home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7

Товарищ Каменная Задница в логове фашистского зверя

Погода в день приезда Молотова в Берлин не предвещала ничего хорошего. Гитлеровская столица встретила советского наркома свинцовыми небесами и настырным дождем. Впрочем, если не считать неприветливой погоды, прием его ждал достаточно теплый: платформы и билетный зал большого Анхальтского вокзала были украшены советскими флагами и букетами красных и розовых цветов. Группа встречавших его людей тоже была примечательна: рядом со станцией, прямо под дождем, в безупречной неподвижности замер по стойке «смирно» почетный караул из солдат вермахта, а под навесом на платформе столпились важные нацистские государственные деятели и военные, в числе которых были Риббентроп и фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник Верховного командования вермахта. Их форменные серые шинели на алой подкладке были наглухо застегнуты, чтобы не пропускать ноябрьский холод.

Молотов провел довольно много времени в пути, хотя ехал с большим комфортом. Он выехал с Белорусского вокзала в Москве тремя вечерами ранее на спецпоезде с вагонами «западноевропейского образца», с пистолетом в кармане и в сопровождении шестидесяти с лишним людей, в том числе шестнадцати охранников, врача и трех личных слуг674. Пока поезд ехал по западной части Советского Союза и недавно аннексированной Литве, у Молотова было достаточно времени, чтобы поразмыслить о своем поручении: узнать стратегические намерения Германии и, если получится, договориться о доработке нацистско-советского пакта.

Если Молотову поначалу и казалось, что это легкая задача, небольшой инцидент в Эйдткунене на германо-советской границе в Восточной Пруссии наверняка напомнил ему о весьма ощутимых трениях, возникших между нацистской Германией и Советским Союзом. Этот городок находился на крайнем восточном конце германской железнодорожной системы, и там пассажиры, ехавшие с востока, должны были пересаживаться на другой поезд – с подвеской колес, соответствующей стандартной для Европы ширине рельсовой колеи. Однако в чрезвычайно накаленной атмосфере 1940 года, когда две главные тоталитарные державы Европы отчаянно соперничали между собой за превосходство, даже такое будничное событие, как железнодорожная пересадка, приобретало политический смысл. Немецкий дипломат Густав Хильгер обнаружил это еще в начале поездки. Он выехал из Москвы в Берлин в качестве посредника и переводчика в составе группы, сопровождавшей Молотова, и попросил одного из ее старших представителей, заместителя наркома НКВД Всеволода Меркулова, напомнить ему, где будет пересадка. Ответ Меркулова озадачил переводчика: «Пересадка будет в том месте, которое назначит Совет народных комиссаров». Хильгер попытался возразить, что место, где меняется ширина рельсовых путей, не под силу перенести куда-либо даже товарищу Молотову, но спорить было бесполезно. В конце концов он просто утешил себя мыслью, что не стоит придавать этому слишком большое значение: в Советском Союзе «излишняя скрытность и глупая субординация» порой доходят до полного абсурда675.

Как только поезд Молотова прибыл в Эйдткунен, произошел другой инцидент, который хорошо высветил имевшиеся политические трения. Переводчик Валентин Бережков проснулся от каких-то криков на платформе и выбежал из вагона, чтобы посмотреть, что происходит. Он начал переводить то, что пытались втолковать друг другу немецкий чиновник и начальник советского поезда. Чиновник требовал, чтобы вся советская делегация пересела в другие вагоны – в соответствии с правилами, – а машинист твердил, что ему велено довезти состав до самого Берлина. Хотя техническая проблема уже была устранена – тележки уже заменили, – чиновник стоял на своем: габариты советских вагонов слишком велики для проезда по стандартной немецкой колее. Позже Бережков писал в своих мемуарах: «После долгих препирательств и замеров было решено прицепить к нашему составу два немецких салон-вагона. Немецкие вагоны оказались весьма комфортабельными: одноместные спальные купе, ресторан с отличным баром, радиофицированные салоны. Не были забыты даже букеты свежих роз». Впрочем, Бережков не преминул кисло добавить: «Но разумеется, не забота о нашем удобстве руководила гитлеровцами, когда они так упорно настаивали на своем. Несомненно, этот состав располагал не только пивным баром, но и специальной аппаратурой для подслушивания»676.

Была ли истинной эта догадка или нет, поезд Молотова продолжал мчаться к Берлину и прибыл в столицу Германии 12 ноября в 23.05. Там Молотов вместе с ближайшими из сопровождавших его лиц вышли на переполненную платформу Анхальтского вокзала. В своих советских костюмах и мягких фетровых шляпах они смотрелись несуразно среди множества людей в военной форме – словно группа провинциальных бухгалтеров, которые ошиблись станцией. Риббентроп, встречавший делегацию, произнес короткую приветственную речь. Затем гостей начали представлять германским сановникам, и Молотов перед каждым забавно приподнимал шляпу. Потом, пройдя через набитый людьми зал билетных касс, делегация вышла к почетному караулу, а военный оркестр между тем заиграл прусский «Презентационный марш» (советский гимн – «Интернационал» решили не играть, потому что опасались, что некоторые берлинцы из числа сочувствующих начнут подпевать)677.

Несмотря на церемонную встречу, в целом Молотова принимали довольно тихо. Геббельс в своем дневнике отозвался об этом с нетипичной для него лаконичностью, написав, что принимали гостя «прохладно»678. То ли пыл берлинцев остудила плохая погода, то ли нацистские власти не желали, чтобы горожане размахивали серпом и молотом, – в любом случае проявления гостеприимства ограничились самым минимумом: нигде не появлялись организованные толпы, и нигде, кроме здания самого Анхальтского вокзала, не висели советские флаги. Переводчик Пауль Шмидт сразу отметил разницу между приездом Молотова и визитами других государственных деятелей. Он писал, что в самом сердце столицы – на Via Spontana, по его ироничному выражению, – стояло гробовое молчание, тогда как обычно во время подобных визитов на улицах толпились «простые берлинцы» (на самом деле согнанные туда партийными функционерами), выкрикивали приветствия и размахивали флагами679. Кроме того, высказывалось предположение, что Геббельс отверг идею Риббентропа выставить второй почетный караул штурмовиков для встречи советского наркома680. Даже в кинохронике это событие освещалось минимально, заняв всего две минуты в выпуске той недели; удивительно, но посетители французских кинотеатров узнали о визите Молотова больше, чем немецкие кинозрители681. Разница между этой скромной встречей и тщательно продуманным приемом, какой через полгода устроили министру иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока, очень наглядная.

