home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


14

— Славик, нам надо ее найти. Ее нет уже два месяца, где она?

— Катя, ты иногда бываешь невыносимой.

— Да? — Екатерина Сидоровна потеряла контроль над собой. — Как можно быть таким толстокожим? Мало нам горя? Еще и эта негодяйка добавляет! Как она могла так поступить! Эгоистка, вы оба эгоисты!

— Ты сама себя слышишь? Катя, девочка выросла. И нам придется смириться с тем, что она — не самая счастливая женщина. Как ты можешь говорить о своих переживаниях? Ведь Дане в сто раз хуже, чем нам!

— Мы бы помогли ей, мы бы вместе пережили беду!

— А если она так не может? Катя, она совсем не такая, как мы.

— Строит из себя леди!

— Прекрати. Иногда ты бываешь несносна.

— Но ты можешь что-то предпринять, чтобы найти ее?

— Нет. Послушай, она поступила так, как посчитала нужным. Это ее право. Она звонит, значит, жива. И она вернется, когда сочтет нужным вернуться. А мы можем помочь ей только тем, что присмотрим за Лекой. Все, точка.

Но мать не может успокоиться. Она не в состоянии больше выносить ожидание и тревогу, снедающую ее. И раздражение ищет выход. Противная девчонка! Как она могла так с ними поступить — уехать неизвестно куда и… Она вдруг осознает, что происходит — а именно, что сама старается контролировать жизнь дочери. Влезть в каждую щель ее жизни, не пытаясь понять.

«Покойная сваха пыталась это сделать, как только Дана и Стасик поженились».

Воспоминание о Стасе и Лидии Петровне наполняет грустью ее мысли. Ведь было когда-то хорошо, и куда все подевалось? Почему все несчастья сыплются на их девочку? За какие грехи?

— Виталик куда-то уехал, скоро месяц как его нет. — Екатерина Сидоровна не может оставаться одна со своими мыслями. — Славик, он тебе не сказал, куда едет?

— Сказал, что по делам.

— И Танюше так сказал. Ну, какие у них могут быть дела?

— Катя, перестань. Возьми себя в руки. Дети выросли. Они хорошие люди, ты же сама это знаешь.

— Знаю, но…

Звонок прерывает их диалог. Горничная идет открывать. На пороге стоят двое в штатском. Именно эти слова приходят на ум — в штатском. Потому что погоны просвечивают сквозь одежду, явно непривычную.

— Господин Соловьев?

— Да. Что случилось?

— Вот наши удостоверения. Я — следователь прокуратуры Беляев. Это мой коллега из Санкт-Петербурга. Дана Ярош приходится вам дочерью?

— Да.

— А вы не можете сказать, где она сейчас?

— А что, собственно, происходит? — Екатерина Сидоровна не выдерживает. — Какое вам дело до нашей Даночки?

— Это просто формальности. Так где ваша дочь? С ней можно связаться?

— Она путешествует. — Вячеслав Петрович холодно смотрит на визитеров. — Вы знаете, какое несчастье у нас произошло. Дане надо прийти в себя, поэтому она путешествует. Где именно — мы не знаем.

— Но она вам звонит?

— Нет.

— И вы не беспокоитесь о ней?

— Что вам нужно?

— Почти ничего. Просто, когда ваша дочь вернется, пусть она свяжется с нами.

Они уходят. Екатерина Сидоровна, как-то сразу успокоившись, уходит к Леке. Это, наверное, насчет аварии, еще расследуют. Она чувствует себя усталой, но беспокойство проходит.

Вячеслав Петрович, напротив, очень встревожился. Происходит что-то опасное. Дана во что-то впуталась. И ее нужно как-то предупредить. Но как? Вячеслав Петрович набирает номер Вадика Цыбина.

В комнате на втором этаже гаснет ночник, маленький белоголовый мальчик тихонько плачет под одеяльцем. Он так соскучился по маме, а ее все нет и нет. Только бы бабушка не услышала его плач. Потому что от ее утешений только хуже.

