home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7. Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше…

Назвав эту главу первой строчкой из давней песни Булата Окуджавы — песенки про барабанщика, который «в руки палочки кленовые берет», я опять увожу своего потенциального читателя в сторону от того, что ему предстоит прочесть. Правда, в продолжении окуджавской песни есть слова, по смыслу подходящие к нашей теме: «ты увидишь, ты увидишь…» — они-то и подтолкнули меня остановиться на таком названии для жутковатой по содержанию главы, но всё же в бодрых (я бы сказал, в насыщенных оптимистическим настроем) стихах раннего Окуджавы нет ничего общего с описываемыми здесь событиями, кроме, пожалуй, того простейшего факта, что Виктор — а именно он выдвинулся здесь на роль главного действующего лица, и с его слов мне приходится описывать этот эпизод, — действительно, проснулся в этот день очень-очень рано. Было лишь самое начало шестого.

Надо сказать, что определенное проснулся в начале шестого не вполне точно выражает суть дела: может, вернее было бы сказать окончательно проснулся. За истекшие часы Виктор уже просыпался два или три раза. Каждый раз, осознав, где он, что и как, он приходил к верному решению: надо встать и, собрав силы, добраться до своей кровати, но приступить к осуществлению этого плана ему никак не удавалось, и через несколько минут он опять впадал в тяжелое забытье. Однако в этот раз, окончательно проснувшись, он смог выполнить намеченную программу-минимум. С трудом поднявшись и не вполне твердо держась на ногах, он первым делом отправился на кухню, где ополоснул лицо холодной водой и сделал несколько глотков из-под крана. Нельзя сказать, что ему полегчало: мутить стало еще больше. Я не берусь описывать Витины состояние и ощущения, но думаю, что это не так уж и обязательно. Та часть моих будущих читателей (а я не теряю надежды дописать сей опус до конца и приобрести каких-никаких читателей) — преимущественно мужская, — которая бывала в Витином положении, в моих описаниях и не нуждается, а тем, кто знает о похмелье лишь с чужих слов, я все равно ничем помочь не могу — тут требуется литературный талант не моего уровня — и могу лишь сказать, что чувствовал себя Виктор крайне скверно.

Посетив некий расположенный рядом с кухней храм уединения, наш герой нетвердой походкой поплелся в свою комнату, шаря на ходу по карманам и доставая ключи: к счастью, они оба оказались на месте — и от комнаты, и от входной двери. Каждый его шаг отзывался в голове резкой ужасной болью: будто гвоздь в голову забивают, делился он потом впечатлениями. «У… твою… — матерился он про себя, пытаясь вспомнить детали предшествующего вечера, — чем они нас там угощали? Кочегары хреновы! Настойкой боярышника? Ничего не помню». Добравшись, наконец, до своей кровати, он стащил с себя и бросил на стул мятую-перемятую и вывоженную в пыли и какой-то дополнительной белой грязи (известке что ли?) куртку, после чего постанывая и продолжая жалобно материться, улегся на покрывающее постель одеяло прямо в ботинках — нагнуться, чтобы расшнуровать их, у него не хватило решимости. Однако лежал он недолго, уже через пару минут стало ясно, что долго переносить эти мучения он не в состоянии. Лежа на мягкой постели, он чувствовал себя даже хуже, чем в момент просыпания на полу в коридоре. Наркотический, обезболивающий эффект алкоголя стремительно уменьшался, да и выпитый стакан воды, видимо, сыграл свою усугубляющую тяжесть состояния роль. Чтобы облегчить эту невыносимую пытку, надо было что-то делать, и Виктор хорошо знал, что именно ему требуется. Надо было срочно поправиться. Но раздобыть что-либо эффективное в шестом часу утра было непростой задачей. Да и денег после вчерашнего у него не оставалось ни копейки, как он выяснил еще раньше, когда обшаривал свои карманы в поисках ключей. Оставался один — неприятный для Витиного самолюбия, но не имеющий в данных условиях альтернативы — выход: обратиться за помощью к Жигунову. По Витиным словам, у нашего «Старожила» всегда была в запасе бутылка водки, а может, и не одна. Можно сказать, что в этом отношении он был не вполне русским человеком, несмотря на свои чисто русские имя, фамилию и внешний вид.

