home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

Смазывание колес войны

В последний день мая 1940 года жители Ленинграда могли наблюдать очень любопытное зрелище. Под беспросветно серым небом над Балтийским морем к судоверфи на западной окраине города тащили на буксире тяжелый немецкий крейсер. Не было ни флагов, ни звуков военного оркестра, ни каких-либо церемоний. Советские газеты не упоминали о прибытии судна из Германии. Вместо этого «Известия» и «Ленинградская правда» докладывали о разгроме англо-французских сил на другом конце европейского континента. Поэтому огромное серое чудовище, которое изо всех сил тянули за собой пыхтящие черные буксиры, не привлекло к себе большого внимания. Тем не менее его прибытие было очень значительным событием.

Речь идет о корабле «Лютцов», названном так в честь Людвига Адольфа фон Лютцова – прусского героя германских освободительных войн, который в 1813 году собрал народное ополчение, чтобы вместе с русскими сражаться против французов. Корабль построили в Бремене и спустили на воду в июле 1939 года. Это судно, относившееся к типу тяжелых крейсеров «Адмирал Хиппер», было и крупнее, и тяжелее знаменитых немецких «карманных линкоров»: длина его от носа до кормы составляла более двухсот метров, а водоизмещение – почти 20 тысяч тонн.

В законченном виде крейсеры типа «Адмирал Хиппер» представляли собой очень грозные суда. Оснащенные тремя паровыми турбинами производства Blohm & Voss, они могли развивать скорость до тридцати двух узлов, а на борту помещался экипаж из более чем 1300 человек. Боевое снаряжение судна было разнообразным: главная батарея состояла из четырех восьмидюймовых двойных орудийных башен, каждая из которых весила около 250 тонн, с дальностью действия около тридцати трех километров. Самым знаменитым судном этого класса был, пожалуй, «Принц Ойген» («Принц Евгений»), введенный в эксплуатацию в августе 1940 года и прославившийся благодаря тому, что в 1941 году потопил британский крейсер «Худ» в Датском проливе, а в 1942-м участвовал в операции «Цербер» (прорыве германских кораблей через Ла-Манш). Несмотря на многочисленные нападения союзных сил, «Принц Ойген» станет единственным из крупных надводных судов Германии, который пройдет всю войну и уцелеет569.

Хотя «Лютцов» и принадлежал к столь славному роду кораблей, немногочисленные ленинградцы, наблюдавшие за событиями 1940 года, могли бы заметить, что судно не достроено. Действительно, несмотря на лощеные бока и внушительные размеры, судно вообще не походило на боевой крейсер: над уровнем первой палубы почти не было видно законченных надстроек, а из четырех орудийных башен были готовы только две. Под палубами тоже многое оставалось незаконченным: недоставало второстепенных зенитных орудий, и, что самое главное, отсутствовала пропульсивная установка. Если приблизительно ориентироваться на время, которое уходило на оснащение других кораблей такого класса, на завершение «Лютцова» требовалось еще не меньше года.

Несмотря на значительную недоделку, доставка «Лютцова» в СССР была примечательным событием. Немецкие инженеры изначально разработали весь тип судов «Адмирал Хиппер» для отражения угрозы, какую представляли для германского флота советские крейсера типа «Киров», и первый подобный корабль был спущен на воду в 1936 году570. Достаточно было одного этого, чтобы усмотреть в доставке «Лютцова» в Ленинград определенную иронию. Кроме того, германский флот совсем не мог похвастаться изобилием больших надводных судов. Кроме четырех линкоров – «Бисмарка», «Тирпица», «Гнайзенау» и «Шарнхорста», – у Германии имелись лишь два маленьких «карманных линкора» класса «Дойчланд» – «Дойчланд» и «Адмирал Шеер», а третий крейсер того же типа, «Адмирал граф Шпее», был уничтожен в Южной Атлантике в декабре 1939 года. Помимо этих судов, имелось всего пять тяжелых крейсеров типа «Адмирал Хиппер». Из них «Блюхер» был потоплен всего несколькими неделями раньше, попав под артиллерийский обстрел в Осло-фьорде во время Норвежской кампании; «Зейдлиц» и «Принц Ойген» еще не были достроены, а «Лютцов» теперь передали СССР. Таким образом, на службе у Германии в тот момент оставался один только «Адмирал Хиппер». В таких обстоятельствах многие немцы наверняка считали передачу «Лютцова» Советскому Союзу опрометчивой щедростью.

Однако официально о передаче «Лютцова» СССР трубили как о важном шаге в улучшении нацистско-советских отношений. Тем более что это был лишь первый шаг подобного рода – за ним должен был последовать оживленный торговый обмен между двумя странами, предусмотренный при подписании пакта о ненападении в августе предыдущего года. Действительно, пока «Лютцова» затаскивали в приготовленное для него место на ленинградской судоверфи, германские и советские представители готовили в Москве и Берлине множество торговых договоров на поставку всевозможных видов сырья и готовых товаров. Для тех немногих ленинградцев, кто наблюдал за перемещением «Лютцова», это зрелище, должно быть, символизировало начало новой эпохи разрядки и сотрудничества между двумя главными тоталитарными государствами Европы. На самом же деле этот корабль со временем станет символом отношений, богатый потенциал которых так никогда и не будет реализован, завязнув в трясине взаимного недоверия и политических махинаций.


Конечно, идея экономического сотрудничества и торговли между Германией и Россией была не нова. Еще бы – две эти страны прекрасно подходили друг другу: Россия была богата сырьем и мечтала об индустриализации, а потому естественным образом дополняла промышленно развитую Германию, очень нуждавшуюся в сырье. С конца XIX века немецкие промышленники заглядывались на обширные минеральные богатства России и думали, как бы к ним подобраться, а российские правители в свою очередь давно искали техническую помощь извне, которая дала бы толчок их промышленному развитию. Поэтому с обеих сторон многие предвкушали взаимовыгодное соглашение. Но для начала нужно было устранить политические помехи и барьеры.

Попытки наладить связи несколько застопорились в идеологически заряженной атмосфере, сложившейся после Первой мировой войны, однако в течение всего межвоенного периода двум странам все же удавалось поддерживать хоть какие-то экономические отношения. Когда же их политические и стратегические цели совпали, эти отношения расцвели и переросли в полноценную программу сотрудничества. Один такой расцвет произошел в 1922 году, когда Веймарская республика и Советская Россия изумили весь мир, заключив двустороннее соглашение – Рапалльский договор. Оба государства в тот момент были фактически исключены из «содружества наций» (одно – как дискредитированный недавний враг, другое – как опасный революционер), поэтому оба изгоя легко нашли общую почву для стратегического и экономического соглашения. Рапалльский договор вызвал ужас и оцепенение в столицах союзных стран, но его значимость, как оказалось, была сильно преувеличена. В одинаковой степени Рапалло стал и выражением практической политики, и символическим жестом дружного презрения к Лондону и Парижу. Это не было ни официальным союзом, ни декларацией нейтралитета, ни пактом о ненападении. Скорее, речь шла о стратегическом браке по расчету, временно целесообразном в условиях враждебного мира, и он должен был одновременно произвести впечатление на других потенциальных «ухажеров» и обозначить действительное совпадение воли и желаний сторон. Как заметил в ту пору Черчилль, Россия и Германия просто оказались «товарищами по несчастью»571.

Поэтому основные положения Рапалльского договора были довольно консервативными: обе подписавшиеся стороны отказывались от взаимных территориальных и финансовых претензий и соглашались нормализовать дипломатические отношения друг с другом. Правда, экономические условия представляли уже больший интерес: обе стороны предоставляли друг другу «режим наибольшего благоприятствования» и обещали взаимно поддерживать друг друга экономически. В подписанном вслед за этим Берлинском договоре 1926 года Германия пошла еще дальше: она увеличивала до трехсот миллионов рейхсмарок размер льготного кредита, который должны были предоставить Советскому Союзу немецкие банки. Хотя германо-советские отношения были установлены в неблагоприятный политический момент, они оказались на удивление прочными и сохранялись еще в 1930-е годы, когда стратегическая целесообразность, вызвавшая их к жизни, давно уже исчезла. В 1932 году Советский Союз получал 47 % всех ввозимых товаров из Германии – столько же, сколько получал в 1914-м году, – а если говорить об импорте машин и станков, то 72 % поставляли немецкие фирмы572.

После того как в январе 1933 года к власти пришел Гитлер, отношения с СССР, естественно, начали меняться. Ведь Гитлер возвысился благодаря тому, что неустанно поносил большевиков за границей и травил немецких коммунистов у себя в стране. Впрочем, он не стал немедленно разрывать все связи с СССР, а в мае 1933 года даже продлил действие Берлинского договора с Москвой. Однако в действительности – и совершенно независимо от каких-либо идейных разногласий – экономические отношения с Советским Союзом уже не отвечали интересам Германии в той степени, в какой отвечали им десятилетием раньше, поэтому их просто перестали поддерживать. Во-первых, Гитлер принял стратегическое решение отдать приоритет автаркии и начал переориентацию немецкой промышленности, уменьшая долю экспорта и увеличивая внутреннее производство, нацеленное на перевооружение и инфраструктуру страны. Во-вторых, с германской точки зрения, отношения с СССР не были столь уж важными: от Советского Союза Германия получала менее 6 % от общего объема импорта, и лишь 10 % от общего германского экспорта поступало в СССР573, причем все поставки экспортируемых товаров регулировались множеством сложных соглашений о кредитах и займах. У Германии имелось немало более надежных торговых партнеров, так что торговля с Советским Союзом едва ли стоила затрачиваемых на нее усилий.

