home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


9

Матвеев ожидает Майю около большого здания, в котором расположена школа парикмахеров. Он не застал их с Никой дома и решил, что они уехали в «Маленький Париж». Созвонившись с Никой, он узнал, что Майя на курсах и заканчивает в половине седьмого. И вот он сидит в машине и ждет Майю, думая о том, как завести разговор о том, что он знает ее тайну. По всему выходит, что никак.

– Ну и ладно.

Матвеев смотрит, как из большой стеклянной двери выходят молодые женщины, оживленно переговариваясь между собой. Майя вышла одной из последних, и Макс, завидев ее, пошел ей навстречу. Он не видел ее несколько часов, но уже соскучился. Глаза их встретились, Майя обрадованно улыбнулась. Невозможно сыграть это, невозможно подделать эту искреннюю радость в ее глазах. И он почувствовал себя счастливым.

– Едем домой? – Макс берет у нее из рук рюкзачок с инструментами. – Когда у тебя здесь финиш?

– На следующей неделе. – Майя усаживается в машину.

Матвеев закрывает дверцу и садится за руль. Ему надо поговорить с Майей, но он видит, что ее что-то расстроило, и надо спросить, но как?

– Максим, ты деликатен, как гробовщик. – Она смотрит на него с улыбкой. – Мне Ника сказала.

– Что?

– Что твой начальник службы безопасности не зря ест свой хлеб.

– Атомный реактор, а не сестра. – Матвеев чувствует, как напряжение отпустило его. – Я не настаиваю. Захочешь – расскажешь, нет – значит, так тому и быть.

– Максим…

– Некогда мне проверять чувства и хороводы водить. Мне сорок семь лет, я семь лет вдовец, мимолетные романы после смерти жены – все прошли. Если ты согласна попробовать со мной, то мне неважно, Ирина ты или Майя. Мне важно, хочешь ли ты быть со мной. Да, это авантюра – двое суток знакомы, но как есть. Что скажешь?

– То есть вот так, безусловно?

– Условие одно: ты перестанешь вкалывать, как ломовая лошадь. А вся эта история прошлая – она именно что прошлая.

– Хорошо.

Матвеев притормозил у светофора и взглянул Майе в глаза.

– Ты согласна?

– Да.

– Тогда ладно.

Майя понимает, что она сошла с ума, не иначе, но поделать ничего не может. Мужчина, сидящий рядом с ней, притягивает ее и вызывает у нее нежность. Она так устала брести по жизни одна, устала бояться, устала никому не доверять и прятаться…

– Я расскажу, что случилось, всем вам, раз уж так вышло, что вы узнали. Пора каким-то образом покончить с этой историей и жить дальше.

– Только если ты сама захочешь, я не настаиваю.

Матвеев прикидывает, как он скажет Димке, и понимает, что поговорить с сыном придется уже в ближайшее время.

– Приехали.

Они выходят из машины, поднимаются в квартиру Ники, дверь Матвеев открывает своим ключом. На пороге сидит Буч, заинтересованно глядя на вошедших, а в гостиной, похоже, гроза в самом разгаре.

– … поехали туда, ничего мне не сказав! А если бы вам обеим там бошки отшибли? Сама поперлась и Майю с толку сбила, еще ребенка утащили, дурошлепки! Вас могли арестовать за это, понимаешь? И были бы правы!

– Паша…

Голос Ники звучит непривычно виновато, Матвеев вопросительно посмотрел на Майю. Подозрение, что ни в каком клубе дамы сегодня и близко не были, а делали что-то опасное, с каждой минутой крепнет. Он входит в гостиную, где застает в сборе все семейство, включая родителей. Из спальни Марека слышны возня и писк – похоже, там Валерия с детьми. Так вот почему Буч сидел на пороге! Он подумывал уйти куда-нибудь на время от греха подальше – в отличие от рыжего Ричи он никогда не видел маленьких людей.

А вот таких бестолковых видел каждый день. Матвеев понимает, что Ника снова вляпалась в неприятности.

– Что происходит?

– Привет, Макс. – Панфилов устало трет переносицу. – Здравствуй, Майя. Тут наши девочки наколобродили слегка, и Паша немного раздражен.

– Немного? – Олешко хлопнул себя по колену. – Я не раздражен, я взбешен не на шутку!

– Ну ты уж как-нибудь помягче, что ли…

– Леха, ты не понимаешь? Нет, я знаю, что влияния на свою половину ты не имеешь – хотел бы я посмотреть на того, кто осмелится на нее повлиять. Но ты разумный человек, и я обращаюсь к твоему разуму: пока я пытаюсь разрулить все неприятности, убедить полицию сотрудничать и общаюсь с адвокатами, экспертами, представителями фирм по восстановлению разрушенных квартир, наши девочки не нашли ничего лучшего, чем поехать в район бараков, зайти в наркоманский притон, наткнуться там на парочку трупов, утащить оттуда годовалого ребенка… я ничего не упустил, Ника?

– Ну, Паша…

– Никаких Паш! – Олешко в ярости, Матвеев его никогда таким не видел. – Ты не подумала о том, что вас обеих могли там просто убить? Ведь если дело обстоит так, как я предполагаю, то ничего еще не закончилось, а в наличии уже пять трупов!

– Почему пять? – Ника мысленно считает. – Тот, в баке, – один, дворничиха – два, двое наркоманов в квартире – четыре… ой, а что, тот из коридора тоже умер?

– Нет, он пока жив. Зато умер кто-то другой. Местный бомж по имени Макар. Кто-то, не мудрствуя лукаво, задушил его гарротой. Не ранее чем пару часов назад. И хотя на первый взгляд все пять убийств никак не связаны – и полиция их между собой не связывает пока, но я уверен: это звенья одной цепи, и танцы только начались.