Позже сам Молотов уверял, что мало что помнит о своем приезде в Берлин682, и уж тем более о том, не задели ли его тогда столь скудные знаки внимания. Но после того, как делегацию провезли от вокзала «по немноголюдным улицам»683 германской столицы, его наверняка приободрил вид дворца Бельвю – «гостевого дома», предназначенного для высокопоставленных гостей Третьего рейха. Впрочем, это не была обычная гостиница. Дворец Бельвю был построен в 1786 году как летняя резиденция принца Августа Фердинанда Прусского. Это изящное неоклассическое здание, находившееся в центре Берлина, между Тиргартеном и берегом реки Шпрее, незадолго до того подверглось реконструкции (обошедшейся в 14 миллионов рейхсмарок): его расширил архитектор Пауль Баумгартен, среди прочих работ которого числится вилла Мину на озере Ванзе – та самая, где в 1942 году проходила печально знаменитая Ванзейская конференция. Красиво отделанный дворец состоял из основного здания и трех перпендикулярных ему флигелей. Всего в нем насчитывалось более ста тридцати комнат – в том числе четыре отдельные роскошные квартиры, а также гостевые спальни, конференц-залы и канцелярии. Внутреннее убранство не уступало внешнему: помещения украшали бесчисленные картины, гобелены, скульптуры и предметы мебели, главным образом из собрания бывшего дипломата Виллибальда фон Дирксена. Там были даже работы Тициана и Тинторетто684. Все это производило огромное впечатление на гостей, как о том свидетельствовал Валентин Бережков:


К подъезду вела длинная аллея, обсаженная липами. Парадные залы поражали помпезностью. По всем комнатам разливался тонкий аромат роз – в каждом углу в высоких фарфоровых вазах стояли огромные букеты. Стены украшали гобелены и картины в тяжелых золотых рамах. В вычурных горках красовались статуэтки и посуда из тонкого фарфора… Старинная мебель, лакеи и официанты в расшитых золотом ливреях – все это настраивало на торжественный лад685.


Разместив советских гостей, хозяева предложили им обильный завтрак. «Официанты в белых перчатках стали неторопливо разносить закуску, вина, кофе, сладкое. Всем заправлял высокий седой метрдотель, грудь которого украшала тяжелая золотая цепь с огромной медалью. Он не произносил ни слова, а как бы дирижировал официантами едва заметным жестом или взглядом». Потом Молотов и другие делегаты снова сели в черные лимузины «мерседес» и поехали на Вильгельмштрассе на первый раунд переговоров. «Здесь публики было побольше. В некоторых местах берлинцы заполнили весь тротуар… Кое-кто несмело махал рукой»686.


Даже тем, кто уже привык к внезапным политическим вывертам предыдущего года, наверняка показался каким-то странным миражом приезд советского наркома в Берлин для переговоров с Гитлером. И все же эта встреча, сколь бы невероятной она ни представлялась, вовсе не была химерой. Ее устроили по трезвым политическим соображениям: чтобы подправить испортившиеся отношения между Берлином и Москвой и провести переговоры о перезаключении нацистско-советского пакта.

Риббентроп в письме Сталину, написанном месяцем ранее с целью повторить свое приглашение Молотову, выражал надежду на то, что отношения с Советским Союзом удастся установить «на более широкой основе» путем «демаркации» взаимных интересов обеих стран687. За нейтральным тоном письма скрывалось беспокойство, которое испытывал его автор. У Берлина вызывал все большее раздражение его советский партнер: экономические отношения не привели к желаемому изобилию сырья, а Сталин продемонстрировал, что у него имеются свои виды на Европу, аннексировав территории за пределами черты, намеченной в августе 1939 года. С точки зрения Берлина, пришло время потолковать с Москвой и подвести определенные итоги.

Молотов же не чувствовал, что должен немцам хоть что-то. Разделяя господствовавшие в СССР взгляды, он явился в Берлин не как проситель или младший компаньон: напротив, он собирался вести переговоры с позиции силы. По его мнению, Советский Союз находился в очень выгодном положении. Он расширил свою территорию и улучшил свое экономическое состояние, и, пока его соперники воевали между собой на западе Европы, сам он наслаждался миром. Как отмечал поздней осенью 1940 года член Политбюро Андрей Жданов, англо-германская война предоставила СССР возможность беспрепятственно «заниматься своими делами»688. Молотов, как и многие его московские соратники, считал, что пока Германия ведет военные действия на западе, она едва ли в состоянии диктовать какие-либо правила своему восточному партнеру. Понятно было, что переговоры предстоят нелегкие.

Первая встреча прошла в здании министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе689. Там Риббентроп и Молотов, а также их переводчики и заместитель Молотова Владимир Деканозов уселись за небольшой круглый стол и начали переговоры. Риббентроп из кожи вон лез, стараясь угодить гостям: по утверждению Шмидта, он вдруг сделался таким улыбчивым и предупредительным, что его постоянные политические партнеры, наверное, «в изумлении вытаращили бы на него глаза». Молотов же сохранял свою всегдашнюю непрошибаемость. Он давно слыл очень жестким переговорщиком, для которого просто не существовало таких понятий, как доброжелательность или вежливость. Не размениваясь на лишние слова, он почти всегда держал «морду кирпичом»690. Недаром за ним закрепилось прозвище «Каменная задница».

Последовавшее обсуждение наверняка напомнило Молотову бесконечные заседания в Кремле. Риббентроп, заговорив «слишком громким голосом», пустился в разглагольствования. Как человек, никогда не устававший слушать самого себя, гитлеровский министр разразился длинным монологом о том, что уже «ни одна страна на земле не сможет отменить того факта, что Англия разбита», и остается лишь подождать, когда она сама «наконец признает свое поражение». Германия, заявил он, «чрезвычайно сильна», она столь «всецело утвердила господство над своей частью Европы», что страны Оси думают теперь уже не о том, как им победить в войне, а «о том, как поскорее покончить с войной, в которой уже есть победитель».

Поскольку Риббентроп явно полагал, что война уже практически окончена, он плавно перешел к вопросу о том, как делить добычу – территории Британской и Французской империй, которые вот-вот перестанут существовать. Вторя голосу хозяина, он заявил, что пришло время шире очертить границы «сфер влияния» между Советским Союзом, Германией, Италией и Японией. Молотова должна была заинтриговать уже эта фраза, но наверняка еще больше его озадачило продолжение. Благоразумная политика, заявил Риббентроп, будет состоять в том, чтобы каждая из этих держав осуществляла экспансию к югу, тем самым избегая возможного конфликта друг с другом. Так, Италия уже расширяет свою территорию, занимая земли к югу от Средиземного моря в Северной и Восточной Африке, Япония тоже рвется на юг – в Южно-Китайское море и западную часть Тихого океана, а Германия, разграничив сферы интересов с СССР, намерена искать себе Lebensraum[16] в Центральной Африке. А что, если Советскому Союзу, размышлял вслух Риббентроп, тоже «обратить взоры на юг» и поискать там себе «естественный выход в открытое море», который ему жизненно необходим? Тут Молотов, на секунду оторопев, прервал словоизлияние Риббентропа и поинтересовался, какое именно море тот имеет в виду. Разразившись очередной тирадой о преимуществах нацистско-советского пакта, рейхсминистр ответил, что, «в конце концов, быть может, Россия проложит себе самый успешный выход к морю, если начнет двигаться в сторону Персидского залива и Аравийского моря»691. На это Молотов ничего не ответил и продолжал смотреть на Риббентропа с прежним непроницаемым выражением лица.