Но, несмотря на то, что политические отношения между Москвой и Берлином скатились на уровень злобных склок, экономических связей никто не обрывал. Давид Канделаки, возглавлявший советское торговое представительство в Берлине, договорился о ряде встреч с министром экономики Ялмаром Шахтом в 1935 и 1936 годах, и на них он не только выступал за обновление германо-советских экономических связей, но и безуспешно высказывал идею, что неплохо было бы нормализовать отношения между двумя странами в целом574. Конечно, Канделаки не был авантюристом-одиночкой – у него имелись хорошие связи, он был грузином, как и Сталин, и высказывались предположения, что он действовал как личный представитель Сталина, который стремился навести мосты между Москвой и Берлином в обход традиционных дипломатических каналов575. Однако политический ветер задул совсем в другую сторону и обрек миссию Канделаки на провал. В апреле 1937 года Канделаки вызвали в Москву, где он вскоре разделил печальную судьбу многих своих товарищей. В сентябре того же года, на который пришелся пик Большого террора, Канделаки был арестован, а в июле 1938 года расстрелян. Парадоксально, но можно почти не сомневаться, что предрешили такой прискорбный конец именно его встречи и контакты в Берлине.

Однако Канделаки был не одинок в своих намерениях, и, несмотря на постигшую его ранее неудачу, в германских дипломатических и правительственных кругах имелись так называемые восточники – настойчивые сторонники заключения политического и экономического соглашения с Советским Союзом. Одним из «восточников» был Карл Шнурре, дипломат и юрист, с 1936 года возглавлявший Восточно-европейский экономический отдел в министерстве иностранных дел Германии. С точки зрения Шнурре (которую с ним разделял ряд других дипломатов, в том числе посол Германии в Москве Шуленбург), поставки советского сырья имели столь огромную важность для поддержания здоровой экономики Германии, что ей следовало бы примириться с сопутствующими раздражающими факторами и даже пойти на значительные политические уступки, лишь бы обеспечить себе доступ к этим сырьевым ресурсам.

Шнурре совсем не ошибался. К 1939 году Германия все еще сильно зависела от импорта сырья почти всех видов: 80 % каучука, 60 % нефти, 60 % железной руды и 100 % хрома и марганца, которые использовались в германской промышленности, приходилось ввозить из-за границы. А Советский Союз занимал первое в мире место по добыче марганца, второе – по добыче хрома и третье – по добыче сырой нефти и железной руды576. Поэтому многие «восточники» были убеждены: нацистская Германия и Советский Союз составили бы очень хорошую экономическую пару, если бы только им удалось устранить взаимную политическую неприязнь.

Главной сложностью для Шнурре было то, что он – по крайней мере, в начале задуманного плана – плыл против течения, выступая за практическое, экономическое соглашение в ту самую пору, когда правящие элиты обоих государств были настолько поглощены гневными взаимными обличениями и обвинениями, что даже думать не хотели ни о каком сотрудничестве. Как это уже случилось с Канделаки, Шнурре понял, что, пока политическая выгода от взаимной антипатии перевешивает экономическую выгоду от сотрудничества, никто не прислушается к его разумным доводам.

Однако к 1939 году политическая картина начала понемногу меняться. Гитлер, разозленный западным «вмешательством» в его дела в Мюнхене в сентябре 1938 года и встревоженный донесениями об усиленном перевооружении англо-французских сил, ускорил темпы стратегического планирования. Это значило, что Германии необходимо было сосредоточиться в первую очередь на развитии и укреплении военной промышленности. С 1933 года военное производство нарастало и с 1 % в ВВП поднялось до 20 %, но это можно назвать лишь прелюдией к программе, принятой в октябре 1938 года577. Тогда Геринг объявил: отечественное производство вооружений нужно утроить, численность авиации люфтваффе – увеличить впятеро, до двадцати тысяч самолетов, а численность Кригсмарине (военного флота Германии) быстро повысить таким образом, чтобы она превосходила численность Королевских военно-морских сил Великобритании. Кроме того, было отдано распоряжение срочно бросить средства на исправление недостатков в транспортной инфраструктуре Германии. По словам Геринга, разворачивалась «колоссальная программа, по сравнению с которой все прежние достижения покажутся мизерными»578.

Во внешней политике Гитлер поставил перед собой не менее амбициозные цели. Он превратно понял намерения Запада, сделав из них совсем не те выводы, к каким пришел Сталин. Если советский вождь усмотрел в мюнхенских событиях пагубное предвестье германского союза с Западом, то Гитлер, напротив, заключил, что западные державы, отвергнув все его заигрывания, сделались его непримиримыми врагами. Решив, что теперь война с Британией и Францией неизбежна, Гитлер начал планировать предстоящий конфликт и счел, что пусть лучше он начнется как можно раньше – самое позднее, зимой 1940/41-го, – пока перевес в численности солдат и вооружений все еще сохраняется за ним579.

Столь масштабные стратегические планы потребовали пересмотра экономических приоритетов. При нацистах германская экономика уже подверглась преобразованиям. После периодов спада, последовавших за депрессией в начале 1930-х годов, когда в стране насчитывалось около шести миллионов безработных, нацисты приняли программы вооружения и общественных работ, и в итоге в 1938 году занятость населения была почти полной. Однако к осени того же года головокружительная скорость экономического роста уже начала замедляться, так как экономика почти целиком была брошена на задачи перевооружения, и внутреннее потребление создало огромное инфляционное давление. В сентябре 1938 года The New York Times сообщала, что германской экономике грозит «настораживающая» инфляция, и уточняла, что количество находящихся в обращении денег выросло на 40 % по сравнению с предыдущим годом580, а это означает, что рейхсбанк пытается справиться с ранней стадией кризиса, просто запустив печатный станок. К концу того года – как раз когда Гитлер объявил о своем намерении утроить производство вооружения – рейхсбанк объявил, что испытывает дефицит денежной наличности в количестве двух миллиардов рейхсмарок581, и порекомендовал пустить в ход срочное спасительное средство – резко увеличить экспорт.

Гитлер отнюдь не благожелательно отнесся к такому вмешательству со стороны «мрачных ученых» из рейхсбанка – и в ответ уволил его директора, человека, благодаря которому нацистская Германия пережила экономическое возрождение, – почтенного Ялмара Шахта. Но все же фюреру пришлось пойти на некоторые уступки своим критикам. В знаменитой речи, произнесенной 30 января 1939 года, в шестую годовщину прихода нацистов к власти (эта речь прославилась прежде всего из-за «пророчества» оратора о том, что возврат к войне приведет к «уничтожению еврейской расы» в Европе), Гитлер дал свой ответ. Вначале усомнившись в «прозорливости» «мировых ученых-экономистов», чьи прогнозы, увы, никогда не согласуются между собой, Гитлер признал, что германской экономике все же необходимо увеличить объем экспорта: «Мы должны экспортировать товары, чтобы было на что закупать продовольствие за рубежом. А так как для производства этих товаров на экспорт нам потребуется сырье, которого у нас нет, нам придется экспортировать еще больше товаров, чтобы обеспечить сырьем нашу собственную экономику». Следовательно, признавал Гитлер, в силу «жестокой необходимости» перед Германией стоит выбор: «экспортировать – или погибнуть»582. В то же время она испытывает и острую потребность в импорте, о чем свидетельствует ряд официальных исследований: согласно заключениям экспертов, Германия не сможет вести большую войну, если не получит доступа к советским полезным ископаемым583. Все это почти дословно уже давно твердили «восточники» из министерства иностранных дел Германии. Возможно, теперь-то им должны были дать волю.

Конечно, решение еще не было принято, и экономика по-прежнему оставалась в подчинении у политики. Однако за кулисами уже вырабатывались экономические условия для возможных нацистско-советских договоренностей, и в общих чертах они были готовы к концу 1938 года584. Затем последовала сложная игра, перемежавшаяся приступами промедления, несговорчивости и периодическими размолвками. И советские, и немецкие переговорщики по вопросам экономического сотрудничества торговались и препирались, дожидаясь более благоприятного политического ветра. Лишь в июле 1939 года, когда над Европой уже сгустились тучи близкой войны – и когда Карл Шнурре наконец принял в Берлине своего советского коллегу, Евгения Бабарина, для дискуссий на высшем уровне, – лишь тогда переговоры начались всерьез.

К тому времени Гитлер уже спешил. Торопясь расширить границы Германии, оккупировать «огузок» чешских территорий и двинуться с оружием на Польшу, он мысленно загнал самого себя в некий стратегический угол, откуда, как казалось, ему поможет благополучно выбраться только соглашение с СССР. Конечно, экономические стороны любого возможного договора по-прежнему оставались на втором плане, однако их важность быстро возрастала. Давние доводы о преимуществах доступа к советскому природному сырью не только были актуальны как никогда – германская сторона к тому же остро осознала, что в случае новой войны с Британией та обязательно прибегнет к своему традиционному оружию – блокаде. В последний раз Британия устраивала блокаду во время Первой мировой войны, чем серьезно затруднила военные действия Германии, сильно подорвала ее боевой дух и унесла жизни множества мирных жителей585. Гитлер понимал, что поставки советского продовольствия во время возможной войны позволят фактически оставить с носом британский королевский флот, сколько бы он ни старался заморить Германию голодом.

В свою очередь, Советский Союз получил бы громадную выгоду от доступа к немецким технологиям. В межвоенный период, стремясь к индустриализации, Россия пыталась добиваться технического прогресса собственными силами или привозить лучшие новинки из-за границы. Считалось, что соглашение с Германией помогло бы решить многие задачи и обеспечило бы страну не только жизненно важным военным оборудованием, но и средствами точного машиностроения, например турбинами и токарными станками, а также последними достижениями оптической и металлургической технологий. О степени экономической заинтересованности СССР свидетельствует то, что важнейшим предварительным условием любого более широкого пакта с гитлеровской Германией было названо подписание Торгового соглашения586. Однако, несмотря на потенциальные преимущества, которые сулила договоренность с Берлином, Сталин был убежден, что все козыри – у него самого, а потому вел очень жесткий и упорный торг, пуская в ход отсрочки и проволочки. В итоге, когда дело дошло до составления договора, условия диктовала в основном советская сторона.