– Макар?!

Майя в ужасе прижимает руки к щекам. Этого не может быть, она же с ним разговаривала сегодня утром!

– Вот-вот. – Олешко уже выпустил пар, Стефания Романовна принесла ему чашку чая. – Спасибо, тетя Стефа. Пять трупов за три дня – это вам не фунт изюма. Кто-то убивает людей направо и налево, и я очень хотел бы знать ради чего. Майя, что могли искать в твоей квартире?

– У меня нет ничего такого, ты же сам все видел.

– Ладно. Кому принадлежала квартира до тебя?

– Надо у Татьяны Васильевны спросить. Когда я туда вселилась, там была просто свалка хлама, и все. Татьяна Васильевна говорила, что там никто не жил почти тридцать лет. Я выбросила мусор, сделала ремонт и с тех пор там живу. Третий год уже.

Олешко напряженно думает. Расспрашивать Майю дальше, не касаясь той старой истории, невозможно. Хотя прошлое может и не иметь отношения к сегодняшним событиям, но чтобы понять это, нужно знать, что же произошло два с половиной года назад, когда в Москве на отдаленной улице на окраине города нашли тело женщины, опознанной как Ирина Марьина.

– Ребята, я предлагаю поужинать. – Алексей встал, подошел к жене и обнял ее. – Сделанного не вернешь, а у нас, похоже, есть для вас новости.

– Опять новости? – Олешко картинно заламывает руки. – Дайте мне яду…

– Нет, это хорошие новости. – Алексей с улыбкой смотрит на Нику. – У нас в семье пополнение намечается.

– О боже! – Стефания Романовна едва не роняет чашку с чаем. – Никуша, ты беременна?

– Нет, мама, что ты! – Ника смеется. – Но я нашла готового ребенка. И я думаю, скоро мы сможем забрать ее домой.

Поднялся веселый шум, из комнаты Марека вышла Валерия, держа в каждой руке по ребенку. Матвеев и Майя переглянулись – не время для откровений, как начать?

– Представляете, у девочки нет документов. – Никин голос перекрывает шум. – Семеныч сказал, что нет ни свидетельства о рождении, ни карточки в поликлинике, ничего. Участковый педиатр о ребенке не знает, как и социальная служба. Я не знаю даже, как ее зовут, никто не знает, а малышка еще не говорит.

– И что теперь? – Лидия Матвеевна ласково смотрит на Нику. – Это же непросто – все оформить.

– Семеныч говорит, что все сделают быстро. Завтра поедем в больницу, повезем одежек, игрушки… ну, что полагается.

– А имя? – Панфилов взял у Валерии сына. – Как с именем быть?

– Все просто. Девочку зовут Стефания. Мы с Алешей так решили. Привезем домой, отец Ян окрестит ее, и все. День рождения придумаем сами – соседка говорит, что родилась малышка в августе прошлого года. Стало быть, выберем ей подходящий день рождения, это не проблема.

Стефания Романовна украдкой вытирает слезы. Она была так рада, что дочь, наконец, нашла свое счастье, встретив подходящего мужчину, но то, что дети решили назвать ребенка в ее честь, для нее оказалось уже слишком. Она думает о том, как они устроят малышку, похоже, кабинет придется переделать под детскую.

– С Мареком не понянчилась, так понянчу внучку.

Стол в гостиной раздвинули, чтобы все сели, принесли табуреты из кухни. Стефания Романовна с Никой накрывали на стол, а Майя наблюдала за веселой суматохой и думала о том, что она теперь – тоже часть этой большой семьи. Нужно переступить порог, но как?

– Все будет хорошо, малыш. – Матвеев обнял ее. – Просто доверься мне, и все будет хорошо.

Олешко осторожно наблюдал за Майей и Матвеевым. Сомнений нет, эти двое отлично поладили, и, скорее всего, Майя сама скоро расскажет свою историю. Нужно подождать и не давить. Хотя времени на это нет, и выхода другого тоже. Майе придется научиться им всем доверять – а это непросто после стольких лет жизни на грани света и тени.

– Комнату ей устроим в кабинете. – Ника уже прикидывает, что и как. – Леш, надо купить кроватку, мебель, куклы пусть будут – она подрастет и будет ими играть. Ковер на пол постелим потолще, и шторы завтра закажу.

– Комнату нужно отремонтировать. – Стефания Романовна вздыхает. – Завтра поищу объявления в газетах, мастеров хороших нанять непросто, кого попало в дом не впустишь.

– Это факт. – Панфилов накалывает вилкой шпроты. – Совсем я диету забросил, граждане. Тут вы правы, тетя Стефа, найти хорошего мастера трудно, и дело не столько в качестве, там всего и надо-то, что обои переклеить, дело в том, что молодцы эти часто бывают нечисты на руку, а то и наводчиками работают. Даже не специально, а так, спьяну ляпнут: я там-то и там-то работал, такая-то квартира, и денежки у хозяина водятся. Мало ли кто прислушается. Не надо газетные объявления читать…

– Я могла бы это сделать.

Все посмотрели на Майю.

– Но… – Ника растерялась. – Это строительные работы, и…

– Ника, поверь: Майя это умеет. – Матвеев улыбнулся сестре. – Она в своей квартире ремонт делала сама.

– Что значит – сама? – Олешко удивленно поднял брови. – Я был в ее квартире, все очень красиво и профессионально оформлено.