Для истинно русских такой стиль жизни абсолютно не характерен, что проводит достаточно резкую границу между нашими людьми и другими нациями (правда, поляки, по слухам, ближе в этой сфере к русским, нежели, допустим, к немцам и прочим шведам). Если средний европеец выпивает какую-то свойственную ему дозу (тут даже неважно, велика эта доза или мала) и считает процесс законченным, оставляя не выпитое до следующего раза, то отнюдь не так ведет себя среднестатистический потребитель алкоголя, выросший в отечественных условиях и впитавший в себя наши традиции. Севшие за стол истинно русские не встанут из-за него, пока не выпьют всего алкоголя, имеющегося в доме и того, который им удастся раздобыть в процессе своего веселого времяпровождения (при этом опять же неважно, будет ли это бутылка водки на троих или же шесть бутылок, выпитых в той же компании). Не исключено, что при этом та же участь постигнет и флакон хозяйского одеколона, и даже хозяйкины духи, которые та не догадалась вовремя припрятать. Чаще всего мера выпитого определяется вовсе не привычками и настроением участников выпивки, а их наличными материальными ресурсами и возможностями быстро конвертировать их в спиртные напитки. Возможна, конечно, ситуация, когда все сидевшие оказываются уже под столом, а в бутылках на столе еще остается что-то недопитое, но такие случаи исключительного изобилия спиртного встречаются крайне редко, и они никак не могут поставить под сомнение все наши предыдущие умозаключения и выводы.

Но (прошу прощения за очередное отступление в сторону от основной линии рассказа) вернемся к Жигунову как обладателю спасительного для Вити средства. Виктор уже пару раз обращался к соседу с аналогичной просьбой в аналогичных обстоятельствах, и тот не отказывал в помощи, наливая граненый стакашек, хотя вел себя при этом не совсем по-товарищески, высокомерно подчеркивая тоном свое превосходство и солидность и указывая тем самым на Витину слабость и несерьезность. Правда, Витя мог оправдывать себя тем, что он не клянчит у соседей на опохмел ввиду отсутствия денег (что было бы низшей степенью падения для пьющего человека), а лишь просит в долг на краткое время, и действительно, в тот же день (или, в крайнем случае, на следующий) возвращал свой долг, отдавая Жигунову целую бутылку и не взирая при этом на его отнекивания: «Бери, бери — может я еще у тебя когда попрошу». Витя был вообще не скупердяй, и никто не мог упрекнуть его в том, что он когда-то пил на чужой счет, не вернув потом долги сторицей — такое благородное поведение было одним из краеугольных камней, на которых зиждилась его репутация в среде его друзей и собутыльников, высоко ценящих подобную черту характера. Так что, хотя у Вити и не было желания обращаться к соседу и в очередной раз выносить его снисходительные ухмылки, он мог не без основания считать, что он вовсе ничего не клянчит, а всего лишь претендует на часть своего же добра, переданного соседу на хранение в прошлый раз. Главная сложность, однако, была в том, что в этот раз было еще слишком рано и, вероятно, Жигуновы еще спали. Но терпеть до тех пор, пока они точно встанут и пока кто-то из них сам появится в коридоре, было совершенно невмоготу: мысль о том, что, получив желанное лекарство, можно будет уже через пять минут получить заметное облегчение страданий, превозмогла все противоположные соображения и сомнения. (Я уже почти час описываю эту ситуацию, а у Виктора все такие рассуждения заняли не больше пяти-десяти минут).

Воодушевленный наметившимся выходом из удручающего положения Витя поднялся и пошел к Жигуновым. В коридоре было тихо, и соседская дверь, как и следовало ожидать, была плотно закрыта. «Спят еще», — чертыхнулся Виктор, но — делать нечего! — осторожно постучался в дверь. Через некоторое время он снова постучал, а затем, выждав минутку и не получив никакого ответа, слегка потянул за дверную ручку. К его удивлению дверь легко подалась. «Не закрывались, что ли? — подумал он (это было странно, так как явно противоречило привычке соседа всегда проверять все запоры и задвижки). — Или всё-таки встали уже, а я не заметил?» Ободренный таким раскладом он приоткрыл дверь пошире и, заглядывая в комнату, позвал тихим голосом: «Афанасий Иванович…» После чего он внезапно замолк, остановился как вкопанный и несколько мгновений стоял, потрясенный увиденным и не понимая, что же теперь делать. Прямо перед ним, в шаге от его ног, на полу в большой луже крови лежал Афанасий Иванович…