Риббентроп, ничуть не смутившись, продолжал свой монолог. Теперь он ненадолго уклонился в сторону, пустившись в довольно беспорядочные рассуждения о Турции, зная, что эта тема близка советским сердцам. Как бы суля подачку Москве, он заявил, что следует заново открыть «вопрос о Проливах», проведя при участии стран Оси пересмотр Конвенции Монтрё 1936 года, регулировавшей проход военных и гражданских судов через Босфор и Дарданеллы и признававшей суверенитет Турции над обоими проливами. Молотов по-прежнему упорно молчал. Риббентроп завершил свое отступление легкомысленным резюме: высказал манящую идею о том, что СССР мог бы как-то примкнуть к Тройственному пакту, и намекнул на целесообразность очередного своего приезда в Москву для дальнейшего обсуждения дел. Впрочем, что показательно, он не стал выдвигать никаких конкретных предложений, ограничившись лишь приблизительным очерчиванием «идей, которые находятся на примете у фюрера» и у него самого692.

В ответной речи Молотов был столь же лаконичен, сколь Риббентроп говорлив. Он согласился с тем, что обмен идеями «может быть полезен», и попросил прояснить два момента: каковы смысл и цель Тройственного пакта и что конкретно означает фраза «великая восточноазиатская сфера», которая звучала в предварительных беседах. Вопросы были очень дельные. Однако Риббентроп уклонился от прямых ответов. Он признал, что понятие великой восточноазиатской сферы и для него самого «является чем-то новым» и у него «нет четкого определения». Так что здесь он не смог ничего разъяснить – лишь не очень убедительно заверил наркома в том, что это «не имеет никакого отношения к жизненно важным сферам влияния России». Если бы Риббентроп взялся разъяснить суть Тройственного пакта, ему бы сделалось совсем неловко. Хотя этот пакт – всего двумя неделями ранее подписанный в Берлине Германией, Италией и Японией – и не был откровенно антисоветским, он тем не менее вырос из Антикоминтерновского пакта 1936 года, а вот тот действительно был направлен прямо против Москвы. В новом соглашении три государства выражали намерение учредить и поддерживать в Европе и Восточной Азии «новый порядок», который станет опорой для «Оси». Пожалуй, неудивительно, что Риббентроп предпочел выкрутиться из неловкого положения, предложив советским гостям устроить перерыв для позднего завтрака693.

Риббентроп проговорил примерно час, Молотов задал за это время всего три коротких вопроса, а Деканозов и вовсе не проронил ни слова. По мнению Пауля Шмидта, Молотов «держал порох сухим» и берег силы для главного события – беседы с Гитлером, запланированной на тот же день694. Впрочем, может быть, он просто понимал, что разговаривать нужно не с обезьяной, а с шарманщиком.

После завтрака Молотову наконец представилась эта возможность. Его привезли на автомобиле в мрачный внутренний двор нового неоклассического здания рейхсканцелярии. У дверей стояли часовые из «Лейбштандарта СС». Гостей повели по просторному вестибюлю, отделанному гладким мрамором, а затем «по анфиладе комнат без окон», где «вдоль стен шпалерами стояли люди в разнообразной форме». Бережков заподозрил, что их нарочно ведут «дальним путем, чтобы произвести впечатление всем этим декорумом». Когда их наконец подвели к двери кабинета Гитлера, была разыграна заключительная сцена политического спектакля:


Два высоких, перетянутых в талии ремнями белокурых эсэсовца в черной форме с черепами на фуражках щелкнули каблуками и хорошо отработанным жестом распахнули высокие, уходящие почти под потолок двери. Затем, став спиной к косяку двери и подняв правую руку, они как бы образовали живую арку, под которой мы должны были пройти в кабинет Гитлера – огромное помещение, походившее скорее на банкетный зал, чем на кабинет695.


Гитлер, сидевший за столом, вначале молча смотрел на посетителей, а потом поднялся поприветствовать их и, как вспоминал Бережков, «быстрыми мелкими шагами вышел на середину комнаты. Здесь он остановился, поднял руку в фашистском салюте, как-то неестественно загнув при этом ладонь». Затем фюрер, «не произнося по-прежнему ни слова, подошел к нам вплотную, поздоровался со всеми за руку. Его холодная влажная ладонь напоминала прикосновение лягушки. Здороваясь, он как бы сверлил каждого буравчиками лихорадочно горевших зрачков»696. Как вспоминал позднее один человек из окружения фюрера, такая у Гитлера была привычка: он некоторое время молча смотрел в глаза людям, с которыми встречался впервые, проверяя таким образом их выдержку697. Судя по рассказу Бережкова, Гитлер, видимо, испытал свой любимый метод и на советских гостях. Однако Молотова это, похоже, ничуть не проняло, и позже он лишь отмечал, что Гитлер принял их «удивительно любезно и дружелюбно»698.

После того как с обычными формальностями было покончено, небольшую группу советских делегатов, к которым снова присоединились Риббентроп, Шмидт и Хильгер, усадили в кресла в одном из концов кабинета. И вновь беседа началась с монолога. Гитлер заявил, что намеревается поддерживать «мирное сотрудничество» между Советским Союзом и Германией, и подчеркнул, что обе страны уже получили «существенную выгоду» от своей связи. Однако, добавил он – явно намекая на возникшие трения, – ни одна из стран не вправе ожидать, что все преимущества их взаимоотношений достанутся ей одной, и в ходе войны Германии приходилось реагировать на события и «проникать на территории, удаленные от нее и не представляющие для нее ни политического, ни экономического интереса». Поэтому уже сейчас нужно подумать о послевоенном устройстве Европы, «так чтобы хотя бы в обозримом будущем не могли вспыхнуть новые конфликты». С этой целью Гитлер коротко обрисовал позиции Германии, особо подчеркнув ее потребности в Lebensraum, в приобретении новых колоний в Центральной Африке и в некоторых видах сырья – поставки которых должны обеспечиваться «при любых обстоятельствах», – и, наконец, напомнил, что Германия ни в коем случае не допустит, чтобы неназванные «враждебные государства» создавали военные базы в «некоторых зонах»699.

Тут наконец Молотов решил, что пора как-то реагировать на этот долгий перечень туманных высказываний. Он с готовностью согласился со многим из того, о чем Гитлер говорил до сих пор, в частности с тем, что Германии и Советскому Союзу следует «держаться вместе», и поддакнул хозяину в том, что «недопустимо и несправедливо», что «какая-то Англия, какие-то острова несчастные владеют половиной мира»700. Однако ему хотелось бы большей конкретики; как вспоминал Шмидт, «он хотел расставить все точки над i»701. Перехватив инициативу, Молотов вкратце перечислил те преимущества, которые обе стороны извлекли из германо-советского соглашения, а затем перешел к самому главному, ради чего и приехал. Первым делом он спросил у Гитлера, соблюдаются ли до сих пор условия пакта в отношении Финляндии? Ведь туда направлены германские войска. Не дав Гитлеру времени ответить, он сразу же задал следующий вопрос: в чем смысл Тройственного пакта? И какую роль получит в нем СССР? И как насчет советских интересов на Балканах и в Причерноморье? Советскому правительству, заявил Молотов, хотелось бы точно знать, что будет представлять собой «новый порядок», который Гитлер собирается установить в Европе, и каковы будут границы так называемой великой восточноазиатской сферы702. По словам Шмидта, «он осыпал Гитлера градом вопросов. При мне с ним так не говорил еще ни один иностранный посетитель»703.