– Ну, да, сама. – Майя чувствует, что на нее все смотрят. – Когда я поселилась там, это была просто свалка. ЖЭК установил мне ванну, санузел и раковину, плиту газовую тоже выделили, окна застеклили – остальное я сама. В Интернете много обучающих роликов, я их смотрела и делала, как там сказано. Инструмент сначала в ЖЭКе брала, материалы недорогие. Не все получалось сразу, но когда в это въезжаешь, то уже автоматически делаешь, хотя работы было много. А здесь всего-то надо паркет натереть, выровнять стены да обои переклеить, дела на пару дней, а если кто-то помогать будет, и того меньше. Зачем кого-то нанимать, если я могу все сделать сама?

– Майя, а есть на свете хоть что-то, чего ты не умеешь? – Валерия с интересом посмотрела на гостью. – У тебя, похоже, масса талантов.

– Есть, конечно. – Майя смущенно улыбнулась. – Например, я не катаюсь на коньках и совершенно не умею вязать ни крючком, ни на спицах и учиться не хочу, меня это занятие угнетает.

– Понятно. – Валерия вовремя перехватила инициативу у не в меру прыткой дочери, когда та вознамерилась схватить со стола вилку. – Сорока, а не ребенок. Чуть что блестит – только следи, чтоб не схватила. Что ж, проблема решена – завтра с утра купите обои и остальное, а ребята тем временем вынесут из комнаты мебель, и действуйте. Хотя я о себе скажу: мне хоть тысячу этих роликов покажи, я получу представление о работе, но выполнить ее смогу вряд ли.

– Это потому, что у тебя, слава богу, не было в этом крайней нужды. – Майя знает, что ступила на тонкий лед, но надо идти до конца. – А когда у тебя из всех активов – около тысячи долларов, которые были в кошельке на момент твоей смерти, и дворницкая зарплата с перспективой влиться в дружный коллектив дворников, чтобы утратить саму себя, тогда ты будешь изо всех сил стараться сохранить хоть что-то из того, что напомнит тебе о том, кем ты являешься.

– Понимаю. – Валерия кивнула. – Так, может, ты все-таки расскажешь нам? Раз уж мы немного в курсе.

– Расскажу. – Майя опустила ресницы. – Я не думала, что смогу рассказать хоть кому-то, а вас тут так много, и знакомы мы всего ничего… но я устала носить это в себе.

– Майка, мы никому-никому, честно! – Ника обвела собравшихся взглядом. – Правда. Хоть нас тут одиннадцать человек и кот, детей и Буча в расчет не принимаем, они на своей волне, а остальные… Да, ты нас почти не знаешь. Но посмотри на меня. Ты мне можешь поверить?

– Могу. – Майя с улыбкой смотрит ей в глаза. – Тебе – могу.

– Так вот. Я ручаюсь за каждого из сидящих здесь людей. Ручаюсь всем на свете – никто из нас никогда не навредит тебе, а уж тем более – не расскажет то, что сейчас услышит, ни одной живой душе. Но если ты не готова, тогда не рассказывай.

– Шаг сделан, Ника. – Майя вздохнула. – Все так запуталось, и вам нужно знать, откуда что взялось.

– Майя, что бы ты сейчас ни сказала, мое отношение к тебе не изменится. – Матвеев взял ее ладонь. – Неважно, что было когда-то.

– Спасибо, Максим. – Майя опустила голову, собираясь с духом. – В этой истории нет ничего, что меня порочит. Просто… очень страшно вспоминать. Я за эти годы построила совершенно другую жизнь и надеялась, что… В общем, неважно. Да, я – Ирина Марьина, мне тридцать семь лет, и я была женой Леонида Марьина, владельца холдинга «Гермес». Мы прожили с Леонидом почти пять лет, и за эти годы я от него, кроме добра, ничего не видела. Леонид был человек уникальный. Познакомились мы с ним, когда я работала в крупной фирме, торгующей медицинским оборудованием, а он покупал его для детских больниц. И вот ему понадобились кохлеарные имплантаты – этот прибор вживляется в ухо глухого ребенка, и тот начинает слышать. Но ставить его надо до пяти лет, пока формируется речевой центр, потом уже поздно, ребенок будет слышать, но говорить вряд ли. Прибор стоит двадцать тысяч долларов – один, да и операция тоже… в общем, дважды в год Леонид закупал эти аппараты и оплачивал операции нуждающимся детям. Он получал списки больных из Министерства здравоохранения, изучал каждое личное дело и давал детям шанс на полноценную жизнь. При этом родители даже не всегда знали, кому они обязаны. Вот так мы и познакомились. У него к тому времени умерла жена, дочь училась за границей, а Артем, сын его жены от первого мужа, помогал ему в бизнесе. Артем очень толковый, Леонид им гордился – он воспитывал его с трех лет и вложил в него очень много сил. Они были… очень близки. А тут я – почти на двадцать лет моложе Лени, с кучей проблем – у меня мама тогда серьезно болела, отец пил беспробудно… в общем, мне и в голову не приходило, что такой человек, как Леонид Марьин, может заинтересоваться мной. Я работала сутками, чтобы обеспечить маме нормальный уход – она лежала в отдельной палате, там круглосуточно дежурила медсестра… А тут умер папа, я занялась похоронами – и вдруг звонит Леонид и начинает что-то говорить о партии рентгеновских аппаратов, о списке больниц, а я в похоронном бюро выбираю гроб и венки, и надо еще с местом на кладбище решить, и остальное. Он спросил: что у вас случилось? Но не так, знаете, дежурно спросил, а словно и правда хотел помочь. И я ему прямо в трубку расплакалась, потому что папа не всегда же был такой, я помнила его и другим – добрым, веселым. Леонид тогда спросил: где ты сейчас, девочка? Вот так и сказал – девочка. Я назвала адрес. Через двадцать минут его машина была там – не знаю как, в Москве же такие пробки! Он вошел, а я подсчитываю на калькуляторе расходы, думая о том, что если сделать все как следует для папы, то оплатить месяц маминого пребывания в больнице будет нечем и забрать ее никак – тогда я работать не смогу… Леонид отвел меня в машину, усадил и велел ждать. Я, как в тумане, была – перед смертью отец неделю колобродил сутками, маме стало хуже, я с ней в больнице по полночи сидела, потом к папе домой – боялась, что он газ откроет и забудет. Когда Леонид вышел, мне позвонили из больницы. Мама умерла. Я не помню, что делала. Я сидела в машине, Леня что-то спросил, а я только и могла ответить: мама умерла. Он сам набирал больницу, кому-то звонил, что-то решал, я не могла ничего, спала с открытыми глазами, мне кажется. Потом позвонил мой начальник и стал кричать, что я завалила сделку, приехали клиенты, а я болтаюсь весь день невесть где, и смерть родственников – это моя проблема, фирма не должна терять прибыль… Он так громко орал в трубку, что Леонид взял ее у меня и вышел с ней из машины.

