home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


22

Лимузин катился в ночь следом за такими же машинами. Вот промелькнул пост, где проверяли пригласительные. Виталий угрюмо молчал, глядя на дорогу. Он сразу заметил драгоценности, оценил их стоимость и сделал выводы. И теперь он борется с желанием придушить эту глазастую чокнутую многоликую негодяйку.

— Ты переспала с ним. — Виталий пытается сдержать свой гнев, но у него не выходит. — Ты просто переспала с ним.

— Если тебе угодно, можешь так думать.

— Я стою, трясусь, как осиновый лист, ну, все, думаю, пропала моя девочка, а она трахается с этим сукиным сыном! Ты…

— Ты просто смешон. Я не спала с ним. До этого дело не дошло.

— А что у тебя на шее? Это же стоит черт знает сколько денег, даже представить страшно!

— У нас состоялся обмен. Мы с ним махнулись. Он дал мне эти украшения, а я ему — смерть. Думаю, обмен не вполне равноценный. Смерть — это из категории вечного.

— Ты еще издеваешься? Я сам видел, как ты выплыла из лифта, щурясь, словно сытая кошка.

— Виталик, ради бога! Что я должна была с ним сделать? Пристрелить? Пырнуть ножом под носом у тысячи охранников и видеокамер? Побойся Бога, у меня сын растет. Я не могу позволить себе умереть или загреметь в тюрьму. Я его отравила.

— Что?! Но как?..

— Предпочитаю старые дедовские способы. Я же тебе говорила: у меня есть кольцо в стиле Борджиа.

— Что такое это Борджиа?

— Не «что такое», а «кто такие». Пробелы в твоем образовании просто ужасают. Жила когда-то в Италии милейшая семейка: папаша, сынки и лапочка-дочка Лукреция. Времена были смутные, нравы дикие, но, даже по тогдашним меркам, времяпрепровождение благословенной семейки считалось несколько экстравагантным. Папаша и сынки вовсю трахали Лукрецию, девочке это, скорее всего, очень нравилось. Ну и прочие подобные штуки проделывали. Например, в приступе чистейшего раздражения могли мимоходом прирезать соседа, а его добро конфисковать. Но власть тогда была в руках церкви, а при таком моральном облике нечего было и думать попасть в круг посвященных, и что они придумали? Пырнуть ножом — крови много, опять же вопрос: куда девать труп? Все-таки тело — это улика. Выход нашелся — яд. И не просто там какой-то банальный цианистый калий или мышьяк. Это слишком тривиально и никакой фантазии. Тем более что к семейке все относились с предубеждением и в их присутствии старались ничего не есть и не пить. Поэтому богоугодный клан Борджиа использовал яды, которые действуют не сразу, а постепенно. Например, пришлют оппоненту дорогую книгу, он ее полистает, а через недельку концы отдаст. Или вот, смотри — колечко. Поворачиваешь его камнем внутрь, здороваешься с человеком — алле-оп! — выскакивает иголочка, колет вражескую руку. Ах, простите-извините, сегодня же повешу ювелира! А яд уже попал в кровь, и результат обеспечен. Просто и без всяких там неаппетитных деталей. Опять же никаких эксцессов с полицией. Медицина еще не достигла таких высот, чтобы определить подобное вещество. Простенько и со вкусом.

— Так это кольцо…

— Привет от бабушки Лукреции.

— И что теперь?

— Дня через три наш клиент почувствует легкое недомогание, а наутро проснется совсем разбитым. Анализы покажут наличие яда, но будет уже поздно. К этому времени все системы организма будут отравлены и начнется процесс распада. Градский не потеряет сознания, он все почувствует, вплоть до запаха.

— И ничего нельзя сделать?

— Только пристрелить его из сострадания. Если у кого-то оно возникнет.

— Что же это за яд?

— Его использовали еще в Древнем Египте. Тамошние жрецы знали толк в ядах.

Виталий молча переваривает информацию. Он украдкой смотрит на Дану, и ему вдруг становится жаль ее. Неприкаянная, вконец измученная и уставшая, она словно дремлет на сиденье. Виталий думает о том, через какие круги ада должна была пройти его Дана, чтобы придумать такую страшную месть. Потому что эта месть адекватна ее страданиям. «Я умерла. Разве ты этого не видишь?» Виталий понял. Она хотела, чтобы убийца ее дочери на своей шкуре испытал, как это — жить мертвым.

