home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава II

КЛЕКИ-ПЕТРА

Прекрасная североамериканская осень подходила к концу. Мы работали уже более трех месяцев, но все еще не выполнили своего задания, между тем как землемеры с других участков почти все уже вернулись домой.

Главная причина нашего запоздания заключалась в сложностях местного ландшафта. Дорога должна была идти через прерию вдоль Южного Канейдиана. Таким образом, направление до Области Источников было дано, а начиная от Нью-Мексико, оно определялось расположением долин и проходов. Наш же участок находился как раз между Канейдианом и Нью-Мексико, и мы должны были сами найти подходящее направление. Только после долгих утомительных странствий и всевозможных измерений мы смогли наконец приняться за работу. К тому же дело затруднялось тем, что мы находились в опасной местности. Здесь бродили индейцы племен киовов, команчей и апачей, не хотевшие ничего знать о дороге через территорию, которую они считали своею собственностью. Мы должны были быть постоянно настороже, что, разумеется, сильно тормозило работу.

Так как мы боялись индейцев, то вынуждены были отказаться от добывания пищи охотой — ведь это могло навести краснокожих на наши следы. Все, что нам была нужно, мы привозили на волах из Санта-Фе. К сожалению, этот способ транспорта был так ненадежен, что нередко, в ожидании прибытия провианта, мы не могли продвигаться дальше.

Вторая причина промедления заключалась в составе нашего отряда. Я говорил уже, что был встречен в Сент-Луисе очень дружелюбно как старшим инженером, так и тремя землемерами. Этот прием дал мне возможность предполагать, что между нами установится продуктивное сотрудничество. К сожалению, я жестоко ошибся.

Мои коллеги были настоящие янки, видевшие во мне только грингорна и неопытного немчика. Сами они хотели лишь побольше заработать и совершенно не задумывались над тем, насколько добросовестно выполняли работу. Я, как «честный немец», являлся для них только помехой, и они скоро отказали мне в своем благосклонном расположении. Это меня нимало не встревожило, и я спокойно продолжал исполнять свои обязанности. Скоро я заметил, что у них были очень скудные познания в своей специальности. Наиболее трудные работы они подсовывали мне, себе же старались всячески облегчить задачу. Я не возражал, так как всегда придерживался того мнения, что человек становится сильнее по мере того, как работает.

Старший инженер, мистер Бэнкрефт, был еще самый сведущий из них; к сожалению, скоро обнаружилось, что он питает слабость к виски. Из Санта-Фе было привезено несколько бочонков этого пагубного напитка, и с тех пор он гораздо больше интересовался своим бренди, чем измерительными инструментами. Случалось, что он по полдня валялся на земле, совершенно пьяный. Землемеры Ригге, Мэрци и Уилер (так же, впрочем, как и я) должны были платить за виски наравне с инженером; поэтому они пили наперегонки с ним, чтобы не оказаться в убытке. Неудивительно, что и эти господа часто бывали в приподнятом настроении. Ввиду того, что я ни капли не брал в рот, вся работа взваливалась на меня; они же попеременно то пили, то отсыпались с похмелья. Уилер был еще самый любезный из них — у него хоть хватало ума понять, что я старался ради них, в сущности, совершенно не обязанный этого делать. Само собой разумеется, работа наша много теряла от всех этих обстоятельств.

Остальной состав отряда оставлял желать еще большего. По прибытии на участок мы застали на нем двенадцать поджидавших нас вестменов. Первое время, как новичок, я испытывал к ним довольно большое почтение. Однако вскоре я понял, что имею дело с людьми, стоящими на чрезвычайно низком нравственном уровне.

Они должны были защищать нас и оказывать нам помощь при работе. К счастью, за все три месяца не произошло ничего, что могло бы побудить меня прибегнуть к их сомнительной защите; что же касается помощи в работе, то я с полным правом могу утверждать, что здесь собрались самые отъявленные лентяи Соединенных Штатов.

Ясно, что дисциплина при таких условиях была в самом печальном состоянии!