– Могу представить, что он сказал твоему шефу. – Валерия злорадно фыркнула. – Таких уродов надо в клетки сажать, а не позволять им с людьми работать.

– Я не знаю, что он сказал. Я туда не вернулась, а Леня нашел другого поставщика – не стал с ним больше работать. – Майя вздохнула. – Он отвез меня к себе домой, уложил спать, наутро мы поехали на кладбище – там уже все было готово, и людей привезли в автобусах – с маминой работы и соседей, родни-то у нас не было. В общем, родителей похоронили, помянули по обычаю – Леня все устроил, я бы это не вытянула. Я больше недели спала в той комнате, что он мне выделил – как сурок. Все слышала, все понимала временами, но проснуться не могла. Доктор приходил, женщина была – медсестра, а я не могла очнуться, ну никак. Мне казалось, что стоит ночь, и зачем меня эти люди будят среди ночи, я понять не могла.

– Нервы и переутомление. – Олешко задумчиво потер кончик носа. – Это бывает при длительном стрессе.

– Ужасно, конечно… – Лидия Матвеевна вздохнула. – Подумать страшно, как иной раз людям достается.

– Меня тогда Леня просто спас. – Майя зябко поежилась. – Не знаю, как бы все это сама вытянула. Я бежала на длинную дистанцию, а на самом финише упала. И Леня поднял меня и помог дойти. Потом мне стало лучше, и мы с ним стали вечерами гулять по его саду. Это даже не сад – скорее, парк. Он приезжал вечером, и мы с ним бродили – сначала молча, потом говорили о том о сем. Он иногда о работе рассказывал, я слушала, случалось – делала какие-то замечания, он обдумывал их и говорил: да, вот здесь ты права, а тут так не получится, потому что… В общем, у нас появились темы для разговоров. А потом наступил момент, когда я поняла: надо уходить, я гощу в его доме слишком долго. Надо возвращаться в свою жизнь, искать новую работу… Я Лене об этом сказала, а он говорит – ладно, что ж. Но мы же будем видеться? Я собралась, и он отвез меня домой. И когда я вошла в квартиру, глазам своим не поверила. В последние пару лет отец пил постоянно, а мама жила в больнице. Можете себе представить, что творилось в квартире. А когда я вошла в прихожую, решила, что ошиблась дверью. Оказалось, пока я болела, мою квартиру превратили в нормальное жилище. При этом не выбросили ничего, что имело для меня ценность: мамино зеркало вписали в интерьер, хотя отец его давно разбил, только рама оставалась – теперь оно в прихожей висело. Ну, и прочее. Я хотела позвонить Леониду, но он явился сам. Он не уехал, оказывается, а съездил в кондитерскую, привез пирожных, и мы сели пить чай. Он предложил мне работу – ему нужна была помощь с благотворительностью, и с тех пор именно я просматривала все списки нуждающихся, отмечала особо срочные случаи, держала связь с больницами и изучала просьбы о помощи в Интернете. Через полгода мы поженились, и пять лет я думала, что счастливее меня нет на свете человека. Рядом был мужчина, которого я любила и который любил меня, я занималась нужным и полезным делом, и у меня это отлично получалось. А потом все рухнуло.

– Майя… – Матвеев обнял ее за плечи.

– Ничего, Максим. Я должна, ты же сам понимаешь. Мы собрались поехать покататься на лыжах. Я не очень спортивная, а Леонид любил активный отдых и всегда немного подтрунивал надо мной, потому что для меня лучший отдых – это поход по магазинам и салонам красоты. Леня принимал меня такой, какая я есть, со всеми слабостями, а я старалась составить ему компанию в его спортивных интересах, если видела, что мне это по силам. Мы плавали, катались на лыжах, ходили на байдарках, играли в теннис, а вот марафон он бегал без меня, тут я его только морально могла поддержать, самой даже подумать было страшно о таком. Мы поехали в Швейцарские Альпы, Леонид очень любил тамошние курорты, а потом он обещал мне неделю в Тулузе, там у нас был старинный замок, он купил его для меня, мы в нем устраивали маскарады. Неделя в снегу компенсировалась неделей костюмированных балов, и это того стоило. Тем более что Лене очень хотелось покататься на лыжах – он был заядлый лыжник, даже летом умудрялся кататься на роликах по асфальту.

– Это как? – Валерия округлила глаза от удивления. – Прямо по асфальту?