— Ты спишь, Данка?

— Нет. Поехали ко мне домой. Я устала.

— Как скажешь.

Виталий разворачивает лимузин и едет в сторону Парголово. Дана молча смотрит в окно. Снег падает, падает, а она думает о том, что сейчас увидит свой дом.

— Сюда?

Виталий останавливается возле знакомого поворота. Дана кивает — сюда. Вот знакомая дорога. Вот пост охраны.

— Куда вы направляетесь?

Молодой охранник заглядывает в салон. Дана узнает его. Это он отвозил ее в аэропорт — когда-то давно.

— Я домой. Вы меня не помните?

Охранник на минуту цепенеет, потом расплывается в улыбке:

— Рад вас видеть, Дана Вячеславовна. У вас все в порядке в доме, мы следили.

— Спасибо.

Машина едет дальше. Дана думает о том, что скоро весна, а потом лето. Аннушка больше никогда не увидит лета. Никогда не войдет в этот двор, не покатается на качелях, которые соорудил для нее Стас. Страшное слово — «никогда». Дана понимает, что месть свершилась. Но боль не ушла.

— Красивый дом.

Виталий осматривается. Здесь несколько лет жила Дана — с другим. И была с ним очень счастлива.

— Сад разбил Стас. И качели сделал. Для Ан-нушки…

— Дана…

— Идем в дом, Виталька. Холодно.

Она открывает замки и входит. Дом встречает ее восторженной тишиной. Дана включает свет и идет наверх, в спальню. Она снимает туфли, платье, переодевается в свой халат. Она скучала по этому дому, и дом скучал без нее. Дана идет по комнатам. Вот рисунок на столе Аннушки. Там они все сидят на скамейке. Дана спускается по лестнице.

И тут она замечает Витальку. Он стоит в холле и смотрит на нее. В его глазах тоска и безнадежность.

— Чего ты, Виталик?

— Ты все еще любишь его.

— Конечно. И никогда не перестану любить. Но его больше нет. Понимаешь? Я говорю это сама себе и тебе: его больше нет. И Аннушки нет. И Лидии Петровны. Остались только я и Лека. И ты.

— И ты согласна выйти за меня замуж?

— Мы можем попробовать. Со мной непросто, Виталька. Я ведь сумасшедшая.

— Ты всегда была такая, мне не привыкать.

— И я не самая добрая женщина.

— Терпеть не могу добрых.

— И у нас, возможно, ничего не получится.

— У нас в любом случае останется наша дружба.

— Скрепленная кровью.

— Точно. Ты помнишь нашу клятву вендетты?

— Мы все ее помним. — Дана улыбается. — Мы приняли правильное решение — тогда.

— Я никогда в этом и не сомневался.

— Я хочу спать. Ты можешь лечь в комнате для гостей — она там, в конце коридора.

Дана уходит в спальню, а Виталий бродит по дому. Вот гостиная. Он зажигает свет. На каминной полке стоят фотографии. Виталий берет в руки портрет светловолосого мужчины.

«Он красив, под стать Данке. А еще, Вадик говорил, он был классным парнем. И он сделал ее счастливой. А я? Что я могу предложить ей, кроме своей любви? Но я не могу без нее».

Он поставил фотографию обратно на полку.

— Ты слышишь меня? Я люблю ее. Я не могу без нее. Когда-то ты отнял Дану у меня — ладно, я не в претензии, ведь она полюбила тебя. Но теперь тебя нет, а ей нельзя оставаться одной. Черт, я, видно, тоже спятил.

Внезапно фотография Стаса с треском падает. Виталий не верит своим глазам — он собственноручно поставил ее крепко и надежно.

— Ладно, старина. Думаю, мы с тобой поладим.

Виталий поднимает фото и ставит на место. Потом поднимается наверх и входит в комнату для гостей. Ему до чертиков надоел смокинг, и он с наслаждением снимает его, долго моется в душе и укладывается спать. Комната настороженно присматривается к нему, но Виталий слишком устал, чтобы это заметить.

Сергей Иванович Градский почувствовал себя плохо ночью. Его сразило какое-то странное недомогание. Вроде бы и не болит ничего, и вместе с тем не хочется двигаться. Сергей Иванович никогда не хворал, — если не считать нескольких случаев банального триппера, подцепленного на заре туманной юности. Поэтому недомогание встревожило его. Он утром собирался вылететь в Питер. Он хотел увидеть Анну, все эти дни думал о ней, вспоминал каждую черточку ее лица, запах ее волос, вкус губ… И тут — такая неприятность.

