home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Смех рассказчиков

Смех, иногда окрашенный симпатией к селянам, например у Брейгеля, у многих писателей XVI века так же социально дифференцирован. В высших культурных кругах смех — это средство соединить разные группы, разделенные многими ступенями презрения: придворных кавалеров и дам и придворных поэтов, интеллектуальное окружение короля, дворян крупных и мелких, монашество и священников, живущих в миру, процветающих буржуа и образованных бедняков… Писатели были выходцами из самых разных кругов — от сочинявшей эротические рассказы Маргариты Наваррской, сестры Франциска I, до безвестных адептов раблезианского юмора, однако никто из них не происходил из народной среды. К тому же не следует забывать, что человеческое существо редко бывает однозначно. Например, Ронсар в своих одах — влюбленный идеалист, а в «Шутках» мы видим иное его лицо, грубовато-веселое.

Такова же и Маргарита, «Маргарита с двойным дном», талантливо описанная Люсьеном Февром[94]. Она умела и делать изысканные комплименты, и едко острить. Автор высокодуховных произведений, она в то же время создала и семьдесят две веселые истории, опубликованные десять лет спустя после ее смерти, в 1559 году, под названием «Гептамерон». Эти истории — плод дворцовых забав, во время которых члены кружка избранных ведут словесные баталии, борясь за внимание аудитории. Можно по меньшей мере сказать, что эта дама не была недотрогой, а при ее дворе было принято достаточно вольное поведение. Действие происходит в банях Котре, где десять персонажей, пятеро мужчин и пять женщин, рассказывают друг другу истории. Пятая история — о двух монахах-францисканцах, которые задумали изнасиловать лодочницу, но она их одурачила. В одиннадцатой истории рассказывается о благородной даме: ей «так спешно понадобилось пойти в известное место, что, не успев разглядеть, прибрано там или нет, она второпях угодила прямо в нечистоты и перепачкала и зад свой, и платье. Рассчитывая, что кто-нибудь из женщин поможет ей, она стала звать на помощь. Но вместо дам явились их кавалеры, которые застали ее обнаженной и в таком непривлекательном виде, в каком ни одна женщина ни за что не захотела бы показаться мужчине»[95]. В конце концов жертва смеялась над своим неудачным приключением вместе с остальными. Кроме того, одна из слушательниц, которой история пришлась по вкусу, несмотря на всю ее отвратительность, делает намек будущим читателям на личность героини истории. Сестра короля, таким образом, явно дает понять, что подробное описание «веселых материй» до определенных пределов допустимо в избранном кругу. Тем не менее она не считает, что ради удовольствий можно идти на правонарушения. Пятьдесят вторая ее история описывает острый запах мести. Желая наказать адвоката, который его преследует, слуга аптекаря «выронил из рукава комок мерзлого кала, завернутый в кусок бумаги и формой похожий на головку сахару». Законник подбирает находку и прячет ее у себя на груди. Пока он пирует в таверне, огонь, горящий в камине, согревает «сахар» в его уютном убежище. Чувствуя ужасную вонь, адвокат накидывается на горничную: «Не знаю уж, ты ли сама или дети твои тут наложили, но тут просто не дохнешь от дерьма». Та отвечает: «Клянусь апостолом Петром, нет тут нигде такой мерзости, разве только сами же вы ее сюда занесли». После чего законник обнаруживает, что его роскошная лисья шуба полностью испорчена.

В ходе дальнейших разговоров проявляется разница между тем, как выбирают слова мужчины и женщины. Маргарита признает, что «граф не очень чист». «Слова никогда дурно не пахнут», но некоторые из них оказываются гадкими и зловонными, «потому что задевают душу нашу больше, чем тело». Запрет наложен в первую очередь на слово «дерьмо»: собеседники пользуются эвфемизмами. На всю книгу найдется всего один пример употребления этого слова — оно раздается из уст адвоката. Его собеседница, хоть она и простолюдинка, заменяет это слово «мерзостью». На самом деле, именитая писательница знает, что в ее мире это очень деликатный момент. В первой версии истории сквернословила горничная. В следующем варианте текста писательница старается не вкладывать плохих слов в уста женщин, поясняя, что женщины любят посмеяться над подобными вещами из лицемерия, что несовершенство человеческой природы мешает им демонстрировать добродетель[96]. У дам высшего общества в моду входит стыдливость, понимаемая как сокрытие функций телесного низа (причем о некоторых сопряженных с ними удовольствиях не умалчивается). Под влиянием дам и мужчины из этих кругов начинают вести себя приличнее. Дворянин из Ле-Мана Жак Таюро, автор «Диалогов», вышедших в свет до 1555 года, как бы призывает к этому, критикуя «итальянствующее» окружение Генриха II, поскольку, чтобы сделать карьеру, каждый должен орошать собеседников «придворной святой водой», то есть заверять их в преданной дружбе[97]. Тем не менее очень грубая речь и вольные манеры мужского поведения остаются вполне приемлемыми на протяжении всего XVI века. Об этом в избытке написано у Брантома в «Жизнеописаниях знаменитых женщин».