Старшим считался у нас Бэнкрефт, и хотя он старался держаться соответствующим образом, но его никто не слушался. Когда он давал приказания, его высмеивали. Тогда с его стороны сыпались проклятия, какие мне редко приходилось слышать, после чего он отправлялся к своему бочонку. Ригге, Мэрци и Уилер отличались от него немногим. Все это дало мне возможность взять в свои руки бразды правления, но действовать пришлось так, чтобы никто этого не заметил. Эти люди не могли, конечно, относиться вполне серьезно к молодому неопытному человеку, каковым был я в то время. Если бы я, не выказав благоразумия, заговорил с ними повелительным тоном, то они ответили бы мне громким и презрительным смехом. Нет, я должен был действовать незаметно и осторожно, как мудрая женщина, умеющая так искусно повелевать строптивым мужем, что он и не подозревает об этом. Эти необузданные, полудикие вестмены называли меня раз десять за сутки грингорном, и все же они бессознательно считались со мной, будучи уверены, что повинуются только собственной воле.

Большую помощь оказал мне при этом Сэм Хоукенс и его товарищи Дик Стоун и Билли Паркер. Все трое были в высшей степени честные и притом опытные, умные и смелые люди, о которых хорошо отзывались далеко в окружности. Они держались большей частью около меня, других же чуждались, по делали это так, чтобы те не могли обидеться. Сэм Хоукенс, несмотря на свои смешные качества, умел справляться с этой упрямой компанией. Когда он полушутливым, полустрогим голосом на чем-либо настаивал, его желание всегда исполнялось, и это помогало мне в достижении цели.

Между нами втайне установились отношения, которые я скорее всего сравнил бы с сюзеренными отношениями между двумя государствами. Он взял меня под свое покровительство, не подумав спросить на это моего согласия. Я ведь был грингорном, а он — испытанным вестменом, слова и действия которого были непогрешимы. Как только предоставлялся этому случай, он немедленно принимался за мое практическое и теоретическое обучение во всем, что необходимо было уметь и знать на Диком Западе. И хотя высшую школу впоследствии я прошел у Виннету, — моим первым учителем был Сэм Хоукенс. Он собственноручно сделал мне лассо и позволил упражняться в его метании на себе и своей лошади. Когда я достиг того, что петля каждый раз без промаха обхватывала цель, он искренне обрадовался и воскликнул:

— Превосходно, сэр! Вот это так! И все же не зазнавайтесь, хоть я вас и похвалил! Иногда учитель должен хвалить и самого глупого ученика, чтобы тот окончательно не застрял в учении. Я уже был учителем многих молодых вестменов, и все они учились успешнее и понимали гораздо быстрее вас, и все же, если вы будете продолжать в таком же духе, может быть, лет через шесть — восемь вас не нужно будет больше называть грингорном. А пока что можете утешаться тем, что дуракам — счастье; иногда они достигают большего, чем умные!..

Казалось, он говорил это совершенно серьезно, а я так с серьезно слушал его, однако я отлично знал, что он думал на самом деле.

Мне больше всего нравилась практическая учеба, но у меня было много работы по службе, и, если бы не Сэм Хоукенс, я никогда бы не находил времени для упражнений в ловкости, столь необходимой для охотника прерий. Между прочим, мы скрывали от других наши занятия, они происходили обычно на таком расстоянии от лагеря, чтобы нас оттуда никто не видел. Таково было желание Сэма, и когда однажды я захотел узнать причину, он мне ответил:

— Делаю это ради вашей же пользы, сэр! Вы так неловки во всем, что я устыдился бы до глубины души, если бы этим молодчикам удалось увидеть вас. Ну, вот, теперь вы это знаете, хи-хи-хи! Примите сказанное к сведению!

Следствием было то, что вся компания стала сомневаться в моем умении обращаться с оружием, как и в моей физической ловкости, что, однако, меня нисколько не обижало.

Несмотря на все упомянутые препятствия, мы наконец могли рассчитывать, что через неделю достигнем соседнего участка. Нужно было отправить курьера, чтобы сообщить туда об этом. Бэнкрефт заявил, что он сам поедет в сопровождении одного из вестменов. Мы не раз уже через гонцов поддерживали сношения с соседними участками.