Двадцатого августа 1939 года, за три дня до заключения нацистско-советского пакта, Берлин и Москва наконец-то подписали Торговое соглашение. Советский Союз обещал поставить Германии сырья на 180 миллионов рейхсмарок, а Германия взамен обязывалась поставить СССР промышленных товаров на 120 миллионов рейхсмарок. В придачу германское правительство выделяло Москве кредит на 200 миллионов рейхсмарок под 4,5 % сроком более чем на семь лет, а выплачивать эту ссуду предстояло поставками сырья, начиная с 1946 года587. Неудивительно, что Молотов очень хвалил этот договор, который был лучше «всех прежних соглашений», и добавлял: «Мы еще никогда не заключали столь же выгодных экономических соглашений с Великобританий, Францией и какой-либо другой страной»588. Значит, хотя бы теоретически экономический договор с нацистской Германией был чрезвычайно выгоден.

И вот в августе 1939 года, пока остальной мир колыхало и трясло от невероятной вести о готовящемся политическом сговоре между Москвой и Берлином, переговорщики с обеих сторон начали уточнять и выверять все те пункты и условия торгового соглашения, которые оставались туманными или неудовлетворительными, чтобы наконец перевести идею экономического сотрудничества в практическую плоскость. Задача эта оказалась нелегкая. При всем внешнем дружелюбии, взаимная подозрительность и вероломство никуда не исчезли: во многом виной тому было сентябрьское стремительное вторжение немецких войск в Польшу. Поэтому велись очень долгие споры из-за формулировок, анализа и истолкования разных пунктов соглашения, назывались все новые цифры и цены, затем они отвергались и исправлялись. Все это время германская сторона, которая уже подверглась высоким политическим и военным рискам, ожидала уступок от СССР, а сталинские переговорщики, ощущая себя хозяевами положения, упорно отказывались идти на компромиссы. Если это и можно назвать медовым месяцем, то он отнюдь не предвещал счастливого и долгого супружества.

Изматывающие переговоры затягивались до зимы, а некоторые эпизоды отдавали явным легкомыслием – по крайней мере, так они стали восприниматься позднее. Например, 27 сентября озадаченный Шнурре, сам того не желая, удостоился торжественной встречи на Ходынском аэродроме в Москве – после того, как вылет самолета с Риббентропом был отложен. Хотя этот ход говорил о довольно точном понимании того, кто же является главным «умом» среди представителей Германии, он наверняка пришелся не по душе Риббентропу, который вообще был крайне обидчив. А несколько недель спустя новый визит Шнурре в Москву оказался под вопросом, потому что в советской прессе его неверно назвали «послом бароном фон Шнурре», хотя тот не был ни послом, ни бароном и вообще довольно регулярно бывал в советских правительственных кругах в течение предыдущих пяти лет589. Осталось неясным: пыталась ли советская сторона таким образом польстить Шнурре – или посмеяться над ним?

Но пожалуй, самым странным эпизодом стал визит советской экономической делегации, совершившей поездку по Германии в конце октября 1939 года, главным образом с целью составить список необходимых закупок – различных видов военного и технического оборудования, нужных Москве. Наверняка представители этой миссии держали в уме и совсем другой «список покупок». Когда прибыла эта советская делегация из сорока пяти человек, выряженных как один в новенькие коричневые пальто, шляпы и желтые ботинки, каждый нес в руке пустые чемоданы, чтобы было куда складывать множество потребительских товаров, которые нельзя было купить у них на родине. Как только миссия начала работу, сразу же стали проявляться другие особенности – не в последнюю очередь давняя подозрительность в отношении немецких коллег. Позднее один из участников той делегации, генерал-полковник авиации и заместитель наркома авиационной промышленности Александр Яковлев написал мемуары, и там он упоминал о том, что немцы «изо всех сил старались казаться радушными хозяевами», поселили советских делегатов в «самой шикарной» берлинской гостинице «Адлон», устроили им ряд поездок и познакомили с образцами авиационной техники и промышленными объектами. Яковлев вспоминал, словно сам себе не веря (наверное, ему уже трудно было отвлечься от горьких картин военного времени): «Нам улыбались, пожимали руки, говорили любезности, старались создать атмосферу дружелюбия и искренности»590. Далее он описывал встречу с коллегой, авиаконструктором и летчиком, генерал-полковником Эрнстом Удетом, заместителем Германа Геринга, на аэродроме Йоханнисталь под Берлином, где состоялся показ немецкой техники:


На линейке аэродрома в строгом порядке, как на параде, было выставлено много различной военной техники, двухмоторные бомбардировщики «Юнкерс-88» и «Дорнье-215», одномоторные истребители «Хейнкель-100» и «Мессершмитт-109», разведчики «Фокке-Вульф-187» и «Хеншель», двухмоторный истребитель «Мессершмитт-110», пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87» и другие самолеты. Около каждой машины замерли по стойке смирно экипажи – летчики и механики591.


Яковлев вспоминал, как Удет пригласил главу делегации, Ивана Тевосяна, «к самолету связи «Шторх» («Аист»), сел на пилотское кресло» и предложил ему занять место пассажира. «Запустили мотор, и прямо с места, с очень коротким разбегом Удет поднял машину в воздух, в течение нескольких минут покружил на небольшой высоте над нами и с блеском приземлился точно на стоянку». Выйдя из самолета, «Тевосян похвалил машину. Позже этот самолет Геринг нам подарил». Яковлев написал о показе: «Все было организовано образцово… Мы вернулись в «Адлон» под сильным впечатлением виденного»592.

Однако не все члены комиссии остались довольны. Например, генерал Дмитрий Гусев держался мнения, что немцы их «считают дураками» и показывают «старье, барахло», а не настоящие современные самолеты. «Не могли же немцы показать нам действительный уровень военной авиационной техники», – рассуждал он. Сам Яковлев признавался, что его «тоже смущали откровенность при показе секретнейшей области вооружения. Действительно, может быть, нас водят за нос, втирают очки?..». Позже он выскажет догадку, что немцы, по-видимому, больше всего хотели устрашить своих гостей демонстрацией собственной военной мощи. Но когда Гусев высказал свои подозрения Удету и намекнул, что от советских делегатов явно что-то скрывают, тот вспыхнул негодованием и ответил: «Я офицер и за свои слова отвечаю. Мы показали все, и если вам не нравится, не покупайте. Мы не настаиваем – дело ваше»593.

Хотя, пожалуй, замечание Гусева гораздо больше говорило об отношении советских делегатов к их партнерам, чем наоборот, в чем-то он был прав. Сколько бы ни старались радушные хозяева, советскую делегацию все же не познакомили с истинным состоянием германской техники. Как вспоминал переводчик Валентин Бережков, принимались даже особые меры предосторожности для того, чтобы представители советской делегации ненароком не увидели чего-нибудь verboten (запрещенного). Сам Бережков входил в состав группы, которую отправили на завод фирмы «Крупп» для наблюдения за изготовлением главных орудийных башен для крейсера «Лютцов» и приемки готовой продукции. Однако отсек цеха, где шла работа над башнями, «отгораживали, словно стены, огромные брезентовые полотнища», так что крупповским инженерам приходилось работать в большой тесноте. Так Бережкову и не удалось увидеть, что делалось в других частях цеха594.

Секретные авиационные технологии тоже не демонстрировались. Хотя советскую делегацию много возили по стране и показывали разные объекты – в том числе заводы BMW в Мюнхене, Messerschmitt в Аугсбурге, Junkers в Дессау, Focke-Wulf в Бремене и Arado, Henschel и Siemens в Берлине, – им не показали ни собиравшуюся тогда модель Focke-Wulf 190, ни новые реактивные двигатели, которые разрабатывали тогда фирмы BMW и Junkers. Не гнушались немцы и дезинформации. Например, они всячески расхваливали истребитель Heinkel He-100, хотя на самом деле в том же году он пытался установить рекорд скорости в воздухе, но в ходе испытаний в его конструкции были обнаружены недостатки, и потому люфтваффе в итоге так и не принял в эксплуатацию эту модель самолета595.

Возможно, чувствуя, что немецкие партнеры что-то утаивают, советская флотская делегация оказалась очень требовательной и явилась с длинным списком просьб. В числе прочего она желала осмотреть линкор «Шарнхорст», тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер», минный заградитель, эсминец и подводную лодку типа VIIB. Дальше заявки посыпались лавиной: советских делегатов интересовало буквально все – от торпедных взрывателей и детонаторов до биноклей и радиоприемников, – а также множество предметов, которых у немцев вообще не было. Любопытно, что германскому военно-морскому атташе в Москве никто не предоставлял аналогичных привилегий596. Поэтому, пожалуй, неудивительно, что один немецкий адмирал пришел к заключению, что все эти поездки якобы «закупочных комиссий» служили лишь прикрытием для масштабного советского шпионажа597.

В других сферах переговоры тоже шли туго и пробуксовывали. В то время как различные советские делегации изучали немецкую продукцию, немецкие предприниматели устремились в Москву, чтобы начать там свои переговоры, но многие безнадежно увязли в советской бумажной волоките и мало чего добились. Их старания привели лишь к приостановке коммерческих заявок и еще больше подорвали без того хрупкое взаимное доверие. Тем временем государственные служащие и чиновники силились детально проработать взаимоприемлемое соглашение, а это было очень нелегко.