Вернее сказать, лежало его мертвое тело. Нижняя часть его лица была прикрыта упавшей со стола скатертью, но видны были его открытые закатившиеся глаза, испачканные кровью лоб и щека и — брр! — большая муха, сидевшая около его переносицы. Картина насильственной смерти была настолько впечатляющей, что Виктору даже не пришло в голову проверять, а может, сосед еще жив, — он как-то сразу понял, что проверять тут нечего. Вторая мысль, которая почти в ту же секунду пришла ему в голову: «Кто это его?» И параллельно с этим вопросом в душе встрепенулся страх: а если этот «кто-то» еще здесь? Испуг этот был вполне обоснованным и требовал немедленных действий. Уже слегка пришедший в себя Виктор осторожно притворил дверь и ринулся через коридор в свою комнату, а буквально через минуту вернулся в коридор — предварительно выглянув из комнаты через приоткрытую дверь, — но теперь в его руке был небольшой плотницкий топор. (Как у всякого серьезного мастера у Виктора был набор разнообразных лично ему принадлежащих инструментов, пригодных на все случаи жизни, к которым он — в отличие от своей одежды и прочих вещей — относился очень бережно). Вооружившись таким образом, он, поглядывая в сторону жигуновских дверей, направился к Антону. Стараясь не производить лишнего шума, но все же достаточно громко, он постучал в двери и чуть позже позвал: «Тоша, открой. Это я, Виктор. Дело есть». А немного погодя постучал — для верности — еще раз.

Открывший двери Антон — в трусах и еще не очухавшийся с сна — отпрянул и шарахнулся назад, когда увидел на пороге Виктора: вид его был, действительно, пугающим — бледный, всклокоченный, с горящими глазами, и в руках топор.

— Стой! Не дергайся! — тихо, но внушительно сказал Витя. — Дело серьезное. Жигунова убили.

— Че-ево?! Как убили? Кто? — пролепетал не ожидавший такого поворота Антон.

— Не знаю, кто. Зарезали его. Там лежит, у себя в комнате… в крови. — строго ответил Виктор и, не теряя зря времени, добавил: — Одевайся. Быстро! Штаны надень.

Видно было, что он уже пришел в себя после испытанного на пороге жигуновской комнаты шока и намерен, взяв дело в свои руки, действовать быстро и решительно. Он, кстати сказать, объяснял мне потом, сам до некоторой степени удивляясь испытанным им в то время ощущениям: «Я сначала, конечно, просто обомлел. Сам подумай, такое увидеть. И тут же испугался: вдруг «этот» — ну, убийца, то есть — сейчас выскочит. Я даже не помню, как я себя чувствовал в эти первые минуты — не до того было. Но потом, когда мы уже с Антоном пошли, я обратил внимание, как я себя ощущаю, даже странно. С одной стороны, внутри что-то непонятное — пусто, как будто всю требуху из меня вынули, а с другой стороны, вся эта похмельная фигня исчезла, как ее и не было. И голова ясная, не болит, и руки-ноги твердые, и муть эта выворачивающая прошла — всё прошло. Только что страдал невыносимо — и как рукой сняло. Вот она, нервная система, почище всякой водки действует».

Но это он рассказывал мне потом, а тогда ему было не до анализа собственных ощущений. Пока Антон прыгал по комнате, натягивая треники с неизбежными пузырями на коленях (этот наш национальный домашний мужской наряд) и накидывая на себя рубашку, Виктор велел ему взять с собой что-нибудь — топор или хотя бы молоток, — и тот послушно нашел, пошарившись на полке, небольшую, но толстенькую и увесистую выдергу. Они, осторожно выглянув, вышли в коридор — Виктор во главе, Антон за ним — и первым делом проверили коридорчик — дверь по-прежнему была закрыта на засов; затем кухню, ванную и туалет — никого. Прислушались: в квартире полная тишина. Даже краны никакие не капают и в туалете вода не журчит (Витя, кстати, всегда за этим следил и подобного непорядка он в своей квартире допустить не мог). Мертвая, можно сказать, тишина.