Гитлер опешил. По свидетельству Бережкова, «эти вопросы подействовали на Гитлера как холодный душ… фюреру не удалось скрыть растерянности». А вот по словам Шмидта, Гитлер был «сама кротость и любезность»: переводчик одобрительно отметил, что фюрер не стал «подскакивать и мчаться к двери», как он часто делал раньше во время трудных переговоров704. Похоже, Гитлер действительно довольно спокойно объяснил суть Тройственного пакта, подчеркнул важность сотрудничества с Советским Союзом и заверил Молотова в том, что СССР «ни в коем случае… не поставят перед свершившимся фактом». Хотя этим он ненадолго смягчил Молотова, тот все равно невозмутимо повторил свои вопросы, потребовал новых подробностей и заявил, что разные моменты необходимо «определять точнее». Тут Гитлер, похоже, решил, что с него довольно. Он поглядел на часы и закрыл заседание, «сославшись на возможность воздушного налета» и предложив перенести переговоры на следующий день705. Так уже в первый день, проведенный в столице Германии, Молотову пришлось просидеть на переговорах несколько часов, а он пока ни на йоту не приблизился к обсуждению нового соглашения с хозяевами. Скорее, обе стороны гнули каждая свою линию.

В тот же вечер начало сказываться переутомление. Молотов и сопровождавшие его помощники вернулись во дворец Бельвю, чтобы отправить Сталину телеграмму с кратким изложением всего, что происходило в течение дня. Бережков, выполняя работу, входившую в обязанности переводчика, собирался расшифровать заметки из своего блокнота и уже начал было диктовать их машинистке, как вдруг на пороге появился Молотов и выкрикнул: «Вы что, н-н-ничего не соображаете? Сколько страниц в-в-вы уже продиктовали?» (Нервничая, он сильно заикался.) Выдернув еще чистую страницу из пишущей машинки, Молотов уже спокойнее сказал: «Ваше счастье. Представляете, сколько ушей хотело бы услышать, о чем мы с Гитлером говорили с глазу на глаз?» Он боялся, что все помещения в Бельвю напичканы «микрофонами с проводами». Поэтому Бережков удалился вместе с Молотовым в спальню, отведенную наркому, и там они работали над расшифровкой заметок в гробовом молчании, передавая друг другу листки для сверки. Бережков понял, что еще дешево отделался. В те времена расстреливали и за меньшие оплошности706.

После того как телеграмма Сталину была отослана, Молотов поехал в отель «Кайзерхоф», расположенный неподалеку от канцелярии Гитлера, где Риббентроп устроил для него небольшой прием. Хотя в целом мероприятие прошло в дружеской обстановке, политические разногласия между двумя сторонами вскоре дали о себе знать и в другой плоскости. Если верить позднейшим воспоминаниям Молотова, он весь вечер мучил несчастного Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера в НДСАП, вопросами об устройстве нацистской партии. «Есть ли у вас программа партии? – спрашивал он. – Как это – партия без программы? Есть ли у вас устав партии?» – донимал он собеседника, хотя сам же говорил, что знал: у нацистов нет ни того, ни другого. Молотов не унимался и продолжал «подкалывать» секретаря НДСАП: «А есть ли у вас конституция?»707 Похоже, Гесс никак не ожидал, что подвергнется суровому советскому допросу.

Гитлеру тоже досталось. Как вспоминал спустя годы Молотов, фюрер сразу заявил о своих пуританских привычках в еде. «Он говорит: «Идет война, я сейчас кофе не пью, потому что мой народ не пьет кофе. Мяса не ем, только вегетарианскую пищу, не курю, не пью»». Молотова очень позабавила такая воздержанность. «Я смотрю, со мной кролик сидит, травкой питается». Сам он и не подумал уподобиться в этом хозяину: «Я, разумеется, ни от чего не отказывался»708.

Если у Молотова и поднялось вдруг настроение из-за этих пикировок, по возвращении в Бельвю ему предстояло спуститься на землю. Около полуночи там получили ответную телеграмму Сталина, и тот обрушился на наркома с нещадной критикой. Особенно его разозлило замечание, которое Молотов обронил в беседе с Гитлером, о том, что соглашение 1939 года «исчерпало себя». Сталин опасался, как бы из-за такой формулировки немцы не пришли к выводу, что пакт о ненападении уже выполнил свою задачу, – тогда как в действительности важно было дополнить старое соглашение новыми. Сталин напомнил своему наркому, что нацистско-советский пакт совсем не выдохся – напротив, он остается важной основой советско-германских отношений709.

На следующее утро, за завтраком в рейхсканцелярии, Геббельс впервые внимательно присмотрелся к Молотову и его спутникам. Позже он занес свои наблюдения в дневник. Советский министр иностранных дел, записал он, «производит впечатление умного, прозорливого человека, он очень сдержан… из него почти ничего нельзя вытянуть. Он внимательно слушает – и больше ничего, даже с фюрером». По сути, отметил Геббельс, Молотов – это всего лишь «представитель Сталина, от которого все и зависит». Еще менее лестно отозвался Геббельс о людях, сопровождавших Молотова. «Сплошная посредственность, – так охарактеризовал он его разномастных помощников – советников, переводчиков и сотрудников НКВД, – ни одной крупной фигуры. Они как будто специально подобраны, чтобы подтвердить наши догадки о природе большевистской идеологии». Далее он написал:


Ни с кем из них нельзя разумно поговорить. У них на лицах написан страх друг перед другом и комплекс неполноценности. С ними почти невозможно даже просто поболтать о безобидных пустяках. За всеми следит ГПУ. Это ужасно. В их мире жизнь не стоит тех мучений, которые ее осложняют.


Геббельс вывел из всего этого свои политические заключения: «Наши отношения с Москвой должны строиться исключительно на соображениях целесообразности. Чем больше мы сближаемся политически, тем больше удаляемся друг от друга по духу и по мировоззрению. И это правильно»710.

Несмотря на все яснее обозначавшееся несогласие, встреча, состоявшаяся во второй день, проходила примерно в том же ключе, что и предыдущая: обе стороны говорили, не слушая друг друга, но все обошлось без каких-либо вспышек злости и перебранок. Гитлер отступил от протокола, вернувшись к вопросу, который накануне вечером поднял Молотов. На утверждение Молотова, что Германия нарушила существующие нацистско-советские соглашения, разместив свои войска в Финляндии, Гитлер возразил, что Германия «не преследует там политических интересов» и «выполняет условия соглашения», не оккупируя никакие из территорий, находящихся в пределах советской сферы влияния, чего нельзя сказать, добавил он едко, о русской стороне. Последовали длительные и неубедительные рассуждения, в ходе которых действия Германии в Финляндии противопоставлялись действиям СССР в Буковине, о которой, жалобно напомнил Гитлер, не говорилось «ни слова… в соглашениях»711.