Советские переговорщики, считая, что установление торговых отношений гораздо важнее для германской стороны, нежели для их собственной, очень жестко торговались и требовали в огромных количествах новинок самых передовых немецких технологий, одновременно всячески препятствуя поставкам товара из СССР. Так, в конце ноября 1939 года немцев поверг в шок сорокавосьмистраничный перечень советских требований, где перечислялось буквально все, от крейсеров до истребителей-штурмовиков, от артиллерийских установок до полностью оснащенных промышленных предприятий598, – на внушительную сумму 1,5 миллиона рейхсмарок. Кроме того, советские переговорщики пытались поставить первоначальные условия договора с ног на голову, требуя, чтобы Германия поставляла готовую продукцию авансом – прежде чем получит сырье от СССР. Одновременно они чинили все мыслимые препятствия, мешавшие исполнению германских просьб, произвольно вздували цены или заявляли, что для поставок требуемого объема недостаточно имеющейся инфраструктуры или подвижного состава. Одному из главных переговорщиков, Карлу Риттеру, даже пришлось напомнить о позитивном духе пакта о ненападении, «целиком одобренного Сталиным», чтобы убедить советских коллег вернуться к первоначальным условиям, лежавшим в основе всех переговоров599. В составленном позже меморандуме Риттер дал волю критике: «Переговоры проходят нехорошо. И в целом, и в том, что касается подробностей, другая сторона не выказывает благодарности, которая должна проистекать из новой политической ситуации. Вместо этого она изо всех сил тянет одеяло на себя»600. Если немцы полагали, что так легко получат доступ к обширным природным богатствам Советского Союза, они жестоко ошибались.

Кое-кто в Германии уже начал уставать от нескончаемых переговоров и непомерных советских требований. Риббентроп отчитал советского посла в Берлине, Алексея Шкварцева, напомнив ему, что «Германия воюет», и сказав, что «[с германской стороны] делается все, что в пределах человеческих сил, и выйти за эти пределы невозможно»601. Другие были настроены еще менее примирительно. Германских военных все больше раздражали «обширные и неразумные» требования СССР, и переговорщикам Риттеру и Шнурре все чаще приходилось бороться с возражениями и отказами уже с их собственной стороны602. Слухи о недовольстве немцев дошли даже до ушей американского поверенного в Берлине, и тот докладывал в Вашингтон, что соглашение с Советами внушает немецким чиновникам уже «меньше оптимизма», чем раньше603.

Это обернулось определенным кризисом для нацистской Германии, ведь хваленые поставки из СССР, которые, как обещали власти, помогут избежать последствий британской блокады, пока так и не материализовались. И если можно верить американскому журналисту Уильяму Ширеру, немцы уже начали прибегать к небольшим хитростям, чтобы заверить общество, что все идет прекрасно, – а именно наклеивали на пачки сливочного масла и муки, ввозимых из Словакии и Богемии, фальшивые маркировки «Сделано в России», чтобы наглядно продемонстрировать народу мнимые преимущества дружбы с СССР604.

Тем временем за внешне благополучным публичным фасадом Германия испытывала все большее нетерпение – если не отчаяние. Гитлер готовился начать свою западную кампанию против Британии и Франции еще с ноября 1939 года, но пока из тех обильных и жизненно важных для войны материалов, которые он рассчитывал получить из СССР, в Германию притекала лишь тоненькая струйка. Например, для того, чтобы только поддерживать собственные запасы, Германии требовалось 60 тысяч тонн нефти ежемесячно, но пока к ней поступала лишь ничтожная доля от этого объема. Примерно так же обстояло и с зерновыми запасами: в 1940 году ожидался дефицит зерна в 1,6 миллиона тонн, даже при оптимальных условиях и исходя из того, что СССР полностью поставит весь обещанный объем605. Похоже, что вместо того, чтобы смазывать колеса гитлеровской военной машины, СССР, не спешивший с поставками, скорее грозил стать серьезной помехой для ее движения.

Надвигался кризис, и в ход были пущены «тяжелые орудия»: Гитлер напомнил своим помощникам о необходимости договориться с Советами, а Риббентроп попытался привлечь к разговору самого Сталина. В начале февраля 1940 года он обратился к нему лично с просьбой о том, чтобы СССР выполнил обещание, «данное им на сентябрьских переговорах… о том, что советское правительство окажет Германии поддержку в военное время»606. Удивительно, но это обращение сработало: Сталин пообещал «принять к рассмотрению» просьбу Риббентропа, и уже через несколько дней переговорщики в Москве уточняли подробности нового германо-советского торгового соглашения. Теперь СССР соглашался поставить Германии сырья на 650 миллионов рейхсмарок в течение следующих восемнадцати месяцев, из них 2/3 – в течение первого года, а Германия взамен должна была поставить СССР военную и промышленную технику на ту же сумму в течение следующих двадцати семи месяцев – вплоть до мая 1942 года, причем 2/3 от общего объема за первые 18 месяцев. Речь шла о внушительных количествах. В сочетании с подписанным в августе 1939 года Кредитным соглашением это Торговое соглашение тесно связывало нацистскую Германию и Советский Союз экономическими узами, обязывая их в течение первых двух лет совершить товарооборот на сумму около восьмисот миллионов рейхсмарок607.

Оценка этого события с обеих сторон последовала положительная. Советская печать, довольно сдержанно отзывавшаяся об августовском соглашении 1939 года, теперь с энтузиазмом восхваляла февральский договор 1940 года, имеющий «огромное экономическое и политическое значение» и гарантирующий «будущее развитие сотрудничества между СССР и Германией»608. На заключительном этапе переговоров Сталин высказал и собственное суждение: «Советский Союз рассматривает это не просто как обычный договор об обмене товарами, а скорее как договор о взаимопомощи»609. В нацистской прессе тоже хвалили новое соглашение: «Это больше чем выигранная битва – это настоящая и решительная победа» в борьбе с британской блокадой610. Немецкие переговорщики тоже не скупились на громкие слова. Карл Шнурре доложил в министерство иностранных дел в Берлине, что пересмотренное соглашение представляет собой «первый большой шаг на пути к экономической программе, обдумываемой обеими сторонами»611. А Густав Хильгер вспоминал в своих послевоенных мемуарах, что торговое соглашение послужило знаком того, что «дверь на Восток… распахнулась, и попытки Британии устроить экономическую блокаду Германии… почти лишились смысла»612.

Различные списки товаров и продуктов, прилагавшиеся к Торговому соглашению, весьма показательны, и, пожалуй, они подтверждают мнение Хильгера. Например, СССР обещал поставить 1 миллион тонн фуражного зерна и бобовых, 900 тысяч тонн нефти, 800 тысяч тонн чугунного лома и чугуна в чушках, 500 тысяч тонн фосфатов и 500 тысяч тонн железной руды. Помимо этого, оговаривались поставки (в меньших количествах) платины, хромовой руды, асбеста, серы, иридия, йода, глицерина, альбумина, дегтя, извести и множества различных других веществ.

Товары, которые должна была взамен поставить Германия, перечислялись в четырех отдельных списках. Первый список, куда вошли предметы военного оснащения, занял 42 машинописные страницы. Он охватывал буквально все – от перископов для подводных лодок и гидрографических инструментов до готовых танков и воздушных судов, в том числе пять самолетов Messerschmitt Bf-109E, пять самолетов Messerschmitt Bf-11 °C, два самолета Junkers Ju-88, два бомбардировщика Dornier Do-215, пять полугусеничных тракторов, два вертолета Fa-226 и один «полностью оснащенный» танк Panzer III. Пожалуй, самое удивительное, что СССР заказал еще и десять самолетов Heinkel He-100 – больше чем каких-либо других моделей, – явно приняв за чистую монету сомнительные утверждения немецких коллег о том, что эта модель превосходит Bf-109613. Вдобавок требовалось множество двигателей и запчастей, в том числе 1500 запальных свечей, 10 тысяч поршневых колец, 30 пропеллеров и тысячи других наименований, относившихся к военному снаряжению, артиллерийским орудиям, бронемашинам, стрелковым прицелам, оптическим инструментам и различным типам бомб и боеприпасов614.

Дополнительные списки охватывали разнообразные поставки военной и промышленной техники, в том числе оборудование для добычи полезных ископаемых, для химической и нефтяной промышленности, турбины, кузнечные горны, прессы, краны и станки. Кроме того, в списке значились 146 экскаваторов, а также локомотивы, генераторы, дизельные двигатели, стальные трубы и несколько кораблей, включая двенадцатитонный танкер, которые следовало доставить «немедленно». В последний список вошли объекты, в приобретении которых советская сторона была «заинтересована» на будущее, «в зависимости от обстоятельств»; в их число попали установки для гидрогенизации угля, для вулканизации и производства синтетического каучука615. По сути, СССР требовал, чтобы Германия предоставила ему кратчайший путь к созданию передового военно-промышленного комплекса – ни больше ни меньше.

Одним из первых объектов в советском «списке необходимых покупок» стал тяжелый крейсер, который немцы называли теперь «бывший «Лютцов»». Как и во многих других случаях, переговоры, которые в итоге привели к продаже «Лютцова», были довольно долгими и непростыми. Впервые советская сторона попросила продать ей этот корабль в начале ноября 1939 года – вместе с «Зейдлицем», тоже недостроенным. Затем, в конце того же месяца, ставки повысились: к перечню объектов, которые желала получить советская сторона, добавился еще один крейсер типа «Адмирал Хиппер» – «Принц Ойген», а также чертежи линкора «Бисмарк». Неудивительно, что список этот передали Гитлеру – и тот запретил продавать корабли «Зейдлиц» и «Принц Ойген», а на продажу чертежей «Бисмарка» дал свое согласие только при условии, что они ни в коем случае не попадут в «не те» (то есть британские) руки. Когда был дан «зеленый свет» на продажу «Лютцова», стороны принялись торговаться из-за цены. Вначале Геринг предложил купить крейсер за 152 миллиона рейхсмарок (что почти вдвое превышало затраты на строительство судна), но советская сторона сразу же отвергла столь высокую цену616. Однако в феврале 1940 года пункт о продаже корабля уже включили в текст Торгового соглашения, несмотря на то, что цена еще не была согласована; из этого можно сделать вывод, что обе стороны считали сделку почти совершенной. Согласно формулировке соглашения, бывший «Лютцов» следовало «доставить для достройки в СССР»: «корпус и все оснащение, вооружения [и] комплектующие», а также «полные чертежи, подробные описания, рабочие чертежи и результаты испытаний»617.