Бэнкрефт решил отправиться в воскресенье утром. Перед отъездом была устроена пирушка, в которой участвовали все, за исключением меня, — единственного, кого не пригласили; не было также Хоукенса, Стоуна и Паркера, которые не захотели пить. Как я уже заранее предполагал, пьянство прекратилось лишь после того, как Бэнкрефт оказался не в состоянии ворочать языком. Его собутыльники также не отставали и были под конец не менее пьяны, чем он. О поездке не могло быть и речи. Вся братия залезла в кусты, чтобы выспаться, — в таких случаях у них всегда этим кончалось! Что было делать? Гонца необходимо было послать, а между тем все они могли проснуться не раньше чем к вечеру. Лучше всего было бы отправиться мне самому, — но возможно ли это?

Я был убежден, что в течение четырех дней моего отсутствия не будет и речи о какой-либо работе. В то время как я советовался об этом с Сэмом Хоукенсом, он указал пальцем па запад и произнес:

— Вам вовсе не надо ехать, сэр! Можно передать вести через всадников, которые едут сюда!

Посмотрев в указанном направлении, я действительно увидел двух приближающихся к нам верховых. То были белые; в одном из них я узнал старого скаута, который уже несколько раз привозил нам известия о соседнем участке. Другой всадник был помоложе и одет иначе, чем одеваются вестмены. Я его раньше никогда не видел. Когда я вышел навстречу, верховые задержали лошадей и незнакомец спросил мое имя. Узнав его, он посмотрел на меня приветливым и одновременно испытующим взглядом.

— Так вы, значит, тот молодой джентльмен, который выполняет здесь всю работу, в то время как остальные лентяйничают! Вы догадаетесь, кто я, если я назову вам свою фамилию. Я — Уайт.

Это был управляющий соседнего с нами участка, куда мы собирались отправить гонца. Очевидно, какая-то особая причина заставила его самого явиться к нам. Он слез с лошади, протянул мне руку и оглядел наш лагерь. Увидев спящих, а также бочонок из-под виски, он улыбнулся значительно и далеко не дружелюбно.

— Что, пьяны? — спросил он.

Я кивнул головой.

— Все?

— Да, мистер Бэнкрефт хотел отправиться к вам и устроил прощальную пирушку. Я его разбужу и…

— Стойте! — перебил он меня. — Пусть спит! Мне хочется поговорить с вами так, чтобы остальные не слышали. Пойдемте в сторону и не будем их будить! Кто эти люди, которые стояли рядом с вами?

— Сам Хоукенс, Билли Паркер и Дик Стоун — наши скауты, на которых вполне можно положиться.

— Ах, Хоукенс, этот маленький странный охотник! Молодчина! Я слышал о нем. Эти трое могут идти с нами.

Я подал знак скаутам и затем сказал:

— Вы лично явились сюда, мистер Уайт… Не для того ли, чтобы сообщить нам что-нибудь важное?

— Ничего особенного! Хотел только посмотреть, как тут идут дела, и поговорить именно с вами. Мы уже справились с нашим участком, а вы еще нет!

— Но в этом виноваты условия местности и…

— Знаю, знаю! — перебил он. — Все, к сожалению, знаю. Если бы вы не старались за троих, Бэнкрефт до сих пор бы не сдвинулся с места!

— Вовсе нет, мистер Уайт. Я, право, не знаю, почему У вас создалось ложное мнение, будто я один тут работаю, нее же моей обязанностью…

— Довольно, довольно, сэр! Ведь мы поддерживали сношения через гонцов. Вот их-то я и выспрашивал о многом. Очень великодушно, конечно, с вашей стороны, защищать этих пьяниц, но я хочу знать всю правду! А так как вы, очевидно, слишком благородны, чтобы сказать ее, то я спрошу Сэма Хоукенса. Сядем-ка сюда!

Мы находились теперь возле самой палатки. Он уселся на траву и предложил нам последовать его примеру. Затем он начал расспрашивать Сэма Хоукенса, Стоуна и Паркера, которые, строго придерживаясь фактов, рассказали ему обо всем. Желая защитить своих коллег и выставить их в более благоприятном свете, я вставлял некоторые замечания, но это не оказывало никакого действия на Уайта. Напротив, он убеждал меня не стараться понапрасну.

Узнав все в подробностях, он попросил меня показать чертежи и дневник. Я передал их, хотя мог бы этого и не делать, но мне не хотелось его обидеть; к тому же я знал, что он желает мне только добра. Мистер Уайт очень внимательно просмотрел чертежи и дневник. В конце концов, он заставил меня признаться, что я был их единственным автором. И в самом деле, никто, кроме меня, не написал в них ни одной буквы, не провел ни одной черточки.