Оба сознавались потом, что было страшно. Но деваться некуда — и они отправились к комнате Жигуновых. Виктор резким рывком широко распахнул дверь и одновременно отпрянул в сторону на тот случай, если злодей поджидает их, притаившись непосредственно за дверью, но за дверью никого не оказалось, кроме лежавшего в том же положении трупа Жигунова. Заглянув в комнату, они убедились, что в ней никого нет, и спрятаться в ней просто негде; что происходит во второй комнате, видно не было — дверь, ведущая в нее, была закрыта. Антон, уже ожидавший увидеть ту картину, которая открылась его глазам, повел себя на удивление стойко, несмотря на пресловутую интеллигентскую чувствительность (Витя-то был еще тот паренек с пролетарской окраины — он и до того уже побывал в разных переделках): он не только не упал в обморок, но, собравшись с духом, сделал то, что надо было сделать еще раньше. Стараясь не наступить на кровь и не выпачкаться, он присел около покойного и попытался определить пульс на его запястье, но моментально встал:

— Он давно умер. Тело уже остывшее. — сообщил он свой немудреный диагноз.

Виктор в это время прошел в комнату и, не упуская из виду закрытой двери, проверил оба окна, на которых были задернуты плотные, не пропускающие света шторки, не позволяющие заглянуть в комнату с улицы, — свет при этом проникал через верхние не зашторенные части окон и в комнате было достаточно светло.

— Закрыты оба на шпингалеты — здесь он не мог вылезть. — Пока он констатировал этот лежащий на поверхности факт, в голову ему пришла новая мысль, которой он поделился с подошедшим к нему Антоном, наклонившись к его уху и понизив голос:

— А, может, это она? — кивнул он в сторону закрытой двери.

— Кто? О ком ты говоришь? — невольно тоже перейдя на шепот, спросил Антоша.

— Ну… Вера… Жена его… Спятила… И сидит там, — он опять кивнул на дверь, — нас поджидает…

Тихо, на цыпочках они подошли к двери, расположившись слева и справа от нее, и Антон своей выдергой несильно, но резко толкнул ее (дверь открывалась внутрь). Виктор в это время стоял наготове с поднятым топором. Никто из-за двери не выскочил и никаких звуков в комнате слышно не было. Сквозь образовавшийся проем им была видна стоявшая в противоположном углу кровать, полностью застеленная и прибранная, — видно было что этой ночью на ней никто не спал. Антон немного пригнулся и заглянул под кровать, там было пусто, если не считать небольшой чемодан, стоявший у стены под изголовьем. В левом углу, перед кроватью стоял стул с какими-то тряпками (брюки, рубашки что ли?), висевшими на его спинке, и тоже никого не было. Затаив дыхание, они осторожно переместились в комнату, чтобы увидеть, что скрывается за заслонявшей обзор дверью. Антон говорил, что, еще не сделав этого шага, он уже подсознательно знал, что он там увидит, но, конечно, это было только смутное предчувствие, не подкрепленное никакими реальными фактами. Однако, предчувствие это оправдалось на сто процентов. На стоявшей в углу у окна кровати лежало тело Веры Игнатьевны, которую можно было узнать по высунувшейся из-под одеяла и свесившейся с кровати пухлой женской ручке с узеньким обручальным колечком. Больше никого в комнате не было. Ребята убедились в этом, заглянув под вторую кровать и открыв — со всеми мыслимыми предосторожностями — стоявший по другую сторону окна большой платяной шкаф.

Убитая — ее рука была так же холодна, как и тело Афанасия Ивановича, — лежала на кровати, укрытая пуховым одеялом: видимо, ее убили во время сна, накрыв голову подушкой, чтобы она не могла закричать. И край подушки, и одеяло были пропитаны уже запекшейся кровью, кровяные брызги и потеки густо покрывали и участок стены рядом с кроватью. Ясно было, что кровь из артерий должна была бить буквально фонтаном, чтобы забрызгать стену на полметра выше уровня кровати. Картина преступления была жуткой и вселяющей ужас.