Потом переговоры о цене тянулись до начала мая 1940 года, когда в ответ на предложенную немцами цену – 109 миллионов рейхсмарок за крейсер вместе с боеприпасами – советская сторона немедленно ответила встречным предложением: 90 миллионов рейхсмарок. Поскольку как раз в том месяце войска Германии входили во Францию и Нидерланды, по-видимому, немецкие переговорщики уже устали от торговли и согласились остановиться на средней величине: 100 миллионов марок за корабль. В то же время германская сторона по-прежнему считала, что эта цена «неприемлема с точки зрения строгой коммерческой выгоды»618. После этого спасательные буксиры океанского класса вывели бывший «Лютцов» из порта Бремена и потащили его в Ленинград, куда прибыли в конце мая.

Поставки другой немецкой продукции в СССР не обременялись подобными сложностями. Поздней весной 1940 года, после начала Датско-норвежской операции Германии, советский обструкционизм заметно ослаб, и те переговоры, которые тянулись месяцами, удалось наконец завершить в течение нескольких недель или даже дней. Тогда быстро решился вопрос с поставками многих других товаров, которые фигурировали в условиях февральского Торгового соглашения. Многие из заказанных самолетов просто прилетели из Кёнигсберга прямо в Москву, где советская сторона подготовила средства наземного обеспечения, размещения, дозаправки и метеорологическое оборудование для обслуживания прибывающих экипажей. Военную и промышленную технику привозили железнодорожными составами, когда подходили сроки поставок, обозначенные в различных соглашениях. После ленивого препирательства из-за сроков и платежей германский экспорт в СССР вырос до месячного объема товаров на общую сумму 15 миллионов рейхсмарок в мае 1940 года, достигнув в декабре пика – 37 миллионов рейхсмарок619.

Советские поставки в Германию теоретически было легче осуществить, ведь речь шла в основном о насыпных и наливных грузах нефти, зерна и других пищевых продуктов. Однако в скрипучей инфраструктуре Советского Союза периодически возникали различные заторы и трудности, чаще всего в двух главных транзитных пунктах на пути в оккупированную Германией Польшу, – в Брест-Литовске и Пшемысле, где все осложнялось еще и из-за смены ширины рельсовых путей. Поэтому, чтобы избежать проблемных участков, большую часть нефти отправляли морем – с побережья советского Кавказа в болгарский порт Варну, а затем по железной дороге в Германию620. Тем не менее объем советских поставок в Германию рос: если весной 1940 года он составлял около десяти миллионов рейхсмарок в месяц, то в сентябре того же года он увеличился почти десятикратно621.

Таким образом, преодолев первоначальные проблемы, германо-советская торговля пережила в течение 1940 года мощный рост: советский экспорт в Германию за тот год оценивался приблизительно в 404 миллиона рейхсмарок, а германский экспорт в СССР – в 242 миллиона рейхсмарок622. Если взглянуть на германскую торговую статистику за 1940 год, можно заметить, что во втором полугодии объем экспорта в Советский Союз составлял более 60 % от общих ежемесячных показателей623. Итак, на первый взгляд кажется, что экономические связи двух стран принесли желанные плоды: Советский Союз снабжался жизненно важными образцами продукции точного машиностроения, призванными помочь ему в дальнейшей программе индустриализации, а нацистская Германия получала взамен столь необходимое ей топливо и продовольствие для удовлетворения внутренних потребностей.

Кое-кто даже делал из этого еще более масштабные заключения: будто бы именно советские поставки сыграли решающую роль в мае 1940 года, позволив германским войскам успешно вторгнуться во Францию и Нидерланды. Вот как красноречиво описывал эту картину один автор:


Танки Гудериана, рвавшиеся к морю в районе Аббевиля, ездили в основном на советском топливе, бомбы, утюжившие Роттердам, были начинены советским пироксилином, а пули, летевшие в британских солдат, когда те брели по воде к катерам в Дюнкерке, покрывал советский медно-никелевый сплав624.


Правда куда прозаичнее. В начале лета 1940 года советское топливо и другое сырье, необходимое для ведения войны, потекло в Германию довольно тонкой струйкой. В мае общие объемы поставляемой нефти едва превышали 100 тысяч тонн, что составляло лишь 1/7 от всех нефтяных запасов Германии. Зерна поставлялось примерно столько же – 103 тысячи тонн625. Едва ли можно поверить, что столь скромные поставки заметно повлияли на ход Французской кампании.

На самом деле более широкое экономическое соглашение, связавшее нацистскую Германию и СССР, отнюдь не имело тех масштабных последствий, какие мог вообразить случайный наблюдатель. Легко впасть в заблуждение, глядя на статистику, например, сентября 1940 года, когда германский экспорт в СССР составил около 76 % от общего объема экспорта, и сделать вывод, что в экономических отношениях двух стран произошло качественное изменение. Однако столь высокие показатели обманчивы – они свидетельствуют лишь о том, что после начала войны экспортная торговля Германии почти рухнула и Советский Союз остался практически единственным серьезным торговым партнером Берлина. Но даже и этот показатель экспорта за сентябрь 1940 года был вчетверо ниже совокупного показателя за март того же года, когда выполнялись последние довоенные заказы626. Если брать весь тот год, то объемы германского экспорта в СССР были чрезвычайно скромны, составляя менее 1 % от германского ВВП627. Эти показатели, хотя и демонстрировали рост в сравнении с несколькими предыдущими мирными годами, в целом соответствовали показателям начала 1930-х годов и были ниже, чем показатели совокупного импорта из СССР в период с 1927 по 1930 год628. Таким образом, сколь бы многообещающим ни казалось хваленое Торговое соглашение, оно едва ли восстановило экономическое положение, существовавшее до прихода Гитлера к власти.

Между тем для Советского Союза эти отношения имели несколько большее значение. Доля германского импорта составила 31 % от совокупного импорта 1940 года, а в экспортной торговле произошел кратковременный резкий подъем: экспорт нефти удвоился, зерна – увеличился в пять раз, а совокупный объем экспорта вырос на 250 %. В 1940 году почти 53 % совокупного экспорта СССР предназначалось для нацистской Германии629.

Но, как и в случае с Германией, столь впечатляющий на первый взгляд рост показателей обманчив, так как он объясняется чрезвычайной скудостью торговли в непосредственно предшествующие годы. В действительности товарооборот, появившийся благодаря новому договору, едва ли достиг уровня товарооборота прежних лет. Например, объем советского импорта из Германии в 1940 году в количественном выражении уступал годовым совокупным показателям за десятилетие с 1924 по 1933 год, а советский экспорт в Германию так и не достиг наивысших показателей, какие фиксировались в период с 1926 по 1930 год630. Хотя нацистско-советский пакт и ознаменовал очень важную политическую точку отсчета, его экономическая сторона была гораздо менее значительной, и объемы возобновившейся германо-советской торговли не могли сравниться с объемами торговли, которая велась десятилетием раньше.

Конечно, дело было не только в объемах торговли, но и в ее специфических направлениях. Экономический союз призван был исправить конкретные недостатки – отсутствие в СССР точного машиностроения и зависимость Германии от самого необходимого сырья, представленного на мировом рынке. В этом смысле результаты для советской стороны были довольно разнородными. В некоторых областях преимущества от связей с Германией вовсе не сказались. Например, если судить по замешательству советской авиационной делегации, ее представители явно ожидали увидеть гораздо более передовые технологии, чем то, что им показывали в Берлине. К 1938 году советские инженеры уже самостоятельно разработали самолеты с треугольным крылом и функционирующий опытный образец реактивного двигателя631, – поэтому, наверное, члены закупочной комиссии испытали некоторое разочарование, когда немецкие коллеги годом позже демонстрировали им традиционные образцы техники с поршневыми двигателями.

В других же областях, например в атомном машиностроении, преимущества были гораздо заметнее. Советская промышленность силилась угнаться за экономикой стран-соперниц с помощью третьего пятилетнего плана развития, принятого в 1938 году, и здесь установление отношений с Германией могло сказаться только положительно, несмотря на то, что договор требовал ответных поставок сырья. И действительно, хорошо видно, что советское промышленное производство, достигшее стабилизации в 1939 году, в 1940 году снова показало рост; причем в нескольких отраслях, таких как производство высококачественной стали, рост произошел весьма значительный. Более того, эти сдвиги, похоже, спасли всю пятилетку: несмотря на вялое начало, уже к середине 1941 года стало заметно, что желанная цель все ближе и план будет «выполнен и перевыполнен»632. Хотя специалисты по экономической истории того периода редко упоминают о связях с Германией, было бы вполне правомерно объяснить происходивший тогда рост – хотя бы отчасти – влиянием торговых соглашений.

Отраслью, в которой польза от договора с Германией сказалась больше всего, стало военное производство. Наиболее яркий пример тому – советская танковая промышленность. Ощутимые изменения наметились в 1940 году, когда сняли с производства устаревшие модели T-26 и серию BT и начали выпускать более современные модели Е-34 и KV. Кроме того, одновременно было предпринято расширение всей отрасли: строились новые заводы, а уже существующие переоборудовались для производства новых моделей. Естественным партнером, принявшим участие в этих процессах, стала немецкая тяжелая промышленность: она могла и обеспечивать СССР готовой техникой, и помогать производственным опытом. Разумеется, советская сторона не пренебрегала этим бесценным ресурсом.

