home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


15

– Это особенности ее нервной системы, только и всего.

Семеныч сердито сопел, подсоединяя Майю к датчикам, тянущимся от аппарата.

– То есть это нормально – что она лежит как мертвая? – Олешко деловито присматривался к линии на экране, показывающей, что сердце Майи все-таки бьется. – Ведь если бы не отсутствие трупного окоченения, я бы отвез ее в морг, а не к тебе, причем – с чистой душой.

– Нет, это не нормально. Но такое состояние – следствие сбоя в ее организме, а не влияние извне.

– Тогда понятно. А то я боялся, что он и правда ударил ее слишком сильно. Много ли ей надо-то, худышке…

Он не хочет вспоминать испытанную им горечь утраты, когда решил, что Майя погибла. Он не был ее другом, не любил ее так, как любил Матвеев, но она нравилась ему, просто по-человечески нравилась. И когда он думал, что Майя умерла, непоправимость случившегося глубоко ранила его, а ведь Павла уже мало что задевало. И когда он поднял Майю и руки ее скользнули вдоль тела – а этого просто быть не могло: трупное окоченение должно было уже наступить – он понял, что Майя, может быть, каким-то чудом еще жива. Она не дышит, у нее не бьется сердце, но есть аппараты, которые точно могут определить, так ли это.

И он оказался прав. Мертвая царевна оказалась Спящей красавицей, а это совсем другой коленкор.

– С ней уже случалось нечто подобное.

Павел рассказал Семенычу историю Майи, тот сердито сопел и хмурился, но Семеныч всегда такой, только Олешко знает: если есть хоть малейший шанс, он его использует.

– Томограмма показала небольшое затемнение в задней части левого полушария мозга. – Семеныч вздохнул. – Скорее всего, порок этот врожденный, и склонность впадать в состояние летаргии была у нее и раньше – судя по ее собственным словам. Опухоль развивалась под влиянием стресса, переутомления, а тут ее ударили по голове – и отключили.

– И что теперь?

– Нужна операция. Она-то сейчас, скорее всего, очнется, но в следующий раз может уже не проснуться. Все это теории, а реалии таковы: у меня нет нужной аппаратуры – это раз, и нет опыта проведения таких операций – это два. А перевозить ее я бы не рекомендовал.

– Выход?

– В Швеции есть доктор Гуннар Свенсон, он преуспел в подобных операциях, я читал его работы, смотрел съемки всех его операций – конечно, тех, что снимали. Но инструменты… – Он вздохнул. – Это целое состояние, Паша, в нашей стране нет такого оборудования, его производят в Германии, и стоит оно… И без доктора Свенсона я все равно не рискну.

– Это ты-то не рискнешь?

– Паш, а я что, Господь Бог? – Семеныч запустил пальцы в шевелюру. – Есть операции, которые в мире делают считаные хирурги, есть технологии, которые только разрабатываются – но это именно в мире, а у нас часто нормального толчка в больнице не найдешь, зеленки, бывает, не хватает, какая там аппаратура, если рентгеновских аппаратов в некоторых клиниках нет – старые сломались, а новые не закупают, потому что деньги разворовываются еще в пути! А голыми руками, будь ты хоть семи пядей во лбу, ничего не сделаешь. Вот и эта операция – я только слышал об этой методике, но с теми инструментами, что есть в моем распоряжении, ее и начинать не стоит, с тем же успехом я могу пациентке горло перерезать, чтоб не мучилась, эффект будет примерно такой же. И у нас еще не самая плохая больница, местный меценат Марконов очень много помогает нам, и тем не менее я не возьмусь ее спасать, боюсь навредить.

– Неважно, Семеныч. – Олешко был рад. – Ты, главное, держи ее здесь, нашу Спящую красавицу, не отпускай, а мы придумаем, как беде помочь.

Сотовый завибрировал в кармане, он достал его и вышел из палаты.

Семеныч поправил датчики на лбу и груди Майи и кивнул медсестре, стоящей рядом.

– Круглосуточное наблюдение. Я ночую здесь, если что – немедленно зови.

– Хорошо, Валентин Семеныч. – Медсестра села на стул около кровати Майи. – Что с ней будет?

– Все, что могло случиться плохого, уже случилось. Будем жить, что ж. И по больнице не болтай, Людмила, понятно?

– Да куда уж понятней. – Медсестра поправила одеяло пациентки. – Худая, бледная, невесть что с ней произошло, не хватало еще, чтоб на нее все зенки таращить бегали.

– Ну то-то.

Семеныч вышел из палаты и огляделся в поисках Павла, но того и след простыл. Вздохнув, он вышел из отделения и прошел к себе в кабинет – надо позвонить жене и сказать, чтоб не ждала с дежурства. Он не сомневался, что Паша Олешко что-нибудь обязательно придумает.

Павел вызывал у Семеныча примерно такие чувства, какие мог вызвать оживший и сошедший со страниц детской сказки джинн – грозный и всемогущий Олешко мог решить любую проблему, его изворотливый мозг просчитывал наперед все ходы, и Семеныч даже представить не мог, как мыслит это человеческое существо.

Голос жены всегда приводил его в состояние восторженной нежности, и он неумело прятал ее под маской деловитой грубости.

– Ларис, меня ты не жди сегодня, я в больнице надолго.

– Хорошо. – Жену всегда веселила эта его грубоватая манера. – Валя, ты пообедал?

– Пообедал. Я не знаю, когда появлюсь дома, так что ты…

– Я привезу тебе ужин. Мы с Юриком заодно прогуляемся.

Он знал, что с женой спорить бесполезно. Сколько раз он давал себе слово держаться и не вестись на ее нежности – и не мог, совершенно не способен был сопротивляться ее мягкой, но неусыпной заботе, и это всегда повергало его в состояние озадаченности. Сначала он думал, что пройдет время, и все станет по-другому, но время шло, а по-другому не становилось, он чувствовал сдержанную нежность жены во всем – в выглаженных рабочих халатах и пижамах, в свежем носовом платке, непонятно откуда взявшемся в кармане пиджака, в ее абсолютной необидчивости – его грубоватая манера ее не обижала, а скорее забавляла, иногда она передразнивала его, и это было смешно и легко, он и сам не понимал, почему так себя ведет, а она смеялась и говорила, что он застрял в позднем пубертатном периоде. Все, что не принимала его первая жена, что обижало ее и ставилось ему в вину, Лариса принимала как должное, с неизменной легкой улыбкой взрослой, умудренной опытом женщины, как будто он действительно был трудным подростком.

Семеныч ухмыльнулся и достал из ящика стола плоскую синюю коробочку. Черт с ним, на день рождения он ей купит что-то еще, а сейчас ему будет очень интересно поглядеть, как вытаращит Лариска свои серые глазищи, как удивится и станет спрашивать, в честь чего это, а он ни за что не скажет. Потому что она и так знает, как сильно он ее любит. Как никого на свете.


* * * | Невидимые тени | * * *