Зима упала на город внезапно. Еще вчера серо-коричневые улицы тоскливо мерзли под осенним ветром, а сегодня мокрый снег противно лезет в лицо, как назойливая собака. Дана всегда ненавидела зиму. А после того как погиб Стас, зима для нее стала чем-то вроде кровного врага.

Зимние вечера невыносимы. Дана знает, что сегодня сделает, но на часах только шесть, а за окном уже темень. Перспектива прогулки по зимним улицам выводит ее из равновесия.

— Хоть бы снег перестал идти.

Как по заказу, снег прекращается. Дана одевается. Сегодня она встретится с Антоном — тем самым неблагонадежным сыном столь достойного родителя. Этот парень вызывает у Даны сильнейшую головную боль и странное чувство жалости, но делать нечего. План уже составлен.

Дана едет в Павловск. Здесь, в клубе «Лас-Вегас», месяц назад она познакомилась с Антоном Градским. Они столкнулись в дверях, как и было задумано.

— Ну, ты, осторожно!

Красивые синие глаза Антона смотрят булавочными головками зрачков. Парень под завязку нанюхался кокаина.

— Сам смотри, куда идешь, чего зенки пялишь?

Антон наконец сфокусировал на ней взгляд. Коротко стриженные каштановые волосы, довольно высокая, худая, а глаза хищной кошки.

— Чисто случайно.

Он хочет сказать, что глаза дикой кошки чисто случайно попали на это лицо. Нет, ее нельзя назвать совершенством, но на нее хочется смотреть еще и еще. В этой дикой кошке что-то есть. Что-то такое, чего не было ни в одной из женщин, которых он до нее знал. А это немало.

— Э-э, парень, да ты надрался?

Кошка может быть насмешливой? Антон смотрит на нее, и ему хочется дотронуться до ее оголенного плеча.

— Я трезв. Могу я вас угостить?

— Только не кокаином.

Они идут в бар, и Антон вопросительно смотрит на свою спутницу.

— Стакан томатного сока.

— И все? — Градский-младший обижен. — Кошечка, я могу заплатить за все, что тут есть.

— Но я хочу только томатного сока.

Он смотрит, как Дана пьет, а волна желания поднимается в нем. Но есть в этой женщине нечто такое, что заставляет стоять по стойке «смирно» даже его, Антона Градского, парня, который сам себе и судья, и прокурор, и адвокат.

— Вы здесь раньше бывали?

— Нет, пришла посмотреть. Но я не люблю подобные заведения, так, настроение накатило.

— Вот как? Это интересно. А вот я люблю такие коробки, даже очень. Мой папаша весьма недоволен этим обстоятельством, но что делать? У каждого свои недостатки. Знаете, кто мой папаша?

— Нет. А кто вы такой?

— Я? — Антон удивленно вскидывает брови. — Мой отец — сам…

— Я не об этом. Вы кто такой?

Он не знает, что ответить. Этот вопрос ему до сих пор никто не задавал. И сейчас он понимает, что у него есть только один ответ: его отец — депутат городской Думы. И все. Так всегда было. Он раздраженно вскакивает с высокого стула и едва не падает. Два дюжих телохранителя подскакивают, чтобы поддержать его, но он отгоняет их.

— Мы встретимся еще?

— Вполне возможно.

Дана поворачивается к нему спиной, показывая, что аудиенция закончена, но Антон не хочет уходить. Его заинтересовала эта странная женщина, ему хочется прикоснуться к ее мраморному плечу. Рука повисает в воздухе. Он не смеет и злится еще больше.

— Домой.

Его везут в лимузине, вынимают из салона, доставляют в квартиру. Он ложится на диван, не раздеваясь. Перед глазами встает женщина из клуба. Антон вдруг понимает, что не спросил ее имени. А это так важно! Как она смотрела на него! И этот ее вопрос: «Вы кто такой?»

У него нет ответа. Он рос на попечении бабушки, отец вечно работал. Мать умерла, когда Антон был совсем маленьким. Он помнит только запах ее духов и скорбные темные глаза.