– Ну, да. Такие штуки, как ролики, только больше, к ним палки лыжные, и движения почти те же. Леня их очень любил, а без меня ездить ему не нравилось, я должна была присутствовать. Так ему было уютнее. Конечно же, я не возражала, мне очень нравилось, что он любит проводить со мной время. Он был очень интересный, глубокий человек, у него в голове одновременно держалось столько всего! И я была нужна ему. Как он говорил – на счастье. Но, похоже, никакого счастья я ему не принесла.

– Глупости. – Ника нахмурилась. – Он любил тебя. Если Леонид хотел, чтобы ты всегда сопровождала его, значит, он был с тобой счастлив.

– Но то, что случилось…

– А это, Майя, случилось не по твоей вине. – Булатов взял в руки ладонь жены. – Ты сделала счастливым Леонида, вы оба были счастливы, и это главное, ничто не должно омрачать твоих воспоминаний о нем.

– Я понимаю. – Майя опустила ресницы. – Просто я тогда запретила себе думать об этом. Вспоминать. Потому что это было невыносимо.

Как им объяснить, до чего невыносимо было оказаться на улице с рюкзаком, набитым чужими нестираными вещами? И потихоньку покупать свои, выбрасывая чужие, но выбирать осторожно, обдумывая каждую покупку, – такая ли вещь могла оказаться у Майи Скобликовой? Как объяснить им, как страшно было вспоминать момент, когда, стоя перед открытым шкафом в своей московской квартире, она четко осознала: кто-то здесь был, кто-то чужой рылся в вещах, сложив все, как было, но недостаточно аккуратно. И как с замиранием сердца ждала она ответа Татьяны Васильевны, когда ей позвонила. А вдруг та знает голос настоящей Майи? Она подмены не заметила. И еще многое из того, что составило ее новую жизнь, в которой она потихоньку строила подобие старой. Чтобы помнить. Чтобы хотя бы дома ощущать себя прежней. Эти вещицы, белые стены, начищенный паркет – все это давало ощущение, что она осталась прежней. И все это было ложью. Она не осталась прежней, но не стала и той, кем должна была стать. Ее жизнь странным образом протекала в нескольких абсолютно никак друг с другом не соприкасающихся плоскостях. Только иногда она находила в Интернете фотографии Леонида и смотрела на них. Не смея сохранить их в своем компьютере. Потому что всегда чувствовала: Артем подозревает, что она жива. Может, эти люди так не думают, но они не знают Артема. А она всегда знала, что он не успокоится, пока своими глазами не увидит, как она умирает.

– А в фирме кто оставался? – Панфилов заинтересованно посмотрел на Майю. – В отсутствие шефа кто-то должен был держать руку на пульсе.

– Артем остался. – Майя сжала руки. – Он пользовался у Лени абсолютным доверием. И отношения у них были совершенно родственные, казалось, они не вспоминали, что между ними нет кровного родства. Артем был женат на дочери одного московского предпринимателя, который, насколько я знаю, хотел на правах тестя влиться в бизнес, но Леня объяснил ему, что дело – отдельно, а родство – отдельно. Он еще возмущался – в разговоре со мной, конечно… мол, наглость-то какова! Но это было несерьезно. Артем с женой отдельно жили, а в тот день, когда мы уезжали, он ночевал у нас – накануне поссорился с женой, вот и приехал. Мы ужинали, обсуждали предстоящую поездку, они с Леней шутили, что я ради недели балов в Тулузе готова на лыжах бегать. В общем, это был очень приятный вечер, было весело и как-то спокойно. В последнее время мне казалось, что Леня не очень доволен Артемом – упрекал его в черствости, я слышала как-то раз случайно. Но в тот вечер они помирились, а утром мы уехали. Артем оставался в доме, но это был и его дом тоже, так что ничего странного. А на следующий день мы попали под лавину.

Майя зябко повела плечами, словно снег, под которым погребла ее лавина, еще не растаял.

– Ты кратко, – посоветовал Олешко Майе. – Самую суть.

– Если самую суть, то вот: послышались хлопок, треск – и белая туча накрыла нас. Леня только и успел, что толкнуть меня к дереву – там сосна большая росла. Вот по ней я и начала карабкаться вверх, когда пришла в себя. Я доползла по этой сосне к кроне и смогла дышать. Нас искали, я позвала на помощь… но Леня был уже мертв. Задохнулся…

– То есть ты точно слышала хлопок? – Олешко пристально разглядывал собственные ногти. – А полиции ты об этом говорила?

– Меня никто не спрашивал. Сход лавины видели люди, нам практически сразу бросились на помощь.

– Но ты хлопок слышала?

– Да. Могу поклясться на целой стопке Библий – я слышала хлопок. Артем сказал потом, что это какой-то воздушный клапан под снегом был… перед сходом лавины. Да какое это теперь имеет значение? Фактом остается то, что Леня погиб. Я вернулась домой, и снова на меня напала странная сонливость, как тогда, когда я похоронила родителей. Я спала, как потом выяснилось, десять дней, а потом почти полгода не выходила за пределы парка, не выезжала из дома. Приезжал Артем, просил меня опомниться, но все потеряло смысл, понимаете? И я сама словно потерялась и никак не могла осознать, как такое могло случиться. Ну, вот не укладывалось в голове. Не болезнь, не авария, а просто снег. И – все. Леня… он был для меня всем. Я…

Майя судорожно сглотнула. Нельзя плакать. Нельзя раскисать, это уже однажды плохо для нее закончилось. И хотя эти люди надежные и теплые, тем более нельзя. Иначе они сочтут, что она слабая.

– А завещание? – осторожно спросил Алексей. – Леонид оставил завещание?