Маргарита Наваррская — единственная писательница той эпохи. Ее многочисленные собратья-мужчины пишут в манере, свойственной их полу. Часто они стараются рассмешить читателя. Излишне уточнять, что им и читателям представляется смешным одно и то же. Это, среди прочего, любовные приключения, ненасытный сексуальный пыл женщин, прожорливые и похотливые служители церкви, а также «веселые материи». Использование этой темы в качестве источника смеха не новость, ее вовсю эксплуатировали авторы средневековых фарсов. Принципиально ново в эпоху Возрождения нарастающее напряжение между повсеместным присутствием этих «веселых материй» в повседневной жизни и постепенный отказ от разговоров на тему всего, что «ниже пояса». У писателей-мужчин — например, Рабле — зубоскальство на эту тему достигает гигантского размаха: при помощи смеха они борются против стирания традиций агрессивной маскулинности. Писатели защищают субстанции и запахи, глубинно связанные с мужской сексуальностью. Скатологические и гривуазные ритуалы из их молодости, вне зависимости от социального происхождения, приучили их к крепким словам, которые они потом использовали в своих текстах и таким образом передавали следующим поколениям. Тем не менее, чувствуя происходящие изменения, все неприличие они все чаще вкладывают в уста представителей городских и особенно деревенских низов: так можно продолжать развлекаться, не навлекая на себя излишнего гнева строгих моралистов и честных женщин, от которых приличия требуют скрывать свои удовольствия.

Первый писатель XVI века Филипп де Виньоль (1471–1528) пишет свои «новеллы» в Метце, городе, который в ту пору не подчинялся французским властям. Герои этого типичного буржуа, торговца сукном, который знает цену деньгам, — горожане и крестьяне окрестных деревень. Женщин он описывает достаточно уважительно, потому что они ведут дом, много работают, дают дельные советы мужьям. Часто на страницах его книг женщинам приходится страдать от сексуальных домогательств. Относятся ли они к этому так же легко, как супруг простушки, которая согласилась на секс с кюре, полагая, что это обязательная часть натурального налога в пользу Церкви? Ее муж пригласил священника к ним на обед и в отместку, в качестве наказания, с ликованием дал ему выпить мочи своей жены, сказав следующее: «Это прекрасное белое вино с виноградника, с которого вы получили десятину». Впрочем, автор весьма увлечен скатологическими шутками, которые составляют главную часть десятков его историй. Город Метц очень грязный, как только стемнеет, улицы его превращаются в отхожие места. Экскременты становятся предметом шуток, которые в наши дни вызывают скорее смущение, нежели взрывы хохота. Так, один крестьянин, решив отомстить слуге, испражняется в его шапку. Реакция товарищей, когда тот надел ее себе на голову, указывает все же на отвращение, вызываемое запахом: «Фи, фи! Черт подери, фи! Что, черт возьми, так воняет? — Я полагаю, что вы обделались». В другой истории высмеивается деликатность нравов одного дворянина, попавшего в неловкое положение. Будучи одержим чистотой и не желая запачкать рук, он требует, чтобы стаканы всегда были вымыты. Если кто-то посторонний коснется его двери, он требует, чтобы она была немедленно вычищена. И вот случилось несчастье — он коснулся пальцем собственного кала. В смятении он решает отрубить этот палец. И так как это оказалось больно, он взял его в рот[98].

Напрашиваются два вывода. Первый — что в те времена уже существовали новые нормы приличия и чистоты, хотя они и могли еще восприниматься как оригинальная шутка. Второй вывод помогает понять механизм телесной нечистоты и самозаражения: экскременты становятся грязью, лишь когда они выходят из тела, как видим из безумной реакции дворянина, готового отрубить себе палец, ставший для него отвратительным[99]. С их помощью можно также посягать на чужую территорию — как, например, в случае с шапкой слуги, где очутились экскременты человека, желавшего отомстить. В высшей степени изящен триумф рогоносца, подавшего распутному священнику мочи своей жены в качестве вина. Чтобы вызвать смех тогдашней публики, нужно, чтобы любовник был унижен, проглотив нечто вышедшее из тела женщины, которой он обладал.