С лета 1940 года нарком внешней торговли Анастас Микоян начал подавать немецким фирмам – таким как Reinecker, которая в 1939 году являлась крупнейшим производителем станков в Европе, – заявки на поставку больших количеств различной продукции тяжелого машиностроения, в том числе прокатных станов, кузнечных горнов, прессов и кранов. Один только завод KV в Челябинске получил более четырехсот немецких станков, а в заявке, поданной в середине июля 1940 года, речь шла о поставке на сумму 11,5 миллионов рублей 117 металлообрабатывающих инструментов, 22 прессов, кузнечных горнов и целой установки для подшипниковых опор633. Сотрудничество не ограничивалось танковой промышленностью. В 1941 году, когда в Саратове построили авиазавод № 292 для производства истребителей Яковлева – прежде всего Як-1, – среди использованного оборудования 40 % составляли станки, полученные из Германии. А в 1940 году, когда в Кирове и Харькове переоснащали заводы, производившие авиационные двигатели М-30 и М-40, то истратили почти 20 миллионов рублей на закупку механизмов у немецких производителей634. Точные цифры и объемы поставок по этим заявкам, наверное, никогда не будут известны, но не будет преувеличением, если мы назовем немецкое машиностроение одним из непризнанных крестных отцов позднейшего военного успеха Красной армии.

А вот экономические выгоды для Германии от связи с Советским Союзом заметить гораздо сложнее. Например, часто бездумно принимают на веру предположение о том, что для немцев имели первостепенную важность поставки советского топлива. Конечно, потребность в топливе, которую испытывала гитлеровская военная машина, окажется в итоге ее ахиллесовой пятой, однако не следует считать, что эти проблемы, возникшие лишь позже, обозначились уже на первой стадии конфликта. Начиная войну в сентябре 1939 года, Германия располагала более чем двумя миллионами тонн нефтяных запасов, а к началу кампании против СССР в июне 1941 года это количество уменьшилось лишь на четверть. Между тем совокупные поставки нефти из Советского Союза составили менее одного миллиона тонн – то есть меньше месячных резервных запасов, и едва ли 3 % от совокупной годовой добычи СССР за тот же период635.

Еще важнее вспомнить о том, что Советский Союз отнюдь не являлся единственным источником нефти для Германии: вслед за падением Франции в 1940 году гитлеровские войска конфисковали около одного миллиона тонн нефти из французских запасов636. Кроме того, в распоряжение Гитлера отдала свои нефтяные скважины – причем с большей щедростью, чем Сталин, – Румыния, быстро ставшая в 1940 году важнейшим для Германии поставщиком сырой нефти. За один и тот же период СССР отгрузил Германии менее миллиона тонн нефти, а Румыния – в четыре с лишним раза больше637. Конечно, под конец важна была каждая капля, но представление о том, что между 1939 и 1941 годами Гитлер зависел от поставок советской нефти, не выдерживает критического рассмотрения.

То же самое можно сказать и о железной руде, которая используется для выплавки стали. Выполняя условия Торгового соглашения, подписанного в феврале 1940 года, СССР поставил Германии 750 тысяч тонн железной руды – гораздо больше, чем других руд (марганцевой, хромовой и медной), хотя это количество составляло менее 3 % от общего объема советской годовой добычи638. Однако по сравнению с количеством железной руды, которое Германия закупала у Швеции, советские поставки показались бы ничтожными. В меморандуме к германо-шведскому торговому договору, подписанному в декабре 1939 года, отмечалось, что в одном только 1940 году Швеция экспортирует в Германию 10 миллионов тонн железной руды – в 13 с лишним раз больше, чем СССР639. Таким образом, Германия должна была каждый месяц получать больше железной руды из Швеции, чем из СССР за год с лишним.

Еще один предмет советского экспорта, который, похоже, не оправдал ожиданий, – это каучук. Значение каучука для современной военной промышленности нельзя недооценивать, а довоенные запасы каучука поступали в Германию главным образом из источников в Юго-Восточной Азии, которые контролировала Британия. В 1939 году, как только началась война, эти источники, разумеется, оказались перекрыты, и Германия понадеялась получать каучук через СССР, чтобы тот выступал ее уполномоченным закупщиком, а затем доставлял товар в Германию.

На деле же каучук, поступавший из советских источников, сигнализировал о более обширных недостатках экономических отношений Германии с СССР. Уже к моменту начала войны Германия занимала первое место в мире по производству искусственного каучука, получившего известность под его торговым названием «Буна» и производившегося на трех заводах. В военное время спрос на него возрос – по некоторым подсчетам, его требовалось около девяти тысяч тонн в месяц640, – а значит, возникла нужда в альтернативных запасах, главным образом из СССР. Но поставки каучука из советских источников никак не могли восполнить нехватку, испытываемую Германией. СССР мог поставить ей только 18 тысяч тонн – то есть меньше, чем сама Германия производила за год синтетического каучука, – и, конечно, этого было слишком мало641.

Неудивительно, что в этих обстоятельствах немецкие технократы решили увеличить внутреннее производство искусственного каучука, и потому зимой 1940 года было начато строительство нового, самого передового химического завода поблизости от малоизвестного тогда города Аушвиц (Освенцим) в Верхней Силезии. Завод «Буна» – а также тесно связанный с его работой трудовой лагерь в Моновице, получивший название «Аушвиц-III», – открылся в мае 1942 года. Его плановая производительность оценивалась приблизительно в 25 тысяч тонн в год642. В итоге этот завод израсходует около шестисот миллионов рейсмарок (что приблизительно соответствует финансированию экспортной торговли, связанной с нацистско-советским пактом) и унесет около тридцати тысяч человеческих жизней643. Одним из выживших узников Моновица был итальянский еврей, химик Примо Леви, в будущем известный писатель. Спустя годы он так вспоминал о своей работе на немецком заводе:


По размерам Буну можно сравнить с городом. Здесь работают, не считая начальства и немецкого технического персонала, сорок тысяч иностранцев, говорящих почти на двадцати языках… Она безнадежно, по определению так сказать, серая и безрадостная: горы железа, кучи цемента, грязь, дым – все это уже само по себе является отрицанием прекрасного. Здесь у домов и улиц буквенные и цифровые имена, как у нас, или нечеловеческие, враждебные. На территории Буны ни травинки, земля здесь пропитана ядовитой угольной жижей и соляркой; живые здесь только машины и рабы, причем первые живее вторых[15] 644.

Одной из немногих областей, в которых ощутимо сказались экономические преимущества для Германии, стала поставка продуктов питания. Ближайших помощников Гитлера очень волновал вопрос продовольственных запасов – они хорошо помнили, из-за чего был деморализован боевой дух на внутренних фронтах Первой мировой войны. Нацистский режим стремился поддерживать моральное состояние внутри страны и потому делал продовольственное обеспечение первоочередной задачей, введя карточную систему с искусственно завышенными нормами потребления и сняв всякие ограничения для немецких войск, которые могли привозить на родину из-за границы сколько угодно еды645.

В этом смысле поставки советских кормов для животных могли сыграть важную роль и помочь немецким фермерам выращивать достаточно скотины на убой, а это, в свой черед, должно было обнадежить гражданское население. Поэтому в торговое соглашение, подписанное в феврале 1940 года, был включен пункт о поставке из Советского Союза одного миллиона тонн «фуражного зерна и бобовых», причем позже это количество было пересмотрено и заменено на 1,5 миллиона тонн, а в течение второго года ожидались поставки еще одного миллиона тонн. Хотя германские запасы зерна в течение всего 1940 года поддерживались на стабильном уровне – около 4 миллионов тонн, – в 1941-м они начали быстро истощаться, так что к середине этого года Германия фактически впала в зависимость от поставок из Советского Союза646. Когда немецкие и советские солдаты уже бились друг с другом на полях сражений, гитлеровская рать продолжала кормиться тем, что вырастили сталинские колхозники.

Таким образом, с точки зрения Германии, экономическая сторона нацистско-советского пакта была неоднозначной: имелось несколько положительных моментов, но их явно перевешивало множество серьезных недостатков. Естественно, это было источником сильного раздражения и разочарования для нацистского режима, потому что, конечно же, переговорщики Гитлера надеялись, что им удастся вовсю пользоваться богатыми природными ресурсами СССР, и тот манил их надеждой. Однако осуществить это желание оказалось куда труднее, чем можно было предположить.

До некоторой степени германские амбиции тормозились из-за советской манеры вести переговоры, которую один из участников – с германской стороны – без обиняков определил как «сутяжничество»647. Непомерные требования и стремление безбожно задирать цены на свои товары сочетались с постоянным препирательством из-за малейших подробностей, с намеренными проволочками и откровенным упрямством. К тому же советские переговорщики обнаруживали странную непредсказуемость: сегодня проявляли несговорчивость, а назавтра – радушие, так что германские коллеги часто недоумевали и злились. Можно считать, все это было частью продуманной тактики, но имелись и вполне конкретные причины столь причудливого поведения.

Прежде всего, многие советские чиновники – вероятно помня о судьбе, которая постигла многих их товарищей в массовых чистках 1930-х годов, – ни в коем случае не желали проявлять инициативу и браться за осуществление каких-либо предложенных идей – из боязни ненароком вызвать недовольство у начальства. Участник переговоров в Москве Густав Хильгер так писал об этом в своих послевоенных мемуарах:


Переговоры портила хроническая подозрительность советских переговорщиков и страх перед ответственностью, который сковывал даже членов Политбюро вроде Микояна. Это отчасти и объясняет, почему на выработку условий ушло целых четыре месяца активных дискуссий648.


В отсутствие четких политических указаний советские переговорщики часто предпочитали – то ли бессознательно, то ли умышленно – превращать переговоры в бесконечные обсуждения мелочей или осложнять их неразумными требованиями, просто дожидаясь, когда поступят распоряжения из Кремля.