— На полу кровь. И на стенах кровь, — вдруг нарушил молчание Виктор, стоявший чуть позади Антона. Произнес он это хриплым, не своим голосом и должен был откашляться, чтобы продолжить:

— Вот она Матрена Федотовна какая! Провидица. Всё заранее знала.

Антон передернулся.

— Чего ты несешь! Какая провидица?! — он повернулся к выходу. — Пойдем отсюда. Хватит. Не могу больше.

— Да. Пошли. — согласился Виктор, но сделав шаг, он остановился и повернул к окну. — Погоди. Я сейчас. Окно взгляну. — и тут же добавил: — Нет, здесь тоже на оба шпингалета заперто. Здесь выйти нельзя было.

Молча они вышли в коридор, закрыли за собой двери и остановились в растерянности.

— В милицию надо сообщить, — через пару секунд молчания сказал Антон, — что еще мы можем сделать.

— Стой! Погоди! — вдруг неожиданно взвился Виктор в ответ на это, казалось бы, неоспоримое предложение. — Нет, ты понял, кто это? Понял? Квартира изнутри заперта — выйти никто не мог. Это только она могла сделать!

— Кто она? О чем ты?

— Ну, кто-кто? Калерия. Это она их порешила.

— Чево?! Калерия?! Ты совсем ополоумел? — резко возразил Антоша, но потом как-то сник и добавил уже дружеским тоном:

— Плетешь всякую ерунду.

— Почему ерунду? — продолжал настаивать на своем Виктор. — Она может. Ты ее не понимаешь. Она — злая. И чокнутая при том. Да и сам посуди: нас трое здесь, кроме покойников, конечно. Я этого не делал, ты не делал, кто остается? …Или, может, это ты?

— Ну, вот… Приехали… — только и мог ответить на это Антон. — Подожди. Мы ее еще не видели. — В глазах его что-то мелькнуло. — Вдруг… Вдруг и с ней что… Пошли — посмотрим.

Виктор опешил от такого предположения — ему это в голову не приходило — и не стал ничего говорить. Они подошли к дверям Калерии. Антон громко постучал и позвал соседку: «Калерия Гавриловна, откройте! Срочно надо!»

Ответа не было. Он постучал еще раз, понастойчивее. Подождали. Ничего не происходило.

Первым не выдержал Виктор:

— Погоди здесь, я сбегаю — в окно попробую заглянуть, — сообразил он и быстро, почти бегом бросился к входной двери. Антон остался у двери соседки, и сердце у него, как он рассказывал, сжалось нехорошим предчувствием: все было так ужасно, что можно было ожидать чего угодно. Через пару минут ожидания щелкнул английский замок, и дверь открылась. На пороге стоял Витя.

— Сбежала, — сообщил он, захлебываясь от возбуждения. — Что я тебе говорил?! Нету ее. Окно открыто, и в комнате пусто. Через окно вылезла. Я подбежал — смотрю окно открыто, только притворено — заглянул: никого не видать. Я залез — и точно: пусто. Смотри сам.

Ошеломленный Антон зашел в комнату и остановился у порога. Сказать ему было нечего, и в голове у него была сплошная муть и неразбериха: что происходит? как это понимать?

Виктор тем временем оглядывал комнату Калерии, хотя было неясно, что он пытался найти: какие-то улики? следы преступления? Он и сам потом не мог объяснить, что он намеревался и на что рассчитывал. Он заглянул в шкаф, слегка пошарился там, потом стал на колени у кровати и зачем-то стал вытягивать стоявший под ней чемодан. Но на этом его «сыскная деятельность» была внезапно прервана…

— Что это вы здесь делаете? — раздался за спиной Антона дрожащий от волнения и растерянности знакомый голос. — Что всё это значит?

Антон резко повернул голову — за его плечами, на пороге своей комнаты стояла Калерия и с выражением на лице, свидетельствующем о полном непонимании происходящего, смотрела на Виктора, который, всё еще стоя на коленях, полуобернулся и так же ошарашенно глядел на соседку.


Глава 6. Уж полночь близится… | Пророчица | Глава 8. Хоть убей, следа не видно…