– Как оказалось – оставил. – Майя смотрела поверх их голов, взгляд ее был полон горя. – Мне остались наш дом и замок в Тулузе… можно подумать, мне были нужны этот дом и этот замок без Лени. И пятьдесят процентов акций, составляющих пакет, принадлежащий Леониду. Остальное он разделил между Артемом и Дашей, его дочерью. И основал благотворительный фонд, которым, по идее, должна была заниматься я. Но дело в том, что, когда я узнала об условиях завещания, все считали: я страдаю психическим расстройством.

– Как это?! – Ника возмущенно вскинулась. – Более здравомыслящего человека, чем ты, я себе и представить не могу!

– Ника, в том кругу это не имело значения. Когда Леня погиб, я была… не в самом лучшем состоянии. Меня осматривал тот же врач, что и раньше, когда я после смерти родителей впала в спячку. Ну, и начали муссироваться слухи, будто я не в себе – а я давала для них пищу, запершись в доме. А потом… Я сама во всем виновата. Мне нужно было сразу вникать в дела, Леня именно этого от меня ждал, а я раскисла, распустилась – и они едва не объявили меня недееспособной.

– Кто? – Олешко уже знал ответ, но хотел его услышать.

– Артем и его жена Катя. Они отчего-то решили, что… да ну, не столько решили, им так было удобней… Пятьдесят процентов контрольного пакета – это много, больше, чем досталось им. Я и сама не ожидала. Я вообще никогда не думала о такой возможности… По крайней мере, так скоро. А тут Леня погиб, и оказалось, что он меня обеспечил. Эти акции и недвижимость… учитывая, что я вторая жена, выскочка, всего-то пять лет мы прожили, а с первой женой больше двадцати… как будто я виновата, что она умерла. В общем, когда дело дошло до психиатрической экспертизы, только тогда я очнулась от спячки. А потом был суд, и я слушала показания врача, слуг, самого Артема… Но судья оказался нормальным человеком и подошел к вопросу по-человечески, а не формально. Он слушал их, а смотрел на меня. Потом назначил независимую экспертизу, и все их построения развалились. Я знаю, что сама виновата, вела себя, как блаженная идиотка, расклеилась и распустилась, но мне и в голову не могло прийти, что они захотят… проделать подобное.

– Обычное дело в богатых семьях. – Олешко с сочувствием посмотрел на Майю. – А когда ты поняла, что они хотят тебя убить?

– Месяца через два после суда, который подтвердил мою вменяемость. Этого они не ожидали – все было подготовлено, их представляла известная адвокатская фирма «Зевс», сам Малышев – если кто не знает, непобедимый и великий адвокат Малышев. Но все развалилось из-за судьи, который не поверил документам и рассказам слуг и врача, а поверил мне и своим глазам и подкрепил свою уверенность рядом им самим назначенных экспертиз, а также повторных допросов челяди и врача. Вот тогда все и вылезло.

– Как Артемий это объяснил?

– Паш, да никак не объяснил. Мы с ним к тому моменту не разговаривали – вернее, он по совету Малышева со мной не разговаривал, а когда я пыталась позвонить, трубку всегда брала Катя и говорила: беседу мы пишем, имей в виду.

– Зачем?

– Я не знаю. Я до сих пор не знаю, зачем им все это понадобилось, ведь у них и так было все, абсолютно все. Они рулили бизнесом, я бы никогда не стала вмешиваться, мне хватило бы хлопот с благотворительным фондом. Но они решили, что я им мешаю. Когда в первый раз я почувствовала недомогание, я подумала, что просто соус был чересчур жирным. Меня рвало, я наелась активированного угля, несколько дней пила зеленый чай, который сама заваривала, и меня отпустило. Второй раз я решила, что устрицы мне повредили – дело в том, что морепродукты иногда вредят, особенно всякие ракообразные. Картина была та же, и я снова пила активированный уголь, только добавила травяной сбор, которому меня бабушка когда-то в детстве научила.

– Какой? – Стефания Романовна очень любила говорить о траволечении.

– По столовой ложке плодов шиповника, березовых почек, зверобоя, ромашки, тысячелистника, календулы, тмина песчаного, корня шиповника, листьев земляники, спорыша, кукурузных рыльцев. Если хотите, я вам запишу потом. Все это залить литром кипятка, может, чуть больше, настаивать ночь, укутав емкость, и пить три раза в день за сорок минут до еды. А при отравлении – три раза в день. Вот я и пила. А потом услышала один разговор… случайно.

– Какой? – Олешко прикрыл глаза, приготовившись слушать.

– Горничная говорила садовнику: она уволить нас не может, потому что ее в дурку запихнут. А садовник ей: греха-то не боитесь?.. А она засмеялась и говорит: а чего ей все, а другим – ничего? Какая ее заслуга в этом? Вот тогда я снова включила мозги. Сопоставила факты, потом осторожно проследила за поварихой и за горничной. Я-то в комнате у себя практически все время находилась, да только был в том доме один маленький секрет, и кроме нас с Леней никто о нем не знал.

– Ход в стене? – Олешко ухмыльнулся. – Можно было догадаться.

– Можно, конечно, если заподозрить, что у меня мозги есть. Они же меня идиоткой считали, им казалось, что только подтолкни меня – и я упаду и им можно будет делать все, что вздумается. А я несколько раз слушала разговоры этих двух. Дом строил Леня, и ход построили по его замыслу. О нем знали он и я, даже Артем не подозревал. И я могла проследить за тем, что происходит в доме. Другая смена прислуги оказалась ни при чем, а эти… В общем, травили они меня потихоньку – яд накапливался в организме, но не давал эффекта, потому что травяной сбор, который я пила, выводит любые токсины. Но я поняла, что никто не собирается оставить меня в покое.

– И ты просто сбежала? Почему ты не уволила прислугу?