Когда Молотов заявил, что дела в Буковине и тому подобные «не касаются» отношений между двумя странами в целом, Гитлер поддался приступу раздражения. «Если мы ждем каких-либо положительных результатов от германо-русского сотрудничества в будущем, – сказал он, – то советскому правительству следует понять: Германия ведет борьбу не на жизнь, а на смерть и намерена выйти из этой борьбы победительницей». Потому имеется ряд экономических и военных предпосылок, которые необходимы для Германии и «не противоречат соглашениям, подписанным с Россией». Гитлер заверил Молотова: «Если бы Советский Союз находился в сходном положении», Германия «выказала бы сходное понимание русских потребностей». Напомнив о выгоде германо-советского взаимодействия, Гитлер заявил: «Ни одна держава на земле не сможет победить наши две страны», если они будут сражаться бок о бок712.

Молотов согласился с этим утверждением, но, упрямо цепляясь за свою повестку, потребовал разъяснить «финский вопрос» (как он его назвал). Раскритиковав размещение германских войск в Финляндии, он обрушился на немцев с резкими упреками за их действия в том регионе и отмел все возражения Гитлера, уверявшего, что тот «всегда оказывал лишь умеренное влияние» на финнов. Молотов упорно гнул свою линию – он потребовал, чтобы Гитлер недвусмысленно признал, что Финляндия находится в сфере советских интересов и что за Москвой сохраняется та же свобода действий в отношении Хельсинки, какой она располагала в отношении Прибалтики713. Гитлер отвечал уклончиво: заявив, что у Германии не имеется никаких политических видов на этот регион, он несколько раз повторил, что войны в Прибалтике следует избегать любой ценой. Если же война там все-таки вспыхнет, предупредил он, это «серьезно осложнит германо-русские отношения и повлечет непредвиденные последствия»714. Затем Гитлер предложил перейти к рассмотрению более важных вопросов.

Наконец Гитлеру удалось перевести разговор на свою любимую тему – на неизбежный крах Британской империи. «До сих пор меньшинство из 45 миллионов англичан правило 600 миллионами подданных Британской империи», – сказал он. Но скоро он сокрушит это «меньшинство», похвастался Гитлер, и тогда от нее останется «огромное, рассредоточенное по всему миру имущество обанкротившегося хозяина площадью 40 миллионов квадратных километров», и, естественно, это откроет «перспективы мирового масштаба». Поэтому важно уже сейчас решить, какова будет роль СССР в «решении этого вопроса». С этой целью Гитлер предлагал создать «коалицию» из Испании, Франции, Италии, Германии, Японии и СССР для раздела «банкротского имущества» между этими странами715. По воспоминаниям Молотова, Гитлер обнаружил неограниченные амбиции: «Давайте мы мир разделим»716.

Однако Молотова нисколько не сбило с толку изложение столь грандиозных планов, и хотя он согласился с тем, что пора заключить более широкое соглашение между СССР и Германией, в первую очередь ему хотелось «обсудить… проблему поближе к Европе» – Турцию. Часть его задачи на берлинских переговорах состояла в том, чтобы выразить давнюю обеспокоенность Москвы вопросом о проливах, а также обсудить связанные с этим замыслы в отношении Турции и Болгарии. Что бы сказала Германия, спросил Молотов, «если бы Россия выдала Болгарии – как независимой стране, находящейся ближе всего к проливам, гарантию с точно такими же условиями, с какими Германия и Италия выдали гарантию Румынии?». Вначале Гитлер хотел увильнуть от ответа на этот вопрос – просто упомянув, как и Риббентроп днем ранее, о возможном пересмотре Конвенции Монтрё, – но так как нарком не отставал, он вспылил и резко ответил, что ему ничего не известно о желании Болгарии получить такую гарантию717.

Однако Молотов продолжал стоять на своем: он повторил, что у СССР «есть только одна цель» в том регионе, а именно взять под контроль проливы, чтобы не дать врагу напасть со стороны Черного моря, и заявил, что соглашение с Турцией и выдача «гарантии» Болгарии помогли бы «смягчить положение». Устав от банальностей, которые изрекал фюрер, Молотов снова задал вопрос в лоб Гитлеру как «человеку, которому предстоит определять всю германскую политику», какую именно позицию займет Германия в случае, если Советский Союз выдаст гарантию Болгарии. Гитлер опять уклонился от ответа, сказав, что ему нужно посовещаться с Муссолини, так как Болгария представляет для Германии лишь второстепенный интерес. Однако, чуть отступив от темы, он колко добавил, что если бы Германия стала искать дополнительные поводы для пререканий с Советским Союзом, «ей бы не пришлось обращаться к вопросу о проливах»718.

В своих мемуарах Пауль Шмидт, вспоминая о берлинских встречах, не раз прибегал к сравнениям с боксерским поединком. Например, дискуссии Гитлера с Молотовым он называл «основным зачетом», а переговоры, происходившие в тот второй день, – «обменом ударами»; вопросы Молотова сыпались на Гитлера, а тот уворачивался от них, как только мог719. Если продолжить эти метафоры, то, пожалуй, можно сказать, что Гитлера «спас звонок». Хотя Гитлер и попытался в последний раз вывернуть разговор на тему неминуемого распада Британской империи, Молотов не желал больше никуда сворачивать; позже сам бывший нарком вспоминал: «Я стоял на своем. Я его изводил»720. Поэтому Гитлер снова посмотрел на часы и предложил завершить встречу, потому что возможен налет британской авиации. В конце концов, добавил он, «основные вопросы… мы, вероятно, уже достаточно обсудили»721.

Если верить Валентину Бережкову, Гитлер, похоже, не настолько разозлился на Молотова, чтобы напоследок не сказать ему несколько любезностей. Провожая гостя до дверей своего кабинета в рейхсканцелярии, он вдруг сделал удивительное предложение. «Я считаю Сталина выдающейся исторической личностью, – сказал он. – Да и сам льщу себе мыслью, что войду в историю. И естественно, что два таких политических деятеля, как мы, должны встретиться. Я прошу вас, господин Молотов, передать господину Сталину мой привет и мое предложение о такой встрече в недалеком будущем». Говоря это, Гитлер, вероятно, пытался повторить трюк, к которому уже прибегал Риббентроп, – обратиться лично к советскому вождю, чтобы облегчить туго идущие переговоры. Впрочем, может быть, нацистско-советские отношения и вправду пробудили в нем любопытство и желание лично встретиться со Сталиным. Как бы то ни было, Молотов даже не дрогнул. Он просто пообещал, что передаст товарищу Сталину это предложение, распрощался с фюрером и отбыл722.