К середине XVI века писателей становится все больше. Помимо историй Маргариты Наваррской, любители словесности могли читать произведения Бонавентюра Деперье, ее слуги и секретаря. Его шутки — шутки гуманиста эпикурейского толка — более изящны и легки, в них редко встречаются намеки на неприятные запахи и т. п. Самое большее, что он себе позволяет, это отсутствие вкуса. Молодую вдову целуют «по-итальянски», что тогда было во Франции в новинку, уточняет писатель. Узнав, что на Апеннинском полуострове так целуются только проститутки, вдова подает в суд на обидчика. Обвиненный в том, что сунул язык в рот дамы, ответчик вызывает хохот судей своим восклицанием: «Но зачем же она открыла рот, дура такая?» В результате каждая из сторон осталась при своем. Развеселившись, судьи добавили условие: в следующий раз дама должна будет во время поцелуя сжать челюсти[100].

Другие авторы продолжают скатологическую и ольфактивную линию. В опубликованных около 1555 года «Диалогах» сельского дворянина Жака Таюро много намеков на неприятные запахи: например, от толстого слуги «несет козлом» или же упоминается некий бесстыдник, который снимает обувь, «погружая компанию в сладкий и исключительно полезный аромат своих ног». Как и Филипп де Виньоль, Таюро проповедует превосходство высших слоев общества над низшими, над народом, «этими дурнями, неотесанными ветропрахами». Такого же мнения придерживается и анонимный автор «Авантюрных сказок» (1555). Он высмеивает крестьян за их невежество, неумение себя вести и в первую очередь за исходящий от них запах. Тридцать восьмая сказка рассказывает необычную историю любви богатого деревенского парня и дочери благородного работящего землевладельца. Барышня дарит своему другу надушенные перчатки. Он же, «привыкший лишь к запаху свиней», носит их не снимая, в том числе когда чистит хлев. Он говорит, что любит свою суженую «даже больше, чем лучшую из своих коров»[101].

В последней трети XVI века появляется множество произведений подобного типа — как если бы речь шла о предотвращении ужасных религиозных войн. Можно назвать сочинения Жака Ивера (1572), Этьена Табуро (1572? и 1588), Антуана дю Вердье (1577), Филиппа д’Алькриппа (ок. 1579), Бениня Пуассено (1583, 1586), Никола де Шольера (1585, 1587), Ноэля дю Файля (1585), Бенуа дю Тронси (1594), Гийома Буше (1584, 1597, 1598). Они продолжают раблезианскую традицию репрезентации тела и «веселых» материй. Один из самых известных писателей этого ряда — Ноэль дю Файль, землевладелец, адвокат, советник парламента Бретани. Серьезность профессии не мешает ему придать смаку «Историям и речам Этрапеля», опубликованным в Ренне в 1585 году. Файль предлагает любопытную ольфактивную комбинацию: видя, как некий поклонник ухаживает за барышней и дарит ей фиалку, его конкурент, не обладающим таким красноречием, производит для нее «пирамидальный шедевр», в который всовывает фиалку, а всю композицию накрывает шапкой. Знал ли автор, что фиалка оставляет лишь мимолетный аромат и что извлечь экстракт из этого цветка, чтобы сделать духи, очень трудно? Дижонец Табуро, судья по профессии, также усеивает страницы сочинений пряными шутками. Например, девиз его героя Голара, выведенного полным идиотом, таков: «От одного к другому». Этот девиз размещен над двумя гравюрами, на первой из которых изображена печь, в которой пекут хлеб, а на второй — уборная. Так же обстоят дела в «Забавном сборнике документов Бредена-рогоносца», опубликованном в 1594 году Бенуа дю Тронси, секретарем дипломатической миссии в Лионе. Будучи сельским нотариусом, он создает текст из тридцати пяти типовых контрактов, составленных в абсурдной манере, в которых полно шуток на сексуальные темы, а также об экскрементах людей и животных[102]. Из пятидесяти историй «Дижонских хижин», изданных в 1588 году Этьеном Табуро под вымышленным именем, в десяти комическим мотивом служит секс, в двенадцати — выпускание газов, в одиннадцати — дефекация и в двух — мочеиспускание. В сорок первой истории рассказывается о деревенском увальне, который против собственного желания соревнуется в красноречии с ученой дочерью дворянина, в качестве приза — рука девицы. Он ее просит поджарить яичницу на ужин, она восклицает: «Дерьмо!» Тут он протягивает ей свою шапку, куда наделал незадолго до того. «Вот, барышня». Девица теряет дар речи. Парень получает право жениться на ней[103].