– Я боялась, что они снова попытаются объявить меня сумасшедшей, а потому оставила их. Вы поймите, не так уж они были и не правы насчет меня, я тогда действительно была немного не в себе. Я сбежала из дома, чтобы не видеть их и чтобы они не видели меня. – Майя сжала ладони. – Я просто не знала, к кому мне пойти за советом или помощью. И помощью – в чем? У меня не было доказательств, а слухи о моей невменяемости уже просочились. Родители умерли, подруг я не завела, так уж вышло: пока училась, были приятельницы, но потом жизнь всех разбросала. А тут мама заболела, и чем дальше, тем хуже, одну ее оставлять стало опасно, а папа… он просто сломался. И мне пришлось поместить маму в клинику, но не в общую палату, а в отдельную… но это денег стоило, я сутками работала, а отец становился хуже и хуже… В общем, не до подруг было. А потом Леня… Мы очень закрыто жили, мне было неинтересно ни с кем, кроме него, мы много путешествовали, занимались фондом, и снова я ни с кем не завела дружбы. И когда все случилось, оказалось, что я совсем одна и пойти мне не к кому.

Майя замолчала, собираясь с духом. Тишина в гостиной повисла напряженная и звонкая.

– Осень была, октябрь на исходе, я поехала в свою московскую квартиру – хотела побыть одна. Я приехала туда, пошла в ванную, договорилась в салоне о маникюре и прочих процедурах, а потом решила прибраться в шкафу. И увидела, что там кто-то рылся. Понимаете, у меня есть определенная система раскладывать вещи на полках, белье в ящиках. Это был один и тот же порядок, и я всегда замечу, если кто-то там рылся. Леня, бывало, смеялся над моей страстью к порядку, но тут ничего не поделаешь, что есть, то есть. И я поняла, что у кого-то есть ключ от моей квартиры, а впереди ночь, и я одна. Вполне можно при желании обставить мою смерть как самоубийство, никого это не удивит.

– Скорее всего, так они и собирались сделать. – Олешко прикидывал, как бы сделал он сам, случись нужда. – Думаю, именно в ту ночь они и хотели все обтяпать, уж очень случай удобный был.

– Я тоже об этом подумала, а потому набросила куртку, схватила сумку и вышла, воспользовавшись грузовым лифтом, с другой стороны дома. Туда жильцы практически не ходят, он предназначен для доставки громоздких вещей. Я выбежала, практически ничего с собой не взяв – денег около полутора тысяч долларов, рублями немного, карточки банковские… Кольцо было на пальце, которое мне Леня подарил на помолвку, и серьги с бриллиантами в ушах. Может, если бы я хоть немного могла здраво рассуждать, то взяла бы с собой больше денег, драгоценности у меня были в квартире в сейфе. Но я так сильно испугалась, что выскочила, в чем была.

Майя вспомнила ужас, гнавший ее по улицам. Сердце бешено колотилось, звенело в ушах, ей хотелось бежать, но она шла, стараясь не оглядываться по сторонам, чтобы не привлекать внимания. Но сердце билось так, словно сейчас выпрыгнет из груди, и гнал страх – даже не смерти, а неведомой опасности, что вот-вот придет кто-то, кто четко знает, что и как станет с ней делать. Мысль о том, что она может оказаться во власти человека абсолютно безжалостного, и он ее убьет, гнала ее по улицам, и она не могла остановиться и решить, что же делать, куда бежать. В полицию? Они сочтут ее сумасшедшей. Уже едва не сочли, если б не случай. Нет, в полицию нельзя, а куда? И тогда она подумала, что возвращаться нельзя никогда. Ее жизнь закончилась.

– Я побежала через дворы к метро, долго кружила по веткам, пока не поняла, что вечером в темноте не смогу найти, где спрятаться, надо подниматься наверх и, пока светло, что-то решать. Я вышла из метро и села в первый попавшийся автобус, вышла на конечной остановке и очутилась около пригородного вокзала. Мне показалось, что за мной едет какая-то машина, и я забежала в ближайший дом со сквозным подъездом, а за ним был еще один дом под снос, туда я и нырнула. Оттуда, где-то в полукилометре, был виден ряд круглосуточных ларьков, там наверняка были пирожки и бульон, мне есть очень хотелось, но я боялась выйти. Уже совсем стемнело, на улице фонари зажглись, но в доме было темно и холодно, и мне казалось, что кто-то меня ждет там, снаружи. И оставаться в этом доме я боялась – пусто, темно, и кто мешает тем, что ждут снаружи, прийти искать меня в пустых комнатах? С другой стороны, я думала – а вдруг я и вправду сумасшедшая, и все это мне просто кажется, я это придумала? Надо просто поехать домой и выпить успокоительные таблетки. Я все время сомневалась в своем рассудке, понимаете? Я какой-то своей частью не могла поверить, что все это происходит со мной, что это не дурной сон. И тут меня кто-то позвал.

– Майя Скобликова, да? Настоящая? – Ника едва сдерживала волнение.

– Да. Она устроила себе там что-то вроде комнаты – старый диван, столик, два кирпича и котелок, в рюкзачке пожитки какие-то. Она собиралась ехать в Александровск, но застряла – не было денег на проезд, и Майя собирала бутылки, сдавала их и копила деньги. Так она мне объяснила. У меня было ощущение, что она сама с собой разговаривает – все рассказывала, какая замечательная была Танюшка, и как ее не стало, и что Раисы Павловны тоже нет, а теперь ее зовут в Александровск, и она поедет, вот только билет дорого стоит. Я рассказала ей о Лене, о том, почему оказалась там, я даже не уверена, слышала ли она меня, но иногда думаю, что слышала. Она была очень странная девочка, словно сонная, на своей волне. Но мне надо было рассказать кому-то, кто не счел бы меня сумасшедшей, кто просто выслушал бы. Мне надо было успокоиться и привести свои мысли в порядок, и я ей рассказала все как есть. Она слушала, кивала, но сама была как во сне. Или мне так казалось, потому что я тоже была словно во сне. Я спросила у нее: как ты думаешь, я правда сошла с ума? А она говорит – нет, ты просто очень устала. Мы сидели в темноте, свет от фонарей освещал комнату, и я боялась сказать ей, что думаю о тех, кто снаружи. Ну, что они там.