В тот же вечер Молотов устроил прощальный прием в посольстве СССР на бульваре Унтер-ден-Линден. Это был роскошный ужин, смотревшийся особенно броско на фоне обильного декора царского времени (посольство помещалось в старинном здании, позднее несколько обновлявшемся). Вот как вспоминал об этом Пауль Шмидт: «Под пристальным взглядом Ленина, чей бюст украшал посольство, были разложены лучшие русские угощения – прежде всего икра и водка. Ни один пиршественный стол, накрытый капиталистами или плутократами… не мог бы похвастаться таким внушительным изобилием»723. Несмотря на языковой барьер, атмосфера воцарилась почти праздничная, хозяева и гости пили за здоровье друг друга – почти на русский манер. Но когда Молотов произнес тост в честь своего немецкого коллеги, Риббентроп не успел ответить: начался налет британской авиации, и вечеринку прервал вой сирены. Все гости начали спешно уходить, а Риббентроп отвез Молотова в здание министерства иностранных дел (на Вильгельмштрассе, неподалеку) и вместе с ним спустился в собственный бункер, где можно было продолжить беседу.

Риббентроп предпринял смелую попытку облечь хоть какой-то мякотью совсем безжизненный скелет соглашения, нарисованный Гитлером, и чуть-чуть разъяснить, в чем заключается суть возможной «совместной политики сотрудничества между Германией и Советским Союзом» и как именно ее можно было бы примирить с условиями Тройственного пакта. Он вынул из кармана проект соглашения, который, по его мнению, мог бы лечь в основу дальнейших переговоров. Там, в трех довольно безобидных параграфах, выражалось обоюдное желание установить естественные границы, готовность расширить сотрудничество и привлечь к нему другие страны, а также говорилось об обязательстве уважать сферы влияния партнеров724.

Риббентроп, верный себе, предложил дополнить соглашение даже не одним, а двумя секретными протоколами. В первом из них будут обозначены территориальные устремления четырех держав. Намерения Японии еще предстоит выяснить, но, по словам Риббентропа, для Германии главный интерес представляет Центральная Африка, для Италии – Северная и Северо-Восточная Африка, а Советскому Союзу имеет смысл обратить взоры «в сторону Индийского океана». Во втором протоколе, продолжал Риббентроп, будут признаваться советские интересы в Юго-Восточной Европе: страны, которые подпишут общий договор, обязуются совместными усилиями убедить Турцию, чтобы та согласилась на пересмотр конвенции о статусе проливов в пользу советских интересов725. В заключение Риббентроп предложил созвать министров иностранных дел на конференцию, где они обсудят и решат все вопросы, а также выступил за сближение СССР и Японии, заметив, что последняя стремится достичь «большего взаимопонимания» с Москвой.

Затем он попросил Молотова дать ответ. Вспоминая впоследствии об этом разговоре, сам Риббентроп обрисовал картину дружелюбной заключительной встречи, на которой Молотов заверил его, что обсудит со Сталиным вопрос о присоединении Советского Союза к Тройственному пакту, а Риббентроп пообещал затронуть вопрос германо-советских отношений в беседах с Гитлером, чтобы, по его словам, «найти выход из трудного положения»726. Однако в официальных записях содержится больше подробностей. По-видимому, Молотова порадовала перспектива достичь взаимопонимания с Японией, но он решил не поддаваться на туманные германские обещания разделить сообща «шкуру неубитого медведя» в Британской Индии. Поэтому, отвечая на предложение Риббентропа двинуться на юг, в сторону Индийского океана, Молотов проигнорировал само это предложение, зато перечислил ряд европейских вопросов, в решении которых Советский Союз желал бы принять деятельное участие: черноморские проливы, Болгария, Румыния, Югославия, будущее Польши, шведский нейтралитет, проливы Каттегат и Скагеррак, соединявшиеся с Балтийским морем, и оставшийся неразрешенным «финский вопрос». Риббентроп разволновался и принялся изо всех сил напускать новый туман, причем иногда он оправдывал действия Германии, а иногда заявлял, что ему необходимо проконсультироваться с кем-то еще, прежде чем дать ответ. Однако он все время возвращался к «самому главному вопросу»: «готов ли Советский Союз сотрудничать с нами в великой ликвидации Британской империи?»727

Налет британской авиации на Берлин в тот вечер длился относительно недолго. По словам Черчилля, он был намеренно приурочен ко времени визита Молотова в столицу Германии. «Хотя нас и не пригласили поучаствовать в дискуссии, – шутил позднее британский премьер-министр, – мне не хотелось оставаться совсем уж в стороне от обсуждения»728. Конечно, нельзя исключить, что Черчилль, рассказывая об этом, просто пытается переписать историю так, как ему это выгодно, но в любом случае тот налет действительно начался очень рано – сирены завыли вскоре после половины восьмого вечера, – и целью атаки был избран центр Берлина729.

Поэтому, когда Молотов и Риббентроп рассуждали о будущем переделе мира, находясь за пределами бункера, они не могли не слышать происходившей вокруг какофонии – утробного воя сирен и стрельбы берлинской зенитной артиллерии. На таком звуковом фоне слова Риббентропа, упорно твердившего, что с британцами уже покончено, что Британия «уже проиграла» войну, наверняка казались несколько преждевременными. По словам Сталина, Молотов оборвал похвальбу Риббентропа метким замечанием. Если Британия действительно уже разбита, поинтересовался он, «почему же мы сидим в этом убежище, и чьи это бомбы там падают?»730. Риббентроп прикусил язык – ответить ему было нечего.

На следующее утро, когда Молотов и его свита покидали германскую столицу, на площади перед Анхальтским вокзалом был выставлен тот же почетный караул, что стоял там двумя днями ранее, и тот же самый поезд – с немецкими вагоном-салоном и вагоном-рестораном – испускал пар под огромным станционным навесом из стекла и стали. Однако на сей раз обошлось без фанфар, и проводить советского наркома явился один только Риббентроп731. Это была их последняя встреча.


Хотя отъезд Молотова из Берлина явно ознаменовал некий этап, в последовавшие за этим недели никто, похоже, не осознал, что жребий брошен окончательно. Сам Молотов остался доволен собой и на устроенной по случаю возвращения в Москву вечеринке держался, по словам одного очевидца, «чванливо и надменно»732. У него имелись все основания гордиться собой. Дав отпор немцам, которые изо всех сил уговаривали СССР повернуть к югу, и твердо обозначив круг стратегических интересов СССР в Европе, он в точности выполнил поручение, которое дал ему Сталин. По мнению Москвы, переговоры должны были продолжиться. Встречи в Берлине воспринимались просто как предварительный этап в этом новом процессе.