В этих произведениях отражаются и важнейшие изменения в правилах поведения. Дю Файль вспоминает о былом величии знати при Франциске I, когда каждый брал с общего блюда, стоящего на столе, столько мяса и овощей, сколько хотел. Сегодня, пишет он с сожалением, всем подают еду в маленьких отдельных тарелках, но те, кто по-прежнему живет «пирами, поцелуями рук и реверансами, всего лишь полулюди». Всяким бабникам, не любящим «грязные истории», он возражает устами своего героя Этрапеля, что в природе нет ничего безобразного. Впрочем, эти слова можно найти и в Священном Писании. Он снисходительно пишет, что «добрый человек не будет пускать газы на ветер, а оставит их в своем хозяйстве (Фруассар[104] сказал бы „выстрел из камнемета“, а натуры утонченные — „сонет“)». Он с нежностью вспоминает старинные крестьянские обычаи: любовные игры и «лапанье» во время вечерних посиделок; танцы молодых парней вокруг кладбища; булыжник, спрятанный за пазуху ввиду неминуемой конфронтации с соперниками. Он полагает, что барьера между сельскими дворянами и простолюдинами не существовало[105]. Мэр Ньора Жак Ивер, умерший молодым, до выхода в свет в 1572 году своей единственной книги «Весна Ивера», тоже оплакивает простые привычки сельского дворянства в Пуатье. Времена изменились, сетует он, и молодой человек из хорошей семьи должен теперь увидеть свет, изучать хорошие манеры, напускать на себя пресыщенный вид. Он смеется над претенциозностью собратьев, которые на итальянский манер говорят «мадам» вместо «матушка».

Очевидно, что эти новые нравы отдаляют благородных сельских жителей от земледельцев, с которыми прежде они жили бок о бок, особенно в юности. Лжеобожатель Ивера Бенинь Пуассено возражает ему в 1583 году в книге «Лето», где пишет даже, что крестьяне сельских дворян презирали. Пуассено родился около 1558 года в небольшом городке в окрестностях Лангра и не был ни крестьянином, ни дворянином. Студент-правовед, он был приверженцем гуманистической культуры. Его идеология близка идеологии парижских буржуа, ревностных католиков и заклятых врагов гугенотов. Во время студенческих скитаний по Лангедоку он написал несколько сочинений, где с большим неодобрением отзывался о нищете, грубости и грязи сельских жителей. Он с ужасом описывал жестокость местного населения по отношению к солдатам, отставшим от своего полка, и одиноким путникам. В крестьянских праздниках он видел лишь пьянство и ни с чем не сравнимую жестокость молодых холостяков, сходившихся в драках деревня на деревню. Всегда вооруженный шпагой — до такой степени он не доверял им, — он презирал «этих плебеев», «эту сволочь», «этих никчемных людишек»[106]. Этот молодой автор сильно отличался от своих предшественников. Он смотрел на мир сквозь призму религиозной нетерпимости. В 1586 году, прежде чем бесследно исчезнуть, он опубликовал последнюю свою книгу, «Новые трагические истории». Пуассено принадлежал к набиравшей силу культуре нетерпимости, которая во времена Людовика XIII решительно ополчилась на гедонистические раблезианские истории — слишком эротические и скатологические, чтобы быть правдивыми. К этой же модели до некоторой степени близок Никола де Шольер, сохранявший тем не менее весьма выраженные гривуазные черты.

Прежние грубоватые шутки все же еще не сдают позиций — как и достаточно снисходительная насмешка в отношении сельского плебса, которому горожанин Дю Тронси явно симпатизирует (1594). То же можно сказать о трех выпусках «Вечеров» Гийома Буше, опубликованных с 1584 по 1598 год. Сын знаменитого типографа, буржуа-эрудит из Пуатье, любитель ученых вечеров и хороших шуток, Буше смотрит на селян с доброжелательным превосходством[107]. Чтобы развлечь читающую публику, он с удовольствием описывает их наивность, смешные случаи, в которые они попадают. Тем же заняты Брейгель и другие художники-современники, писавшие жанровые сценки. На этих изысканных вечерах собираются люди, которые, как и автор, много читали и которых затронула эволюция нравов. Они смеются на рискованные темы, отделяя себя от них. Например, участники вечеров любят обсудить избитую с античных времен врачебную мысль: экскременты скота пахнут не так ужасно, как человеческие. Они находят удовольствие в скабрезных историях — таков, например, рассказ о неприятностях одного каноника, который попал в собственную ловушку. Этот рассказ прозвучал как-то раз в начале ужина:

Священник задал раз вопрос врачу:

Зачем пускает ветры человек

В одно и то же время, что мочу?