Не скоро Антон понял, отчего отец не женится вновь. А сначала его это радовало. Он жил у бабушки, отец давал деньги, которых было даже в избытке, и до четырнадцати лет Антон не имел никаких проблем. Отец сделал головокружительную карьеру, поэтому в школе перед Антоном заискивали, он привык и воспринимал это как нечто само собой разумеющееся.

Но потом умерла бабушка и отец забрал Антона к себе. Он считал, что парень уже достаточно взрослый, чтобы начать познавать жизнь, и Антон ужаснулся. Он совсем не так представлял себе папу. Бабушка рассказывала ему, как он трудится, как устает, поэтому редко видит их, но теперь Антон понял, что все не так. И он отцу глубоко безразличен.

У Сергея Ивановича Градского имелась другая страсть. Женщины. В этом было что-то патологическое. Он не пытался даже скрывать свой порок, возведя его в достоинство. Он кочевал от одной женщины к другой, благо, внешность всегда помогала ему, и слыл записным донжуаном. Но это никак не отражалось на его деловых качествах.

И вместе с тем женщин Сергей Иванович глубоко презирал. Его отец, партийный работник высокого ранга, был полновластным хозяином в доме. Он делал что хотел, а мать безропотно сносила все, сочиняя для сына сказки о том, какой папа замечательный, просто работа у него нервная. Она сама верила в эти сказки, а Сергей — нет. Очень скоро он стал презирать мать именно за ее бесхребетность. Ему нравились женщины совсем иного склада, но все они вызывали в нем только чувство превосходства: попользовался — выброси вместе с презервативом.

Сын стал для него помехой. Он не знал, о чем говорить с этим нервным подростком, так похожим на него внешне. Сергей Иванович просто давал ему деньги и советовал пойти развлечься. Антон стеснял его. Градский ждал, когда сыну исполнится восемнадцать и он сможет поселиться отдельно.

Антон не мог сориентироваться в жизни. Он пытался что-то понять, разобраться, но поговорить по душам с отцом так и не сумел. Антон по своей природе был не злым, не упрямым, он просто плыл по течению, к этому он привык. Но его новая жизнь совсем не нравилась ему самому, и тогда он нашел для себя другое развлечение. Он стал ходить в клубы, на дискотеки, его устраивала атмосфера праздника, он не чувствовал себя одиноким в нарядной толпе. Он был сыном самого Градского, а это много значило. Антона пускали всюду, и он окончательно сориентировался. Быть сыном Градского выгодно, а отец пусть живет, как хочет.

— Ты думаешь, папаша и вправду верит в то, что говорит? — Антон сжимает пальцы Даны. — Нет! Да ему насрать на всех с пожарной вышки. Ему что надо? Денег побольше, власть и бабы.

— Тебе хватит пить.

— Поедем ко мне. — Антон изнывает от страсти, секс с проститутками не гасит желания обладать именно этой женщиной. — Илонка, послушай, хочешь, я куплю тебе бриллиантовые серьги? Поедем ко мне.

— Ты не понимаешь. Есть вещи, которые нельзя измерить деньгами. Банально, конечно, звучит, но не в деньгах счастье.

— Не грузи. Все можно купить. Только надо знать цену.

— Это тебе твой папа сказал?

— А что, он не прав?

— Пора бы тебе научиться пользоваться собственной головой.

Они ссорились постоянно. Дане доставляло удовольствие унижать Антона. Но где-то в душе она поняла, что парень просто стал жертвой обстоятельств и ублюдочного сукина сына, которого и отцом-то назвать нельзя. Антон сердился, швырял стаканы и уходил, но назавтра снова ждал Дану в клубе или у подъезда.

И сегодня она встречается с ним. Она понимает, что начинает жалеть этого запутавшегося парня, которого никто не научил стоять на собственных ногах, и он к своим двадцати пяти годам твердо усвоил только свои и отцовские пороки.

Дана вышла из подъезда. Знакомая машина ждала у обочины.

— Привет.

