home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Времена «короля-солнца». Ничего нового?

1640-е годы были временем максимального распространения духов и эротичных кожаных изделий. И то и другое было необходимо мужчинам для завоевания сердец кокеток. Вот с каким юмором описывал это явление в своих пикантных «Правилах галантности» в 1644 году Шарль Сорель[276].

Что же до одежды, существует несправедливое правило, согласно которому ее следует менять часто и она должна отвечать самой последней моде; под одеждой мы понимаем все, что служит для прикрытия любых частей тела. Хорошими галлами и придворными старого двора следует считать тех, кто одевается не по последней моде, а так, как им представляется удобным… <…> Рюши и прочие детали нижнего белья, выставляемые напоказ, мы одобряем, если они широкие, батистовые и как следует накрахмаленные, хоть злые языки и говорят, что эти оборки похожи на бумажные фонарики и что дворцовая кастелянша по вечерам ставит в эти рюши свечу, чтобы ее не задувал сквозняк. Чтобы эти рюши были еще более красивы, нам бы хотелось, чтобы их было два или три ряда, из батиста или из голландского полотна, а еще лучше, чтобы было два-три ряда генуэзского кружева, и еще жабо из того же материала. Знайте, что тесемки и шнурки называются «маленькой гусыней», а жабо — это такой вырез рубашки, открывающий грудь до живота, который всегда должен быть отделан кружевами, потому что застегнутыми сверху донизу ходят только какие-нибудь старики. Мужчины теперь не носят воротников с позументом или с кружевами, а отделывают ими ворот рубашки. Мы запрещаем им так делать, потому что это говорит об их скупости. У настоящего галантного кавалера все должно быть новое, красивое и сделано на заказ. Что же касается сапог, они должны быть с очень острыми носами, хотя некоторые и говорят, что все должно быть сообразно с природой и что надо знать меру. Известно, что одновременно с такой обувью в моду вошли высокие и такие остроконечные шляпы, что макушку можно было прикрыть лишь монеткой. Тем не менее мода на эти шляпы неожиданно прошла — их сменили плоские и круглые, а остроносые сапоги остались, что говорит об уважении, с которым публика к ним относится. Уже не раз кое-кому в нос сапога вбивали гвоздик, пока человек был занят разговором, и он оказывался прибитым к полу; казалось бы, это должно вызвать отвращение к подобной обуви, однако нет: ведь если бы пальцы ноги упирались в нос сапога, гвоздь проткнул бы их насквозь, — вот как могут послужить остроносые сапоги какому-нибудь Галахаду[277]. Теперь речь пойдет о шпорах. Они должны быть из массивного серебра, и вы будете часто менять их фасон, невзирая на цену. Шелковые чулки можно носить только английские, а подвязки и банты на туфлях должны соответствовать веяниям Моды, и заметим, что как только будет появляться что-то новое, этому новому необходимо следовать; соблюдать Моду — дело чести; все должны думать, что именно вы являетесь ее законодателем, и не дай Бог кто-то подумает, что вы подстраиваетесь под других. Поэтому портных следует подгонять, потому что есть такие, кто работает очень медленно, а мода настолько скоротечна, что платье нередко перестает быть модным, еще не будучи сшитым. <…> Есть такие мелочи, которые стоят недорого и тем не менее необычайно украшают мужчину, давая понять, что он — сама Галантность… например, это может быть золотая или серебряная лента на шляпе, иногда с вкраплениями красивых шелковых нитей, или семь-восемь бросающихся в глаза ярких атласных бантов на панталонах спереди: нет смысла говорить, что это означает превращение своей персоны в галантерейную лавку, как если бы носящий все это великолепие желал продать его; за модой все же надо следить, и чтобы показать, что все эти ленты способствуют тому, что мужчина выглядит галантным, а быть галантным важнее, чем все остальное. С недавних пор, заметив, что многие дамы вместо жемчужных, янтарных или агатовых браслетов носят на запястье простую черную ленту, мы считаем уместным молодым кавалерам следовать их примеру, и когда они будут снимать перчатки, их руки покажутся более белыми. Нам также нравится, когда кое-кто к черной ленте добавляет алую или заменяет ею черную, потому что оба эти цвета прекрасно сочетаются и контрастируют с белизной и мягкостью кожи рук. Однако следует предупредить людей пожилых или тех, у кого на руках темная, сухая, морщинистая или покрытая волосами кожа: им не стоит носить цветные ленты, потому что это вызовет лишь конфуз и насмешки. Нашим галантным кавалерам также дозволяется носить круглые или продолговатые мушки или черный пластырь на виске, что считается признаком зубной боли; но так как волосы могут скрыть его, многие начали носить этот пластырь под скулой, и мы находим это в высшей степени благопристойным и приятным. А если нас будут критиковать и упрекать в подражании женщинам, мы удивим их, ответив, что кому же еще подражать, как не дамам, которыми мы любуемся и которых обожаем.