Как правило, распоряжения в итоге поступали. Как отмечал один немецкий чиновник, «чрезвычайно тяжелые» переговоры постоянно требовали «личного вмешательства Сталина, без которого все бы просто развалилось раньше времени»649. Как мы уже рассказывали, Риббентропу однажды пришлось обратиться напрямую к Сталину, чтобы сдвинуть с мертвой точки переговоры, которые велись для заключения февральского соглашения 1940 года. То же самое периодически делали советские чиновники, чтобы выйти из тупика. Например, генерал Яковлев, столкнувшись с невероятным количеством бюрократических сложностей, которые сопровождали каждую покупку советской делегации в Германии, с облегчением узнал, что можно разом покончить с любой волокитой, дав телеграмму в Кремль Сталину: тот быстро отреагировал на его просьбу и велел больше не чинить никаких препятствий650.

Сталин же, со своей стороны, вмешивался отнюдь не из альтруистических побуждений. Скорее, он вполне осознанно использовал переговоры по экономическим вопросам как политическое оружие – как рычаг, при помощи которого можно надавливать на свою союзницу Германию, улаживать те или иные вопросы, если захочется выказать покладистость, и игнорировать их в противных случаях. Для многих представителей германской стороны эта связь переговоров с политикой в целом была совершенно очевидна. Летом 1940 года это ясно дал понять Геббельс. В тот момент, когда германо-советские отношения делались все более напряженными из-за того, что СССР аннексировал Прибалтику, Бессарабию и Северную Буковину, внезапно из Москвы щедро потекли в Германию обещанные товары, и на короткое время их количество даже соответствовало заявленным нормам. Геббельс отметил в своем дневнике, что это совпадение не случайно: «Сейчас русские поставляют нам даже больше, чем нужно. Сталин пытается нам угодить»651.

Сталин, считая, что в экономических отношениях с Германией может диктовать свои условия, не стеснялся и пользовался этим положением, как ему было угодно. Чаще всего он прибегал к простому методу: назначал искусственно завышенные цены на советские товары и требовал самых низких цен на немецкую продукцию. Например, советские переговорщики отказывались принимать отраслевую стандартную «скважинную цену» за нефть и настаивали на наценке по крайней мере в 50 %, и немецкие коллеги вынуждены были соглашаться на это. Одновременно цена на германский уголь сбивалась до такой низкой отметки, что Москва, получив его, затем могла перепродавать с ощутимой выгодой для себя652.

Другой пример – поставки марганца, который используется при изготовлении стальных сплавов; его, в числе немногих других сырьевых товаров, Германия уже ввозила из СССР до войны. Однако если в 1938 году Германия заплатила 2,9 миллиона рейхсмарок за 60 тысяч тонн советского марганца, то к 1940 году цена за 65 тысяч тонн составила уже 5,5 миллионов рейхсмарок, поднявшись на 75 %653. Сталинские переговорщики, хоть и коммунисты, продемонстрировали очень здравое понимание основных принципов капитализма.

В крайних случаях Сталин не брезговал и более радикальными методами, чтобы добиться своего. Так, в сентябре 1940 года Микоян пожаловался на то, что Германия не торопится уравновешивать поставки, да и в целом ее переговорщики не проявляют отзывчивости. Реакция Сталина была предельно проста: он велел «перекрыть» поставки нефти, ожидая, что этот шаг быстро образумит германских партнеров. В течение двух следующих недель никакие новые товары не отгружались, и совокупный объем советских поставок снизился примерно до половины по сравнению с августовскими654.

Проявляя такую бескомпромиссность, Сталин явно перегибал палку. Хотя осенью 1939 года он и был для Гитлера, пожалуй, единственным серьезным партнером, уже к лету 1940 года стратегическое положение Германии значительно улучшилось, и на роль поставщиков Великого Германского рейха претендовали сразу несколько кандидатов: оккупированная Франция, Румыния и Швеция. С учетом этих стратегических изменений Берлин начал в ином свете смотреть на свои отношения с Советским Союзом, и экономические советники Гитлера все чаще задумывались о создании европейской экономической зоны с Германией в качестве центра: такой вариант был бы куда выгоднее, чем все более беспокойное и непредсказуемое партнерство с Москвой655. Таким образом, чем активнее Сталин вмешивался в экономические дела, тем больше он подрывал собственное влияние.

Но если забыть о капиталистических ухватках или грубых силовых методах советской стороны, ей тоже было на что жаловаться. Прежде всего, Сталина все больше беспокоил шахматный порядок поставок, предусмотренный Торговым соглашением, согласно которому советские поставки осуществлялись вначале и лишь потом следовали встречные поставки из Германии. Он постоянно тревожился из-за того, что немцы отстают от графика. Действительно, советская сторона все время жаловалась, что немцы нарочно тянут канитель. Валентин Бережков вспоминал, что в 1940 году, когда он находился в Эссене, ему однажды довелось присутствовать при разговоре на эту тему с Густавом Круппом фон Боленом. Когда глава советской делегации Тевосян посетовал на то, что сборка орудийных башен для «Лютцова» продвигается слишком медленно, и даже обвинил Круппа в срыве «графика поставок», в ответ он услышал: «Тут причастны силы, над которыми мы не властны». Сославшись на войну и на несговорчивость англичан и французов, Крупп заявил, что выполняет «патриотический долг», поддерживая в первую очередь вермахт. Впрочем, Крупп обещал «поинтересоваться этим делом» и, как только будет завершена работа над аналогичным «Принцем Ойгеном», ускорить оснащение «Лютцова»656. Конечно, такой подход полностью согласовывался с официальными распоряжениями из Берлина о том, что советские заказы следует выполнять лишь во вторую очередь после заказов, которые обеспечивали военные нужды самой Германии, – однако нельзя исключить, что он предоставлял широкие возможности для дополнительных проволочек.

У немцев тоже возникали жалобы в связи с продвижением работ над «Лютцовом», но совсем по другому поводу. Как рассказывал в своих послевоенных мемуарах Хрущев, вместе с кораблем в Ленинград отправили немецкого контр-адмирала Отто Фейге, чтобы он наблюдал за тем, как идет оснащение судна. Однако вскоре Фейге привлек внимание советской разведки, и ему устроили «сладкую ловушку» – как и положено, с «юной красоткой», «неприличной сценой» и фототехникой. Как утверждал Хрущев, несмотря на последовавший шум, советской разведке так и не удалось завербовать Фейге, потому что «бесстыжий» контр-адмирал «плевать хотел» на компромат такого рода. А вот Гитлер будто бы страшно разозлился и «закатил скандал» наркому внутренних дел Лаврентию Берии657.

Хотя идеология, несомненно, и придавала особую остроту подобным стычкам, она все же не являлась главным раздражителем. Во многих случаях имелись настоящие экономические или стратегические причины для недовольства одной или обеих сторон. Например, в 1940 году германские компании инвестировали в Прибалтийские государства около двухсот миллионов рейхсмарок и ожидали поставок продовольствия и топлива из этих стран приблизительно на ту же сумму658. Но после того, как СССР летом того года аннексировал Прибалтику, все завязавшиеся контакты оказались оборваны, а рынки и вложенный капитал потеряны. Конечно, осенью 1939 года, когда Берлин фактически сам отказался от вмешательства в прибалтийские дела, он делал это в надежде на то, что доступ к советским рынкам и ресурсам вскоре уравновесит эти потери, однако на деле все оказалось не так.

Еще Берлин тревожили события в двух недавно аннексированных Москвой областях Румынии, с которыми у Германии имелись торговые контракты, в основном на поставку леса и продовольствия. Эти торговые связи быстро утратили статус. Хотя Молотов и обещал уважать экономические интересы Германии в этом регионе, после аннексии он проинформировал Берлин о том, что в 1940 году оговоренный объем экспорта зерновых в Германию из Бессарабии будет уменьшен на две трети659. В подобных случаях Германия проигрывала сразу вдвойне: она теряла крепких, надежных торговых партнеров, и ей поневоле приходилось иметь дело с Москвой, которая со временем выказывала себя все более трудным и требовательным клиентом.

Конечно, претензии сыпались с обеих сторон. Прежде всего, гордость не позволяла Сталину ставить свою страну в откровенно подчиненное положение по отношению к гитлеровской Германии – по его собственному выражению, превращать ее в «хвост Германии»660. Кроме того, Советский Союз мог бы точно так же посетовать на то, что из-за Германии лишился своих традиционных рынков сбыта и поставщиков. Подписав пакт с нацистской Германией, Сталин попал в такую международную изоляцию, что Гитлер остался чуть ли не единственным из глав государств, кто желал бы вести с ним дела. Так, если в 1938 году 60 % ввозимых в СССР машин и технологий импортировались из США, то после подписания пакта и после вторжения в Финляндию в конце 1939 года американский импорт прекратился вовсе, и президент Рузвельт даже объявил «моральное эмбарго» на торговлю с Советским Союзом661. Так что представление о том, что Москва просто водила немцев за нос, а сама втихаря занималась промышленным шпионажем и воровала военные идеи, не соответствует действительности. Советский Союз был заинтересован в экономических отношениях не меньше, чем Германия, если не больше. А его неуступчивость в ходе переговоров с Берлином скорее свидетельствовала о безвыходном положении, нежели о чем-либо другом.

Вдобавок возникли новые точки трения на общей теперь границе нацистской Германии и Советского Союза. Как признавался в сентябре 1939 года советский посол в Лондоне виконту Галифаксу, военные успехи Германии оказались «большой неожиданностью» для СССР, который теперь весьма обеспокоен перспективой иметь своим ближайшим соседом «могущественную и победоносную Германию»662. Одним из предметов спора стала так называемая Литовская полоса – небольшая часть территории вдоль реки Шешупе на юге Литвы. Если бы она не оказалась прямо на линии разлома между двумя тоталитарными государствами-соперниками, едва ли кто-либо вообще узнал бы о ее существовании. Однако, несмотря на то, что по условиям Договора о дружбе и границе, подписанного в сентябре 1939 года, эта полоса земли отходила Германии, летом следующего года ее целиком аннексировал Советский Союз – как и всю остальную Литву. Когда немцы затронули этот вопрос в ходе последующих переговоров, Москва предложила задним числом купить эту территорию за 16 миллионов рейхсмарок. В ответ на это Берлин предложил встречную цену – 54 миллиона рейхсмарок, – которую Москва, разумеется, отвергла. Видя, что переговоры по данному вопросу явно скатились до препирательств, Риббентроп попытался вывести его за рамки общего переговорного процесса, однако перебранка все равно продолжалась, попутно отравляя и без того напряженные отношения между странами663.