— Здравствуй, Костя. Что ты здесь делаешь?

— А ты как думаешь? Садись в машину, есть разговор.

— Я тороплюсь.

— Шеф приказал собрать информацию о женщине, с которой постоянно видится его сын. У Антона никогда не было длительных отношений.

— А ему-то что? Антон ему никогда не был нужен.

— Ну, это не совсем так. Просто иначе не выходило.

— А он пробовал — иначе?

— Нет. Но не в этом дело. Я должен, понимаешь — должен! — написать отчет. И что я напишу?

— Я не ясновидящая.

— Я люблю тебя.

— Вот это и напиши.

— Я серьезно. Прошу тебя, не трогай Антона.

— Я ничего плохого ему не сделаю. Планы изменились, понимаешь? Но вправить ему мозги я сумею. И это для твоего шефа будет весьма ощутимо. Не мешай мне, Костя.

— Но ты…

— Он отнял моего ребенка и заплатит мне своим. И собственной жизнью. А для Антона так будет лучше. Поверь мне. Ты узнал для меня адрес секретарши покойной Ивановой?

— Вот, возьми.

— Спасибо, дорогой. Ты просто клад.

Дана уходит, а Константин стоит и смотрит ей вслед. Он понимает, что не сможет сопротивляться ей никогда. Есть в ней какой-то стержень, какое-то особое поле, не позволяющее ни уйти, ни приблизиться. Константин вздыхает. Он пытался наводить справки о Дане, но впустую, а ему хотелось понять ее хоть немного. Но пока природа ее поступков оставалась для него загадкой.


Дана идет на стоянку такси. У нее есть время, и она хочет навестить милую девушку по имени Вика, которая когда-то шпионила за своей начальницей — просто так, за деньги или из любви к искусству. А вот кому она сливала информацию, Дане знать очень важно.

«Вика. Черт подери, это имя просто преследует меня. Вика Морозова. Я не виновата, что Стасик предпочел меня. А теперь снова какая-то Вика. Ну-ка, поглядим. Вика Новицкая, тридцать лет, разведена, вот адрес… Новицкая?!»

Дана вдруг вспоминает, что Вика Морозова была замужем. Как же фамилия Юрки? Дана лихорадочно вспоминает.

«Если это та Вика, значит, мне не повезло. Господи, огромный город, миллионы людей, а я сталкиваюсь с одними и теми же персонажами. Потому что фамилия Юрки именно Новицкий, я помню, помню это!»

Такси останавливается в нескольких кварталах от нужного дома. Дана совсем не хочет, чтобы кто-нибудь отследил ее передвижения. Сейчас одна надежда на то, что Вика ее не узнает. Потому что иного пути все равно нет. Вика — именно та тоненькая ниточка, которая ведет к парню, пахнущему сладковатым одеколоном и мятной жвачкой.

Подъезд Викиного дома грязный, зловонный и темный. Дана щелкает кнопкой, лезвие ножа выскальзывает наружу. Дана сейчас как заведенная до отказа пружина, ей хватит малейшего толчка, и любой, кому вздумается на нее напасть, очень об этом пожалеет. Нож острый.

Дверь, обитая коричневым дерматином. Вонь из мусоропровода и разрисованные стены.

«Не понимаю, откуда у людей стремление писать на стенах названия гениталий? Интересно, что это меняет для человека, который пишет?»

Дана нажимает на кнопку звонка. В квартире кто-то, несомненно, есть, но никто не торопится открывать. Дана снова и снова звонит, потом обессиленно опирается о дверь.

Она вообще не заперта. Дана заходит в прихожую. Она освещена, старые обои смотрятся убого. Дана оглядывается и цепенеет. Прямо на нее со стены смотрит лицо Стаса. Фотография увеличена до размеров плаката.

Дана входит в комнату. Повсюду на стенах фотографии, фотографии. Стас смеется, хмурится, смотрит куда-то вдаль. Вот они с Викой. Она счастливо улыбается, он рассматривает какой-то журнал или книгу. Дана затравленно озирается. Голова у нее начинает кружиться, в ушах звенит.