«Простыл я, что ли? — Сергей Иванович прислушивается к себе. — Так невовремя! Анна, моя королева! Господи, значит, вот как это бывает? Наверное, я ничего не понимал в жизни. Все прошло мимо меня».

Сергей Иванович вызывает Константина. Он уже решил, как поступит с ним. Не дай бог, Анна узнает о том, что содержала та папка! А Костя хоть и верный слуга, но слишком многому был свидетелем. Поэтому судьба его решена.

— Звали, босс?

— Звал. Я заболел. Ты обменяй билеты на более ранний рейс. Хочу попасть в больницу пораньше, прямо с самолета. В обед у меня встреча назначена.

— Сейчас займусь. Звонил дворецкий. Спальню закончили.

— Ну и отлично. Ступай.

«Я добьюсь ее и женюсь. И она родит мне сына. Наследника. — Сергей Иванович давно забыл об Антоне. — Скорее бы домой. Эта должность становится мне в тягость. Шут с ней, вложу деньги в нового претендента — и хватит с меня».

В самолете Сергей Иванович почувствовал себя совсем больным, но заехал домой и оглядел новый интерьер спальни. Потом поднялся наверх и взял из коллекции небольшую шкатулку черного дерева, инкрустированную бирюзой, в которую положил изум-рудную лягушку Фаберже.

«Ей понравилось это украшение. Если не смогу с ней встретиться, передам через Костю. Да, он мне еще нужен. Впрочем, дело терпит».

Больница произвела на Сергея Ивановича гнетущее впечатление. Молодой деловитый врач осмотрел его, потом углубился в изучение анализов. С каждой минутой лицо его все больше хмурилось.

— Здесь нужен токсиколог. — Он встал. — Подождите минутку, сейчас он будет.

Токсикологом оказался тучный пожилой мужчина с пронзительным взглядом глаз-изюмин.

— Припомните, что вы ели и когда?

Сергей Иванович послушно перечислил свое меню.

— Какие препараты принимаете?

— Никаких. А что, собственно, происходит?

— В вашем организме присутствует некий токсин, воздействующий на все системы.

— Вы хотите сказать, что я отравился?

— Вас отравили. Этот яд синтетического происхождения. То есть рукотворный и медленно действующий.

— Так дайте мне противоядие!

— Сейчас попытаемся очистить вам кровь, но, скорее всего, из этого ничего не выйдет. Я уже связался со службой безопасности…

— На кой черт мне ваша служба безопасности? Они что, способны спасти меня?

— Нет. Но они выяснят, кто отравил вас.

— Я не буду с ними разговаривать.

Смутная догадка мелькнула в голове Сергея Ивановича. Он отбросил ее, но она упорно возвращалась. Вокруг него суетились медики, что-то делали, а в его голове складывалась яркая картинка-пазл. Еще кусочек, этот — сюда, здесь ему место, а не там, где он был раньше…

— Сергей Иванович, я — следователь Беляев. Я хотел бы с вами поговорить.

— Я не хочу с вами разговаривать.

— Мне надо поговорить о Дане Ярош.

— Я не знаю, кто это. Кто впустил вас сюда?

— Возможно, именно она отравила вас.

— Я не знаю, о ком вы говорите. И не желаю с вами разговаривать. Оставьте меня в покое.

Беляева вытолкали за дверь. Сергей Иванович остался с Костей.

— Позвони по этому номеру. — Он указал на лист в записной книжке. — Пусть приедет ко мне.

— Не надо, шеф.

— Думаешь, ловушку готовлю? Нет. Хочу проститься. Знаешь, Костя, ведь я решил убрать тебя. А теперь не успею.

— Но почему?

— Слишком много знаешь. — Сергей Иванович закашлялся. — Что-то не так с моей жизнью, правда?


Когда Дана вошла в палату, Градский открыл глаза. Она увидела два озера страха.

— Ты пришла…

— Здравствуйте, Серж. Что-то со здоровьем?

— Не надо, Дана… Не надо. Я знаю, что мне конец. Я хотел видеть тебя.

— Я знала, что вы догадаетесь.