Гитлер же был настроен куда менее оптимистично. Его все больше раздражал альянс с СССР: время шло, и он явно склонялся к мысли, что связь с Москвой исчерпала себя и пора наконец разделаться с большевиками. Что еще важнее, у него возникало ощущение, что британцы так стойко сопротивляются неспроста – их каким-то образом подбадривает Сталин. Как отмечал в своем дневнике начальник генштаба сухопутных войск вермахта Франц Гальдер, летом того года Гитлера неотступно преследовал вопрос: почему Британия так упорно отказывается от заключения мира, несмотря на явное неравенство сил? Сам Гитлер разгадывал эту загадку так: Черчилль упорствует, потому что «надеется на некие действия со стороны России»733. Поверив в собственную гипотезу, он, естественно, начал придавать первостепенное значение следующему важному вопросу: «как быть» с Советским Союзом? Так, 22 июля генерал Гальдер записал, что Гитлер заявил: «Русский вопрос должен быть решен» и «Нам нужно задуматься об этом». Эту же тему Гитлер вновь затронет 31 июля, выступая перед военачальниками в Бергхофе, и вкратце изложит собравшимся членам командования свои взгляды на основные операции, которые должны привести к «уничтожению могущества России»734.

Традиционно именно это выступление принимается за момент, когда Гитлер принял бесповоротное решение напасть на Советский Союз. Однако этот ориентир весьма условный. В конце концов, как подтвердит любой политик, приказ о разработке операции – отнюдь не то же самое, что неотменимое решение. К тому же, как известно, Гитлер умел ловко приспосабливаться к обстоятельствам и возвысился именно благодаря тому, что реагировал на события, а не вырабатывал заблаговременно какую-то четкую политику, чтобы затем последовательно и упорно за нее цепляться. Кроме того, как отмечал генерал Вальтер Варлимонт, план, за который военные засели после этой встречи с фюрером, поначалу разрабатывался довольно вяло и беспорядочно, так что в итоге не родилось «никакого тщательно продуманного замысла, который послужил бы основой для дальнейших действий»735.

Поэтому разумнее считать июльский приказ Гитлера о подготовке нападения на Советский Союз просто частью многоканальной политики, в рамках которой военная операция выступала запасным вариантом вместо дипломатического подхода, еще не до конца отвергнутого. Конечно, в момент июльской конференции в Бергхофе до саммита с Молотовым оставалось еще больше трех месяцев. И хотя берлинский саммит был созван прежде всего усилиями «восточников»-русофилов из министерства иностранных дел Германии, которые прослышали об усилении воинственного настроя у Гитлера по отношению к Москве и сочли нужным вызвать Молотова в Берлин для снятия напряжения, не следует воображать, что на этих переговорах Гитлер был от начала до конца лицемерен.

Очевидно, что Гитлер все еще продолжал взвешивать разные варианты. За две недели до приезда Молотова он послал письмо, адресованное лично Сталину, надеясь заручиться его помощью в войне против британцев и с этой целью рисуя ему радужную картину будущего совместного дележа имперских территорий. «Если этот план сработает, – записал Гальдер в своем дневнике, – мы могли бы все разом навалиться на Британию»736. «Восточники» из посольства Германии в Москве предлагали свой вариант, о котором следовало поставить в известность верхушку министерства иностранных дел. Как отмечал высокопоставленный чиновник Эрнст фон Вайцзеккер, к идее военного нападения на СССР (хоть она и не была еще утверждена), во всяком случае в ведомстве на Вильгельмштрассе, отнеслись без особого восторга. В конце концов, имелись и другие способы добиться подчинения от Москвы, не в последнюю очередь – политика сдерживания СССР, которая привела бы к его медленному разрушению:


Утверждают, будто без уничтожения России невозможно установить порядок в Европе. Но почему бы просто не дать ей свариться в ее собственном большевистском соку? Пока этой страной управляют бюрократы нынешнего типа, ее стоит бояться гораздо меньше, чем при царях737.


Пока Молотова возили туда-сюда по Берлину в тот дождливый вторник, Гитлер отдавал военным указания рассмотреть все мыслимые стратегические возможности. Показательно, что он написал в коротком параграфе «Россия»: «Политические дискуссии с целью выяснить намерения России на ближайшее время уже начались, но, независимо от исхода этих разговоров, все приготовления к планам похода на Восток, относительно которых уже отдавались устные приказы, будут продолжены»738. Таким образом, разработка планов военной кампании шла своим чередом, а значит, берлинские переговоры являлись частью многоканальных германских усилий нейтрализовать Советский Союз любым способом и сделать Германию бесспорной владычицей всей Европы.

Это становится еще более очевидным, если вспомнить о том, какую сделку предлагали Молотову в Берлине. Гитлер явно хотел вытеснить Советский Союз из Европы, чтобы он впредь не вмешивался в балканские дела, не совался ни к Балтийскому морю, ни к Босфору. Перенаправив СССР далеко на юг, к Индийскому океану и владениям «обанкротившейся» Британии в Индии, Гитлер не только добился бы этой цели, но и впутал бы Советский Союз в конфликт с британцами, тем самым дестабилизировав сам СССР и сделав предполагаемое англо-советское сближение невозможным. В целом это был довольно изобретательный выход из того затруднительного положения, в каком Гитлер, по его собственному мнению, оказался: так он одним ударом убил бы двух зайцев. Следовательно, берлинские переговоры не стоит воспринимать как некий нелепый фарс или дипломатическую обманку, устроенную лишь для того, чтобы скрыть приготовления к войне. Скорее, это был вполне искренний, пускай и циничный, обмен взглядами двух партнеров по договору. А через несколько дней после отъезда Молотова генерал Гальдер отметил в своем дневнике, что «русская операция», по всей видимости, отодвинута на второй план739. Похоже, дипломатическое решение еще представлялось весьма актуальным.

Однако Сталин не собирался идти на такого рода сделку. Как целая череда российских правителей до него, он считал, что Москве следует расширять сферу своего влияния на запад, и его устремления, как выяснилось из бесед с Молотовым, совершенно точно не ограничивались теми землями, которые уже удалось взять под контроль СССР. Когда на последнем раунде переговоров Молотов упомянул о проливах Каттегат и Скагеррак, для рейхсканцелярии это наверняка прозвучало тревожным звонком. Похоже, Москва вовсе не собиралась успокаиваться на возвращении ранее утраченных территорий в Польше и Прибалтике, ее совсем не привлекали туманные посулы далеких земель в британской Индии, и она собиралась прорываться все дальше на запад.

Таким было стратегическое видение ситуации, которое стояло за официальным ответом Сталина на предложение Риббентропа о присоединении Советского Союза к Тройственному пакту. Этот ответ, доставленный Молотовым послу Германии в Москве Шуленбургу вечером 26 ноября, в целом повторял позицию, уже очерченную в Берлине двумя неделями ранее. Советское правительство готово было принять проект договора четырех стран, но только при выполнении четырех условий. Во-первых, Германия должна уйти из Финляндии и признать, что эта страна относится к сфере влияния Советского Союза. Во-вторых, Молотов настаивал на заключении пакта о взаимопомощи между СССР и Болгарией и на создании советских военных баз в относительной близости от Босфора и Дарданелл. В-третьих, Германия должна была признать, что зона Южного Кавказа «в общем направлении Персидского залива» является «центром устремлений» СССР. Наконец, Москва требовала, чтобы Япония отказалась от своих прав на добычу угля и нефти на севере Сахалина. Безусловно, Сталин выставил очень дерзкие условия, продемонстрировав, что Советский Союз не только не отказывается от своих европейских амбиций, но и держит на примете другие территории, не желая уступать их Персии и Японии. В заключение беседы Молотов заявил, что «хотел бы услышать мнение Германии»740. Но так и не дождался его.