– А как она вообще оказалась в Москве? – Павел хотел прояснить для себя все детали, даже мелкие. – Татьяна Степанцова умерла в Суходольске.

– После смерти Тани Татьяна Васильевна сразу позвала Майю к себе, но кто-то сбил ее с толку, предложив работу в Москве. И она поехала, а работа оказалась рабством в пошивочном цеху, откуда она сбежала – без денег, вообще без ничего, только паспорт смогла сохранить – говорит, что отдала им Танюшкин, никто на фотографию не посмотрел. А потом неделю пряталась в этом заброшенном доме, собирая бутылки и подметая у ларьков за мелочовку. Она есть очень хотела, но вечером стало холодно, а куртки у нее не было, Майя сидела там, завернувшись в рваное одеяло, которое кто-то из жильцов бросил при переезде. И копила деньги на билет, хотела ехать, как все люди, не прячась. Ей это важно было – жить, как все живут. Со смертью подруги она потеряла то, что было для нее семьей. Опору потеряла в жизни, не денежную, а эмоциональную. Они были как сестры, с детства заботились друг о друге, и вдруг она одна осталась, и все наперекосяк пошло.

– И ты дала ей денег и куртку, чтобы она пошла и купила вам еды, потому что сама выйти боялась?

– Ну, да. Я решила, что тот, кто может за мной следить, увидит, что это не я! Фонари горели вовсю, свет в комнату проникал сквозь окна, все было видно.

– Но недостаточно, и человек в машине увидел только куртку. Он не думал, что в доме есть еще кто-то. А уж тем более – женщина твоего роста и комплекции. И примерно твоего возраста. Этого никто не мог предвидеть. – Олешко вздохнул. – Понятно теперь.

– Все случилось очень быстро, понимаете? – Майя отчаянно смотрит на собравшихся. – Если б я знала, что такое может выйти, я бы никогда… До сих пор у меня перед глазами стоит: вот она выходит из подъезда – двери нет, один проем. Она счастлива – я сказала, что дам ей денег на билет, и выдала сумму на еду. Мы несколько часов говорили с ней, и я немного успокоилась, пришла в себя, начала обдумывать, как мне быть, посмотрела, сколько у меня с собой денег, подумала, что смогу продать бриллианты и купить где-то в провинции жилье, завести небольшой бизнес. В общем, прикинула, как и что. Но есть хотелось, а выйти я боялась, и потому…

А потом случилось то, о чем она вспоминать не могла. Просто – не могла. Запретила себе вспоминать.

– Она вышла и ступила на тротуар, потом пошла через дорогу, а эта машина… Было уже темно, да… Я подбежала, когда машина уехала – а Майя лежала там и смотрела на меня. Лицо сильно пострадало, только правый глаз оказался не поврежден. Она сжала мою руку и говорит: может, оно и к лучшему. Я тормошила ее, говорила, что сейчас вызову «Скорую», но сумка-то моя осталась в доме, а в ней телефон! А Майя смотрела на меня, смотрела, а потом говорит: беги. И умерла. Я была в ужасе. Но потом словно кто-то меня толкнул: куртка! Ее убили, потому что на ней была моя куртка!

– И ты…

– Да. Я надела ей на палец свое кольцо, вдела в уши серьги, сбегала за сумкой и бросила ее, только деньги вынула. Сотовый свой оставила, взяла ее рюкзак и ушла. Села в электричку, доехала до Баркина, там купила дешевенькую курточку, сняла небольшую квартиру на сутки, там же покрасила волосы и подстригла челку. В блокнотике был телефон Татьяны Васильевны, я купили дешевый мобильник и позвонила ей. Она сказала: мое предложение в силе, приезжай, чем смогу – помогу. Фотография в паспорте была старая, никто на нее не смотрел, а когда я прописалась здесь, то через некоторое время сказала, что паспорт украли, и паспортистка из нашего ЖЭКа помогла мне получить новый.

– И никто не заподозрил подмены. – Панфилов покачал головой. – Это нормально, в общем…

– Никто. – Майя подняла на них взгляд. – Все отнеслись ко мне с большим сочувствием. Татьяна Васильевна мне много помогала. И я начала строить свою жизнь заново. Как могла, понимаете? Я решила: пусть Артему и Кате остаются все деньги, дома, раз они готовы ради них пойти на любую подлость, на любое преступление. Леня очень любил Артема, растил его, гордился им, а у того не хватило порядочности уважать его последнюю волю. Я решила – мне ничего не надо. У меня есть память, счастливые пять лет жизни – и хороший урок: никогда не раскисать и никому не доверять. Вот и вся история, собственно.

– Ужас какой-то. – Лидия Матвеевна подошла к Майе и обняла ее. – Коля, ты слышал? Как же так? Как это можно?

– Ну, полно, Лидуша. Ничего уже не исправить, и все позади. – Николай Владимирович горько улыбнулся. – Максимка, знай: обидишь Майю – выдеру. Отцовской рукой.

Максим молча сжал руку Майи.

Это его женщина, всецело его. И он не даст ее в обиду никому.


* * * | Невидимые тени | cледующая глава