«Я умерла, умерла. Я в аду, и это новое мучение. Стасик, прости меня. Я плохая жена и плохая мать. Я не уберегла ни тебя, ни Аннушку… Нет. Нельзя. Здесь нет Стаса. Я не должна так. Я умерла».

Дана встряхивает головой. Она знает, что сейчас нельзя расслабляться. Эта странная квартира. Несомненно, здесь живет Вика. Но где она сама? И почему не заперта дверь? В таком опасном районе, поздно вечером?

Дана идет на кухню. Возможно, Вика там, но почему она никак не отреагировала на ее вторжение? И почему она живет здесь одна? Где ее дочь, где Ирина Степановна?

Кухня поражает Дану своей запущенностью, но Вики тут нет. Дана толкает дверь ванной. Что-то мешает, она толкает сильнее, и дверь с трудом поддается. Дана проскальзывает в помещение и едва не падает.

На полу лежит Вика. Никаких повреждений Дана не видит. Она склоняется над телом, нащупывает пульс. Похоже, Вика еще жива. Дана не понимает, что случилось, но ей нужно как-то привести ее в себя. Она хлещет ее по щекам, голова Вики безвольно качается. Дана хватает телефон и вызывает «Скорую». Черт, нельзя обнаружить себя, нельзя! Но Морозова должна выжить, она не даст ей умереть.

Дана слышит завывание сирен и выскакивает из подъезда. На стоянке скучают машины с самодельными знаками такси. Дана садится в неприметную бежевую «пятерку».

Шофер выбрасывает в окно окурок.

— Куда везти?

— Сейчас, минутку.

Вику выносят из подъезда. Значит, еще жива. Дана облегченно вздыхает.

«Дура набитая, идиотка, курица! Надо так зациклиться на прошлом! А теперь еще это. Решила покончить со всем одним махом, кретинка. — Дана зябко ежится. — Полно, а сама ли Вика это сделала? Или кто-то ей помог?»

— За санитарной машиной, — бросает она шо-феру.

— Что?!

— За машиной «Скорой помощи».

Водитель пожимает плечами и заводит мотор. Ночной город мелькает за мутными стеклами.

— Это Центр экстремальной медицины.

Дана расплачивается и выходит. Носилки с телом Вики уже внесли в приемный покой. Дана проскальзывает туда. Там много народа, суета. Машины подвозят и подвозят пациентов, молоденькие медсестры не сидят без дела. Родственники больных, плач, стоны, окрики персонала.

Наверное, капельницу Вике поставили еще в машине. Она лежит на каталке в углу. Молоденькая медсестра берет на анализ кровь.

— Как она?

— А вы кто?

— Сестра. Пришла к ней, все открыто, она лежит в ванной…

— Не уходите, скоро будет полиция.

— Но что случилось?

— Похоже на медикаментозное отравление. Возможно, попытка самоубийства.

— Этого не может быть! Какой прогноз?

— Думаю, выживет. Знаете, я здесь многое повидала. Эта точно выживет. Не желаете сделать пожертвование больнице?

Дана достает из сумочки двести долларов и кладет в карман белого халатика медсестры.

— Нет, что вы!

— Это более приемлемый вариант.

— Сейчас позову дежурного врача.

— У меня мало времени.

— Но…

— У меня мало времени.

— Хорошо, я все сделаю.

Медсестра уходит, а Дана остается с Викой. Она смотрит на ее посеревшее лицо, худые руки, и ей становится жаль их разрушенной жизни.

«Почему мы связаны? Почему некоторые люди, сами того не желая, постоянно сталкиваются в жизни? Наверное, все-таки существует жуткая штука под названием судьба. Но почему Вика? Что мне до нее?»

— Ты пришла…

Дана вздрагивает. Воспаленные сухие глаза Вики открыты и неподвижны. Она смотрит на Дану, губы ее шевелятся.

— Что ты, Вика?

— Это ты… меня нашла?

