудия. Но уже утром следующего дня она и Таня снова боролись за меня: составляли очередную порцию заявлений, ходатайств и жалоб.

Это был Танин день рождения. Чудесные подруги ни на минуту не оставляли её без поддержки. По завершении дел они отвезли Таню в театральный пансионат в Звенигороде и устроили ей незабываемый праздник. Кто-то приезжал с поздравлениями уже в ночи после премьерного спектакля, кто-то – прямо с прилетевшего из-за границы самолёта.

В небольшой одноместной палате меня стерегли четверо бойцов конвойного полка, которые менялись каждые сутки. Я просыпался, только чтобы принять лекарства или пройти очередное обследование. В один из таких дней Тане удалось проникнуть в больницу, она видела, как в инвалидном кресле меня транспортировали из процедурного кабинета в палату. Но я её не увидел.

На пятый день я почувствовал себя лучше. С утра началось большое оживление. Кто-то негромко спорил с охраной, пытался заглянуть в палату. Мне показалось, что промелькнуло лицо Полковника Цахеса. Я принял это за наваждение. Днём случился первый сюрприз: в палату вошла Татьяна Николаевна Москалькова, российский омбудсмен. Сказала, что все (кто именно эти все, я не вполне понял) обеспокоены моим состоянием и пытаются облегчить мою участь. Спросила, что может сделать для меня. Я попросил только позвонить Тане, успокоить её и поддержать. Я знал, что через Таню новости обо мне сразу узнают моя мама, сестра и дети. Визит Москальковой сопровождался забавным и грустным казусом. Отставной генерал полиции и бывший депутат Государственной Думы, в своём нынешнем статусе облачённая большими полномочиями, она попросила конвойных оставить нас для конфиденциальной беседы, сославшись на конституционный Закон об уполномоченном по правам человека в Российской Федерации. Но прапорщику писан не закон, а приказ ротного командира, и он наотрез отказался выполнить просьбу. Не помог и телефонный разговор Москальковой с кем-то из заместителей министра внутренних дел, который сослался на ведомственную инструкцию. Возмущённая Татьяна Николаевна долго внушала своему собеседнику, что если инструкция противоречит Конституции, то инструкцию следует отменить. Слушая эту бесспорную сентенцию, я вспоминал нашу первую встречу в «Матросской тишине». Я рассказывал тогда Татьяне Николаевне, что в угоду подобной инструкции в Следственном комитете меня допрашивали в наручниках и не позволили получить консультацию адвоката наедине, нарушая и моё право на защиту, и гарантированное Конституцией право на личное достоинство. Теперь полицейская инструкция оказалась непреодолимой и для самой государственной защитницы прав и свобод.

Ближе к вечеру с разрешением от командира конвойного полка на встречу со мной пришла возбуждённая Юлия Лахова. Стало известно, что, не сумев преодолеть сопротивление прокуратуры и суда в попытке перевести меня под домашний арест, в Следственном комитете приняли решение отпустить меня под подписку о невыезде. Такое постановление следователь вправе принять самостоятельно, без решения суда. Почему-то я воспринял это грандиозное известие спокойно, как должное. Юля была готова немедленно забрать меня из больницы. Но у следствия ничего не получается с первого раза. Почему-то в больницу доставили не подлинник, а только копию постановления. Забыли вовремя известить СИЗО о необходимости выдать мне паспорт и справку; рабочий день канцелярии между тем закончился. Не могли разобраться, в чьей юрисдикции я нахожусь – суда, Следственного комитета, полиции или ФСИН. Никто не мог принять никакого решения. В результате поздним вечером снимать охрану в больницу приехал лично командир конвойного полка. Демонстрируя необъяснимую доброжелательность, он с чувством тряс мою руку. Из СИЗО с моими документами прибыл нетрезвый майор, чрезвычайно недовольный тем, что уже после смены его оторвали от тёплой, судя по алкогольным парам, компании. Подписку о невыезде и надлежащем поведении вручил лично Александр Андреевич Лавров, Полковник Цахес. Молодая мама Юля торопилась к своему малышу. А ей на смену по московским пробкам спешила ко мне моя Таня. Мы были готовы немедленно покинуть больницу. В реальность нас вернул улыбчивый, искренне сочувствовавший нам доктор. Он напомнил, что я нахожусь в отделении экстренной кардиологии и в моём состоянии он, разумеется, не может меня выписать. Он великодушно разрешил Тане задержаться, несмотря на то что время посещений давно закончилось. Впервые за одиннадцать месяцев мы с женой провели вечер, держась за руки и без соглядатаев.


предыдущая глава | Следствие разберется | cледующая глава