Но к еще большим раздорам привела склока, разразившаяся из-за Бессарабии и Северной Буковины. Оккупировав летом 1940 года эти территории, СССР вызвал большое беспокойство в Германии. Хотя в 1939 году Москва и Берлин договорились о том, что Бессарабия перейдет в «сферу интересов» СССР, когда Сталин летом следующего года решил наконец прибрать к рукам эти земли, его приспешники прихватили заодно соседнюю Буковину – о переходе которой под власть Москвы в пакте ничего не говорилось – в качестве «компенсации» за потерю Советским Союзом территорий, захваченных Румынией в 1918 году664.

Сталиным двигали сложные мотивы. Россия претендовала на Бессарабию очень давно – со времен Крымской войны и даже дольше, – и аннексия этой территории обеспечивала жизненно важной глубиной обороны Одессу и ее порт, находившийся всего в сорока километрах от прежней границы с Румынией. Но за действиями Сталина просматривался и более важный мотив – стремление расширить советское влияние дальше на Балканы, а в идеале (и тут заметны отголоски «восточного вопроса», не дававшего покоя России в XIX веке) – установить контроль Москвы над Босфором и Дарданеллами, без которых Черное море оставалось, в каком-то смысле, всего лишь советским озером665.

Однако столь честолюбивые замыслы явно шли вразрез с желанием Гитлера сохранить Балканы – и в особенности Румынию – в качестве собственного экономического и стратегического глубокого тыла. Два года спустя Гитлер признался финскому государственному деятелю, маршалу Маннергейму, в том, что «всегда боялся, что Россия нападет на Румынию поздней осенью 1940 года… и захватит нефтяные скважины». Если бы это произошло, по его словам, Германия «оказалась бы беспомощна» – без румынской нефти она «не смогла бы воевать»666. Но, помимо этого, шаг Сталина, двинувшегося к Балканам, вызывал и более общую стратегическую озабоченность: в Берлине его истолковали как тревожный натиск на запад, ставящий под вопрос гегемонию Германии на европейском континенте.

Поэтому, хотя Берлин в принципе и не возражал против передачи СССР румынских областей – напротив, он даже настоятельно порекомендовал правительству в Бухаресте исполнить советские требования, – он все же счел нужным предъявить своему союзнику протест. В конце июня Риббентроп написал длинный меморандум Молотову, который затем передал через Шуленбурга, и напомнил ему о том, что Германия «придерживается московских соглашений», однако отметил, что советские претензии на Буковину – это «нечто новое». Переход Буковины под контроль СССР ставит ряд проблем, так как там проживают этнические немцы (пояснил Риббентроп), а еще эта область находится довольно близко к другим румынским областям, представляющим «очень важный экономический интерес» для Германии, а потому Германия «чрезвычайно заинтересована в том, чтобы эти районы не превратились в театр военных действий». Поскольку в Берлине заговорили о том, что Москва переступает границы, обозначенные в пакте 1939 года, и в одностороннем порядке завладевает территориями, не входящими в число упомянутых в договоре «сфер влияния», то меморандум Риббентропа можно расценивать как своего рода предупредительный выстрел667.

Однако шаг на юг, сделанный Сталиным, остался без каких-либо последствий, и хотя Берлин фактически закрыл на него глаза, тревожный звонок все же прозвенел. У Гитлера окрепла решимость установить над всем регионом собственный контроль. И вскоре последовала довольно некрасивая драка за Балканы, в ходе которой Румыния и Болгария превратились из суверенных государств в отчаявшихся сателлитов и просителей.

Первой сломалась Румыния. После того как Сталин аннексировал Бессарабию и Северную Буковину, правительство в Бухаресте отказалось от своей прежней политики шаткого нейтралитета и стало активно искать союза с Германией. Румыния дезавуировала англо-французскую гарантию 1939 года, вышла из Лиги Наций и, наконец, в середине июля 1940 года объявила о своем желании примкнуть к странам Оси. Однако таких знаков уважения оказалось недостаточно, чтобы спасти ее от соседей: Болгария и Венгрия предъявили ей территориальные претензии – на Южную Добруджу и Трансильванию, соответственно, – и по решению арбитража с участием Германии и Италии эти претензии были удовлетворены. Правительство короля Кароля неизбежно распалось, а сам король отправился в изгнание. Это положило начало напряженному союзу между прогерманским генералом Ионом Антонеску, провозгласившим себя кондукэтором, и доморощенными фанатиками румынского фашистского движения – «Железной гвардией». В итоге Румыния, лишившаяся своих спорных территорий и раздираемая политическими волнениями, окончательно втянулась в орбиту Германии. Очередь была за Болгарией.


К концу лета 1940 года германо-советские отношения заметно испортились. В стратегическом смысле две страны двигались встречным курсом. Если еще в конце 1939 года они были нацелены на сотрудничество, то с тех пор многое изменилось, и дело шло к конфронтации. Каждая из сторон все больше подозревала другую в нечестных намерениях. Пожалуй, весьма типично довольно резкое заключение НКВД, сделанное в 1940 году по случаю первой годовщины подписания пакта: «Упоенное победой, германское правительство совместно с итальянским и без ведома правительства СССР, нарушая соглашение 23.8.1939 года, решает судьбу балканских народов»668. И ирония, и источник проблемы состояли в том, что Берлин мог бы с той же степенью справедливости обвинить Москву ровно в том же.

В экономике отношения тоже расшатывались. Несмотря на довольно весомые преимущества, которые получили обе стороны в течение предыдущего года, и Москва, и Берлин ощущали разочарование. Немцы злились из-за того, что связи с Москвой не приносили ожидавшихся обильных плодов, и хорошо понимали, что другие источники – например, оккупированная Франция или Румыния – на поверку оказались куда щедрее, чем СССР. А советская сторона сознавала, что ее отношения с Германией, до сей поры в лучшем случае беспокойные, нуждаются в перенастройке: необходимо было осмыслить огромные перемены, которые привнес военный год. Сложности с торговлей, которую обе стороны рассматривали как важную составляющую политического соглашения, сделались всего лишь индикатором более серьезных проблем.

Даже с бывшим «Лютцовом», мрачным символом связи двух стран, дело обстояло плохо. В конце сентября 1940 года, хотя корабль был готов лишь на две трети и пришвартован на стоянке в Ленинграде, его официально включили в состав Красного флота и переименовали в «Петропавловск» – в память о победе русских над британцами и французами при обороне Петропавловского порта во время Крымской войны. Однако, отражая в миниатюре более масштабные проблемы, попытка сотрудничества между немецким и советским экипажами на борту крейсера, можно считать, провалилась: бесконечные препирательства фактически парализовали работу над оснащением судна и не дали довести ее до конца. Например, советский экипаж требовал, чтобы инструктаж проводился на русском языке, а офицеров-специалистов отправили бы на обучение в Германию. Еще советская сторона потребовала, чтобы группе краснофлотцев разрешили пройти службу на борту «Адмирала Хиппера»669. Неудивительно, что власти Германии ответили на это отказом. Затем, в октябре 1940 года, в советской газете «Известия» появилась статья, рассказывавшая об истории нескольких советских военных кораблей, в том числе и «Петропавловска», – и там ни словом не упоминалось о его германском происхождении670. Циник, пожалуй, предположил бы, что из истории уже готовятся вымарать память о нацистско-советском пакте.

В таких обстоятельствах Риббентроп, как один из творцов нацистского-советского альянса, естественно, предпринял попытку оживить незадавшийся союз. В середине октября он изложил беспокоившие его вопросы в письме, адресованном лично Сталину, и предложил пригласить Молотова в Берлин для переговоров, чтобы сообща подготовиться к пересмотру пакта, а именно новому «разграничению взаимных сфер влияния»671. Сталин явно испытал облегчение, увидев это приглашение, которое помогло бы покончить с несколькими непрекращающимися ссорами. Он ответил согласием, надеясь, что новые переговоры приведут к улучшению отношений между двумя странами672.

Тем временем Молотова основательно проинструктировали. Главная его задача состояла не в том, чтобы обязательно подписать какое-то соглашение (берлинскую встречу Москва рассматривала лишь как открытие нового раунда переговоров), а в том, чтобы угадать «истинные намерения» Германии и возможную роль, которую Берлин готовит для СССР в своей «Новой Европе». Кроме того, ему поручалось выяснить, как Гитлер представляет себе сферы влияния обеих стран в Европе и на Ближнем и Среднем Востоке. Но, что самое главное, Молотов должен был выразить неудовольствие Москвы в связи с событиями в Румынии и обеспокоенность по поводу безопасности на Балканах вообще. «Главной темой переговоров», заявил ему Сталин, нужно сделать Болгарию, которая, «по соглашению с Германией и Италией, должна отойти в сферу интересов СССР – на том же основании, на каком Германия с Италией отнесли Румынию к сфере своих интересов»673.

Было ясно, что близятся довольно жесткие переговоры. Но, что важнее всего, распоряжения, отданные Сталиным Молотову, все еще свидетельствовали о сохранении прежнего курса: стратегических целей Советского Союза они собирались добиваться в сотрудничестве с нацистской Германией. Сколько бы обе стороны ни поносили и ни бесчестили друг друга, по-видимому, нацистско-советский пакт еще представлялся выгодным – по крайней мере с точки зрения Москвы.


Глава 5 Грубые, неловкие заигрывания | Дьявольский союз. Пакт Гитлера – Сталина, 1939–1941 | Глава 7 Товарищ Каменная Задница в логове фашистского зверя