— Извини, если нарушила твои планы.

— Нет… это не я… это они.

— Кто, Вика? Не засыпай, скажи, кто тебя?!

— Я думала, что… ненавижу тебя… а ты спасла меня… Я им не отдала… Там, за шкафом, коробка. Возьми… иди скорее…

— Вика, кто тебя?!

Но она уже не слышит. Она снова проваливается в свой сон, жидкость из капельницы сочится в ее тело. Дана выходит из больницы в темноту, идет к освещенному шоссе.

«Коробка под шкафом… Что это, бред? Ведь она узнала меня! А я сама себя сейчас не узнаю в зеркале. Какая коробка и где искать этот шкаф? У нее в квартире, там, где Стасик смотрит со всех стен? Я не смогу опять зайти туда. Но кто, кто это с ней сделал? Я должна была догадаться, что она не сама отравилась. Возможно, она добралась до ванной и смогла освободить желудок, но в кровь яда попало достаточно. Они думали, что фотографии на стенах объяснят причину суицида как несчастную любовь. Но кто — они? Я должна вернуться».

Дана садится в такси и едет к Викиному дому. Снова знакомый подъезд. Она морщится от невыносимого запаха. Это напоминание о той, другой жизни, от которой она пыталась отгородить себя, и ей это почти удалось.

«За все на свете надо платить. Я была слишком счастлива».

Двери квартиры уже опечатаны. Дана поддевает бумажку, открывает замок и входит. Она не зажигает свет, стоит и прислушивается. Квартира еще хранит следы присутствия чужих, но сейчас в ней никого нет. Дана входит в комнату, зашторивает окна и зажигает ночник. Она старается не смотреть на стены, оклеенные фотографиями Стаса.

Шкаф стоит в углу. Он массивный, на толстых ножках, с большими зеркалами на двери. Свет ночника отражается в его полированных боках. Дана отодвигает кресло и заглядывает в пространство между шкафом и стеной.

— Похоже, здесь ничего нет. — Дана говорит шепотом, словно боится разбудить спящего. — Стасик, ты слышишь? Здесь ничего нет, только пыль…

Дана ложится на пол и сует руку под шкаф как можно глубже, и шарит по его днищу у стены. Ладонь натыкается на что-то твердое. Это маленькая плоская коробочка, прикрепленная к шкафу скотчем. Только тонкая женская рука могла прикрепить ее там. Дана вздыхает, вспоминая худые руки Вики.

— Да, дорогая, нас с тобой жизнь не больно-то щадила, правда?

Дана осторожно отдирает скотч и достает коробочку. Она садится на пол. Свет ночника услужливо освещает светло-коричневую пластмассовую поверхность. Дана открывает крышку. Там лежит диск. Дана досадливо морщится. Теперь надо прочитать, что на нем, а на это нужно время. Дана закрывает коробочку и прячет ее в карман. Что ж, здесь ей, похоже, делать больше нечего.

Она поднимается с пола. Знакомые глаза Стаса следят за ней отовсюду. У Даны сжалось горло. Она понимает, что все еще любит его и, возможно, никогда не перестанет любить.

«А как же Виталька? — Дана садится в кресло, почувствовав внезапную слабость. — Я люблю его? Да, люблю. И всегда любила, даже когда была замужем за Стасиком. Разве такое бывает? Я люблю их обоих, но по-разному. Правильно Цыба говорил, я ненормальная. Я родилась такой. Почему я не могу жить, как все?»

Дана понимает, что надо уходить. Она оглядывается по сторонам. Эта комната, оклеенная фотографиями ее мужа, странно умиротворила ее, словно Стас вот здесь, с ней рядом. Ей кажется, что она даже чувствует запах его одеколона. Вот сейчас он подойдет к ней, и все снова будет хорошо.

Дана вскидывает голову. Виски ломит, ей хочется закричать на весь свет, потому что ей одиноко и страшно. Потому что она уже мертва. Это так больно — учиться жить мертвой.


предыдущая глава | Одна минута и вся жизнь | cледующая глава