Один пассаж подтверждает появление мыла в парфюмерных лавках 1640-х годов. Кажется, тогда, приблизительно за сотню лет до начала эпохи, которую историки обычно считают началом перенимания английских обычаев, наметился возврат к использованию воды и к телесной гигиене. В действительности же, возможно, это объясняется новыми нормами соблазнения и модой на омовения, появившимися в конце царствования Людовика XIII.

Иногда можно сходить к банщикам, чтобы тело было чистым, а каждый день надо очищать руки миндальным хлебом. К тому же надо почти так же часто мыть лицо и сбривать бороду, а иногда и мыть голову или же пудрить ее хорошими пудрами; потому что если уж такое внимание уделяется чистоте одежды, а также комнат и мебели, то оснований заботиться о собственном теле еще больше. Надо завести себе лакея, обученного этому мастерству, или же пользоваться услугами цирюльника, но не такого, который перевязывает раны и язвы и от которого пахнет гноем и лекарствами.

Сорель намекает на появление в 1637 году цирюлен-парикмахерских. В отличие от цирюлен, где принимали хирурги, этим заведениям было уготовано прекрасное будущее: цирюльники-парикмахеры должны были пудрить парики и ухаживать за волосами. «Здесь вам завьют волосы или сделают пышную прическу, — продолжает он, — а бороду и усы уложат так, чтобы придать вам изящества». Нововведение прижилось. По королевскому эдикту, утвержденному в парламенте 23 марта 1673 года, в Париже и других городах королевства создавалась община цирюльников, парикмахеров, банщиков, парильщиков в количестве двухсот человек. На эти заведения указывала желтая дверь, вывеска гласила: «Банщики, парильщики и парикмахеры. Все виды работ с волосами». Они могли продавать волосы оптом и в розницу, варить мыло, делать разные помады и мази, эссенции, пудры и пасты, но не имели права проводить никакие хирургические операции[278]. Прогресс в деле чистоты был так заметен, что в первое издание словаря Французской академии (1694) вошло слово muguets, «ландыши» — щеголи, молодые люди, которые соблюдают чистоту и душатся духами, чтобы нравиться дамам.

В ответ на новые запросы перчаточники-парфюмеры начинают торговать новыми товарами, в которых теперь, конечно, нуждаются и светские дамы. Жан-Батист Дуэр, державший лавку в Париже, владел огромным количеством крахмала, входившего в состав пудры для париков; также в его хозяйстве были девяносто восемь дюжин кусков мыла, пятьдесят фунтов весового мыла, разные пудры (без уточнения), а еще — кипрские пудры, очень популярные цветочно-травянистые душистые смеси, пуховки, миндальная мазь для очищения рук, зубные порошки, пакеты мушек для лица, помады без запаха[279].

Во второй половине XVII века и в первые десятилетия века следующего изменения касались в большей мере телесных запахов, исходящих от тех, кто следует моде, чем самих духов. В середине 1680-х годов Людовик XIV от них отказался, и этот мимолетный каприз, поднятый на щит наблюдателями за всеми делами и жестами монарха, мог создать ошибочное впечатление, будто бы в области обоняния произошла революция. Поскольку король не переносил ничего, кроме апельсиновой воды, был сделан несколько поспешный вывод, что он оставил свой след и в области парфюмерии тоже[280]. Тем не менее этот нежный аромат уже присутствовал в уже упоминавшихся двух посмертных описях имущества парижских парфюмеров, в 1641 и 1642 годах. Прежде он высоко ценился в Италии, от него были без ума Мария Медичи и маркиза де Рамбуйе. В конце XVI века вокруг города Грасса, славящегося своими кожами, были посажены тысячи апельсиновых деревьев. Цветы этих деревьев невозможно было никуда перевезти, и помимо драгоценной эссенции, извлекавшейся из них в микроскопических дозах, этими цветами душили перчатки, которые любили носить Мария Медичи или Анна Австрийская. Около 1650 года вокруг Грасса начинают массово сажать жасмин, позже, примерно в 1670 году, — туберозу. Тогда же появились первые местные парфюмеры. Они поставляли апельсиновые, жасминовые и туберозовые эссенции и мази коммерсантам из Монпелье, которые традиционно производили парфюмерные воды. Новинки не концентрировались ни при дворе, ни в Париже. Померанцевая и бергамотовая воды (бергамотовая вода потом стала называться одеколоном) были созданы соответственно в 1680-х и 1690-х годах. Первая, на цветах померанцевого дерева, с запахом горького апельсина, напоминающим бергамот, вошла в моду благодаря французской принцессе, жившей в Италии. Она любила носить надушенные померанцевой водой перчатки и добавлять ее в ванну. На бергамотовой воде нажил состояние Иоганн Мария Фарина, итальянец, живший в Кельне. Эти цитрусовые, как и маленькие китайские апельсинчики, известные нам под названием мандаринов, дарят новые вкусы и ароматы — не зря считается, что ощущения носа и нёба меняются одновременно. Впрочем, возможно, что во второй половине XVII века, когда в моду активно входил флёрдоранж, кожи стали душить меньше[281].