«Что ж дивного? — тут врач пример привел:

— Не так ли поступает и осел?»

Эта история, по словам автора, очень развлекла сотрапезников, несмотря на то что «сюжет был грязноват». Другую историю — о толстом монахе, который мочился на улице, веселя тем самым проходивших мимо женщин, — пришлось прервать, когда рассказчик упомянул, что «толстые люди худо скроены». Присутствовавшие за столом дамы пригрозили, что уйдут, если он не прекратит свои россказни. Одна из них, «умная и хорошо воспитанная», заявила, что «мочиться на улицах некрасиво и недостойно», и добавила, что даже турки считают подобное неприличным и очень стыдятся, если им приходится так поступать.

Обонятельная функция играет важную роль в произведении. В нем говорится, что чтобы заставить собаку полюбить хозяина и следовать за ним, достаточно дать ей съесть кусок хлеба, который он продолжительное время держал под мышкой. Может быть, верность заключается в том, чтобы позволять водить себя за нос? Запахи также имеют половые признаки. Например, считается, что женщина во время менструации способна вызвать выкидыш у кобылы. Объяснение было дано Плинием Старшим и подхвачено врачами эпохи Возрождения: заключалось оно в том, что выделяемый при менструации запах отравляет воздух и оказывает разрушающее воздействие. Полностью посвященный запахам, семнадцатый «Вечер» содержит все сведения, научные и народные, по этому поводу. Сразу же заявляется, что запахи, идущие издалека, сильнее тех, что испаряются где-то поблизости, поскольку они «всего лишь холодный пар». От больного, чьи телесные жидкости не в порядке, исходят неприятные запахи. Чем они сильней, тем сильнее и опасность для здоровья. А смех целителен, ибо сокращение диафрагмы, им вызываемое, «помогает выводу экскрементов из организма». Далее спор идет о том, как избежать появления зловонных телесных испарений. Мнение медиков — подобное уничтожает подобное: человек, надушенный мускусом, не замечает, если кто-то из окружающих надушен так же. А употребление в пищу неприятно пахнущей еды уничтожает вонь. Вмешивается некий остряк с такой сентенцией: чтобы перестать чувствовать холод, нужно подышать свежим калом, завернутым в носовой платок, и все остальное перестанет ощущаться. Последовало всеобщее веселье. Дальше все развлекались разговорами о питательных бульонах, потом о приятных запахах, способных, согласно Аристотелю, улучшить здоровье и даже разжечь сладострастие, потому что их теплота может победить холод мозга. Вот как обстоят дела с чесноком: «Тех, кто его ест, не следует отталкивать, как это делается теперь». Что это — намек на Генриха IV, который, как считалось, злоупотреблял этим овощем и не благоухал розами? Впрочем, лук и чеснок — солдатская пища, повышающая боевой дух воинов, заявляет Буше. Французы в прошлом ели лук и чеснок, но отрицали духи, скрывавшие естественные недостатки, тогда как «лучший запах женщины — отсутствие запаха, как говорил Марциал». Закат Рима случился, когда римляне начали пользоваться духами, что сделало их изнеженными[108]. Напротив, те, кто вырос в обстановке вони, не могут вдыхать приятные запахи и теряют от них сознание. Крестьянин, пришедший в город в аптеку, так плохо себя чувствует, что ему кажется, будто он умирает. Некий плутишка приходит ему на помощь, «дав подышать навозом, с запахом которого он был вскормлен». Мораль сей истории — в том, что касается запахов, горожане выше селян, пусть и окружены всякой заразой. С их точки зрения, вонь исходит от деревенщины. Впрочем, презрение это условно, потому что в текстах Буше часто сквозит симпатия и даже некоторая нежность к крестьянам. Он продолжает свою мысль намеком на мифический старинный народ, представители которого преследовали иностранных солдат и прочих чужаков, от которых «пахло духами и вообще чем-то». Мускус, цивет и серая амбра, оговаривается он, служат лекарством «против зараженного чумой воздуха». В заключение он противопоставляет приятные запахи, которые нравятся людям, неприятным, которые люди ненавидят, «хорошие запахи любезны природе, а все зловонное вступает с ней в противоречие». Первые представляют собой божественную гармонию, вторые ставят ее под сомнение. Подробнее мы поговорим об этом в главе V.


Ароматические блазоны | Цивилизация запахов. XVI — начало XIX века | «Способ добиться успеха»