— Ты умная девочка. — Сергей Иванович прислушался к себе. — Ты ведь хотела, чтобы я догадался? Назвалась именем погибшей дочери, но только полным, никаких ласкательных форм, да? Потому что ее ты звала Аннушкой, и тебе было бы невыносимо слышать это от меня, да?

— Вы все правильно поняли.

— Тот смуглый красавчик, что передал мне папку с документами, — я вспомнил его. Я его знаю. Судьба иногда весьма зло шутит.

— Вы все правильно поняли. Но если вы думаете, что вид вашего умирающего тела будет преследовать меня остаток дней, то напрасно.

— Я на это и не рассчитываю. Почему ты не опубликовала компромат?

— Я решила, что с вашими деньгами вы отвер-титесь.

— И поэтому держала меня в напряжении, а когда я почувствовал облегчение, нанесла удар.

— Так я задумала. Или вы считаете, что это жестоко? Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Ничего. — Градский кивнул на столик. — Возьми, это для тебя. Не бойся, я приготовил подарок до того, как понял, что к чему.

Дана открыла шкатулку:

— Лягушка?

— Я видел, она тебе понравилась. Возьми ее.

— Но…

— Послушай меня, пока я еще могу говорить. Знаешь, что самое страшное в этой истории? То, что я влюблен в тебя. Впервые в жизни мне довелось влюбиться в женщину, которая меня ненавидит. В женщину, чью жизнь я разрушил, убив ее близких. Наверное, любовь была послана мне в наказание — чтобы я оглянулся на свою жизнь. Я оглянулся, и ты знаешь, что я увидел. Я совсем не придавал значения тому, что натворил. Думал, я такой, как все. Это удобно. Только однажды начинаешь понимать: с каждого спросится по делам его. С каждого по отдельности.

— Очень трогательно.

— Я знаю, что ты не веришь мне. Это понятно. И если для того, чтобы ты меня простила, тебе нужна моя жизнь — бери ее. Она твоя.

— Я уже взяла ее.

— Ты сможешь когда-нибудь простить меня?

— Может быть. Дело не в том, прощу я вас или нет. Аннушку уже не вернуть.

— Я люблю тебя, Дана Ярош. Я хотел убить тебя, а теперь счастлив, что не убил. Иначе никогда бы не узнал, что значит — любить. Странно шутит судьба. Знаешь, я устал. Скажи, ты довольна?

— Не знаю. Я просто сделала то, что должна была сделать. Жизнь за жизнь. Иного не дано, понимаете, Серж?

— Возьми мой подарок. Пожалуйста.

— Хорошо.

— Не знаю, что в тебе есть такого? Но я люблю тебя.

— Прощайте, Серж. Мне пора.

— Прости меня.

Дана выходит и медленно идет к машине. Какой-то человек подскочил к ней, что-то говорит. Дана встречается глазами с Костей. Для нее все уже в прошлом.

Костя смотрит ей вслед с тихой грустью. Эта яркая женщина ослепила, опалила его, но он не пойдет за ней. Он не способен сделать ее счастливой, потому что не понимает ее и никогда не поймет. Может, у Виталия получится.

Дана садится в машину, Виталий заводит мотор. Они молчат. Они так давно знают друг друга, что им не нужны слова. Все и так ясно. Виталий облегченно вздыхает: все закончилось. Он смотрит на Дану, она сидит безучастная и далекая. Виталий знает, что придет время, и она все расскажет. Или не расскажет, такое тоже может быть, это же Данка!

— Давай заедем, купим всем подарки? — Она смотрит на Виталия вопросительно.

— Конечно. До самолета время есть.

— Я заберу Леку и вернусь сюда. Это его дом. И мой…

— Это я уже понял.

— Для тебя тоже найдется место. Я слышала, продается «Мэрилин».

— Я уже веду переговоры.

— А мне не сказал!

— А ты мне все рассказываешь?

— Один — один.

За окном машины мелькают заснеженные улицы, но Дана знает: скоро весна. А потом лето. Летом облака — белые и пушистые. И ветер пахнет чабрецом.

«Я заберу Леку, он встретит весну в нашем саду. А я… наверное, мне надо заново учиться жить. Учиться жить живой».

За окном машины тихонько кружатся снежинки, рассказывая свою бесконечную зимнюю сказку всем, кому не лень слушать.


предыдущая глава | Одна минута и вся жизнь |