Эпоха лидерства трех запахов животного происхождения — амбры, мускуса и цивета — медленно клонилась к закату. В следующей главе мы увидим, что они исчезнут в середине XVIII века. Кризис в производстве надушенных перчаток или, по крайней мере, его сокращение, возможно, объясняет, почему Грасс превратился в парфюмерную столицу. В это время посмертные описи имущества парижских перчаточников-парфюмеров встречаются реже; они все более лаконичны, сведений из них можно извлечь мало. Возможно, такое мнение складывается из-за состояния доступных источников. Досконально исследовать этот вопрос, заслуживающий большого внимания, нельзя. Максимум, что можно сделать, — отметить непрерывность дискурса и преемственность в рецептуре, предлагаемой специалистами. Жан де Рену в 1637 году (первая версия трактата на латинском языке увидела свет в 1609-м) двадцать девять раз упоминает амбру, четырнадцать раз — мускус, девять раз — цивет, часто все эти ароматы используются одновременно. Розовая вода названа сорок раз, розы — девять, апельсины восемь раз, причем дважды упоминается апельсиновая цедра, один раз — цветы, запах которых он расхваливает[282]. В 1687 году вышло в свет третье издание адресованной дамам книги Мари Мердрак (первое датируется 1666 годом). Книга имела большой успех. Амбра и/или мускус упоминаются пять раз, на шестой раз к ним добавляется цивет; одно из первых упоминаний цивета — совет по удалению неприятного запаха водного раствора талька на основе раковин улиток. Апельсиновую воду Мари Мердрак упоминает трижды, апельсиновое масло — также трижды в других местах, розовую воду — тридцать четыре раза. Вместе с гвоздикой она входит в качестве отдушки в состав мази для лица и рук, куда также включены свежее сливочное масло, венецианский теребентин (эфирное масло сосны), лимонный сок[283]. В сборнике Никола Лемери, первый вариант которого увидел свет в 1681 году, не находим никаких существенных изменений в моде на запахи, за исключением, возможно, цивета, который упоминается всего один раз, тогда как мускус — семь раз, а амбра — пятнадцать. Розовая вода встречается восемь раз, чуть чаще, чем упоминаемая шесть раз апельсиновая вода, а также один раз — апельсиновая эссенция. В издании 1686 года тот же автор учит бедняков или, возможно, фальсификаторов, как изготовить по дешевке мускус (так называемый западный), используя небольшое количество настоящего продукта: на протяжении трех последних дней лунного месяца кормить семенами лаванды и поить розовой водой мохноногих голубей, таких черных, каких только можно сыскать; следующие пятнадцать дней кормить птиц бобами; на шестнадцатый день отрезать им головы и собрать кровь в фаянсовую миску, стоящую на горячих углях, снять пену и в каждую унцию крови добавить по драхме (восьмая часть унции, унция содержала 576 гранов) настоящего восточного мускуса, растворенного в спирте; капнуть четыре-пять капель желчи козла и поставить смесь на две недели в нагретый лошадиный навоз; снова согреть[284]. Экая дьявольщина! Черный цвет, козлиная желчь и адский огонь наводят на мысли о сатанинском колдовстве. Согласно упомянутым источникам, духи животного происхождения по-прежнему имеют право на существование в конце XVII века. В 1693 году парфюмер Барб утверждал, что мускус, амбра и цивет сами, без добавления цветов, могут придать очень хороший запах перчаткам. Тем не менее он приводит рецепт, основанный на цивете и флёрдоранже, а также «римскую композицию», в состав которой входят все три животных экстракта и флёрдоранж. Еще один вариант — смесь эссенции флёрдоранжа или жасмина и эссенции амбры и цивета[285].


Эротичность кожи | Цивилизация запахов. XVI — начало XIX века | Сублимация смерти