Хотя ответ Сталина должен был сигнализировать сторонникам дипломатического решения о постигшей их серьезной неудаче, на этом не все кончилось. Еще в декабре Риббентроп утверждал, что обсуждал с Гитлером советское встречное предложение. Сам он выступал за то, чтобы принять его, аргументируя это тем, что если Сталин присоединится к Тройственному пакту, то у Германии появится прекрасная возможность нейтрализовать США и добиться еще большей изоляции Британии, силой усадив ее за стол переговоров. Шансы на успех, уверял он фюрера, «будут выше, чем после Дюнкерка». По словам Риббентропа, Гитлер не слишком возражал против этой идеи. Хотя его смущали и требование убраться из Финляндии, и желание СССР расширить сферу влияния за счет Румынии и Болгарии, он не стал категорически отметать предложенный план. Риббентроп полагал даже, что со Сталиным можно достичь некоего компромисса: «Мы уже многого добились вместе [с Россией], – сказал ему Гитлер, – может быть, и здесь у нас что-то получится»741.

В тот момент Гитлер еще мог утешать себя мыслью, что европейские амбиции СССР остаются пока чисто умозрительными и выражаются в абстрактных условиях и дипломатических просьбах. Потому его отношения с Москвой оставались натянутыми, но пока не обрывались. Однако еще до конца 1940 года конфликт между его собственным «видением мира» и взглядами его советского партнера сделаются абсолютно очевидными. К принятию решения Гитлера подтолкнут события на малоизвестной региональной конференции в румынском Галаце.

Международная Дунайская комиссия была региональной организацией, чья деятельность редко нарушала спокойствие в международных делах. Она периодически и в разном составе собиралась в течение предыдущих восьмидесяти лет, чтобы регулировать судоходство на Дунае и предоставлять публичную площадку, где государства-соседи могли бы обсуждать возникшие разногласия. Но к 1940 году то, что ранее представляло узкий локальный интерес, сделалось предметом раздора для главных тоталитарных держав Европы: и Германия, и Советский Союз, который теперь тоже считался «Дунайским государством», соперничали за господство над этим регионом.

В конце октября 1940 года, когда началась конференция, противоречия, накапливавшиеся в течение того неспокойного лета, грозили перелиться через край. Германия, уже игравшая главную роль и во всем регионе, и на этой конференции, намеревалась сохранить за собой настоящее положение и добиться исключения Советского Союза из числа участников. Москва же, в свой черед, видела в этой конференции идеальную арену для того, чтобы поиграть мускулами и выступить в новой для себя роли столицы придунайской страны. Важность этой миссии подчеркивал и выбор главы советской делегации – им был назначен заместитель Молотова Аркадий Соболев. Он совершил своего рода балканское турне: вначале остановился в Софии, чтобы очаровать царя Бориса и лично проинспектировать болгаро-румынский пограничный пункт в Русе, а потом уже отправился в Галац – город на Дунае, где должна была состояться конференция.

На этой встрече снова прозвучали многие из тех аргументов, которые в ноябре высказывал в Берлине Молотов. В числе прочего Соболев требовал для СССР права швартовать свои суда в дельте Дуная и установления совместного советско-румынского контроля над этой зоной, а еще жаловался на участие Италии в конференции. Пожалуй, предсказуемо, что вскоре дебаты зашли в тупик, а к середине декабря переговоры окончательно застопорились: Берлин заявил, что «удивлен» грубой тактике советской стороны, и посетовал на «непримиримость» позиций двух стран742. Если у Гитлера еще оставались к тому моменту какие-либо сомнения по поводу советских амбиций в отношении Балкан, то протоколы Дунайской конференции наверняка помогли ему скорректировать свои представления. В большей степени, чем состоявшийся месяцем ранее визит Молотова в Берлин, в большей степени, чем порой крайне непростые переговоры об экономическом сотрудничестве, и в большей степени, чем непрерывные препирательства из-за Финляндии, именно Дунайская конференция пробила серьезную брешь в нацистско-советских отношениях.

Раздражение Берлина вполне понятно. По представлению немцев, это их солдаты одержали великие военные победы в 1939 и 1940 годах, и их государственные деятели сделали нацистскую Германию бесспорной владычицей всего европейского континента. А Советский Союз, напротив, за тот же период добился всех своих преимуществ – прямо или косвенно – благодаря союзу с Германией. Германия подвергалась риску в одиночку, а Советы пожинали существенную долю ее трофеев. С такой точки зрения, попытки СССР по-прежнему настаивать на какой-то своей роли в Европе – будь то участие в Дунайской комиссии или же в балтийских или балканских делах – были просто отъявленным нахальством. Поэтому, пожалуй, не стоит удивляться тому, что Гитлер терял терпение.

Таким образом, главная претензия фюрера к Москве носила не идеологический, а стратегический характер. Обычно, говоря о причинах, заставивших Гитлера напасть на Советский Союз, приводят прежде всего идеологические мотивы, то есть его давние антибольшевистские взгляды, от которых сам Гитлер и не думал отказываться. Конечно, в этом есть доля правды. Антибольшевизм был одним из главных убеждений, которые разделяли все уважающие себя нацисты, и когда было принято решение начать войну, конечно, на первый план вышли его расово-политические обоснования. И все же стратегические и геополитические соображения оставались по-прежнему важнее, чем идеология, – точно так же, как дело обстояло в конце лета 1939 года, когда подписывался нацистско-советский пакт. Хоть обе стороны и воротили носы друг от друга, объединяясь ради общего дела, обе тем не менее признавали огромные политические выгоды, которые сулил этот пакт. Теперь же, когда их альянс зашатался, над идеологией по-прежнему преобладали соображения стратегического толка.

И потому лишь в декабре, когда на конференции Дунайской комиссии Москва вновь во всеуслышание заявила о желании играть важную роль в Европе, когда немцы наконец получили советский ответ на берлинские предложения Риббентропа и когда шансы на выработку дипломатического решения явно рухнули, – тогда-то Гитлер окончательно принял неотвратимое решение напасть на Сталина. Связь этих событий становится очевидной, если сопоставить время, когда они произошли. Конференция Дунайской комиссии закончилась неудачей 17 декабря, когда в ходе споров между итальянской и советской делегациями дело дошло до драки743. И уже на следующее утро Гитлер издал «Директиву № 21», приказав своим вооруженным силам готовиться «разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании»744. Так прозвучал похоронный звон по нацистско-советскому пакту – и одновременно родился план «Барбаросса».


Глава 6 Смазывание колес войны | Дьявольский союз. Пакт Гитлера – Сталина, 1939–1941 | Глава 8 Верхом на нацистском тигре