— Однако из дневника не видно, сколько работы пришлось на каждого, — сказал он. — В вашей похвальной коллегиальности вы, кажется, зашли слишком далеко!

На это Хоукенс заметил не без лукавства:

— Загляните-ка в его боковой карман, мистер Уайт! Там вы найдете жестянку, содержащую когда-то сардинки. Сардинок в ней, правда, больше нет, но зато имеется какая-то книжица — частный дневник, если не ошибаюсь! В нем вы найдете другие данные, не те, что в официальных донесениях, где он старается замаскировать лентяйничание своих коллег!

Сэм знал, что я вел частные заметки, которые носил при себе в пустой банке из-под сардинок.

Ему было теперь неприятно, что он сказал это. Уайт попросил меня показать и этот дневник. Что было делать? Разве мои коллеги заслуживали того, чтобы я лез из кожи вон ради них и в придачу еще молчал обо всем? Я не хотел повредить им, но и не хотел быть невежливым по отношению к Уайту. Поэтому я вручил ему дневник с условием, что он никому не заикнется о его содержании. Он прочел его и, вернув мне, сказал:

— Собственно, я должен был бы взять эти листки с собой и предъявить их в соответствующее место. Ваши коллеги — совершенно неспособные к работе люди, которым не следовало бы выплачивать больше ни одного доллара; вам же полагалась бы тройная оплата. Но как хотите! Обращаю только ваше внимание на то, что не мешало бы сохранить эти заметки. Впоследствии они могут вам пригодиться. Ну, а теперь давайте будить почтенных джентльменов!

Он встал и забил тревогу. Из-за кустов появились «джентльмены» с расстроенными лицами. Бэнкрефт хотел было выругаться за то, что потревожили его сон, но, как только я сообщил ему о приезде из соседней секции мистера Уайта, он сразу же стал вежлив. Они еще никогда не виделись. Первым делом мистер Бэнкрефт предложил гостю виски, но совершил оплошность. Уайт воспользовался приглашением, чтобы сделать Бэнкрефту строгий выговор, какого ему, вероятно, никогда еще не приходилось слышать. Некоторое время Бэнкрефт слушал его с изумлением, но затем, схватив говорящего за руку, закричал на него.

— Мистер, скажите мне сейчас же, как вас зовут?

— Мое имя Уайт. Вы ведь слышали?

— И кто вы такой?

— Я — старший инженер соседнего участка.

— Имеет ли кто-нибудь из нас право там распоряжаться?

— Думаю, что нет!

— Ну, вот! Меня зовут Бэнкрефт, и я — старший инженер этого участка. Никто не смеет мне приказывать, и менее всего вы, мистер Уайт!

— Вы правы, что мы с вами занимаем равное положение, — ответил тот спокойно. — Никто из нас не обязан слушаться приказаний другого. Но если один замечает, что другой вредит предприятию, в котором оба работают, то его обязанность обратить внимание другого на его ошибки. Ваша же цель жизни, очевидно, заключается в этом бочонке! Когда я приехал сюда два часа назад, я насчитал шестнадцать человек — и они были все пьяны…

— Два часа тому назад? — перебил его Бэнкрефт. — Вы здесь уже так давно?

— Так точно. Я уже успел ознакомиться с чертежами и разузнать, кто их делал. Видно, у вас тут была привольная жизнь, в то время как один-единственный, и вдобавок самый младший из вас, должен был справляться со своей работой!

Бэнкрефт приблизился ко мне и прошипел:

— Это вы сказали, никто другой, как вы! Попробуйте-ка отрицать это, гнусный лжец и коварный предатель!

— Нет, — ответил ему Уайт. — Ваш молодой коллега поступил, как джентльмен, и только с похвалой отзывался о вас. Он защищал вас, и я советую извиниться за то, что вы назвали его лжецом и предателем.

— Извиниться? И не подумаю даже! — язвительно усмехнулся Бэнкрефт. — Этот грингорн не умеет отличить треугольник от четырехугольника и все же воображает, что он землемер! Наша работа оттого и не продвигается, что он только тормозит ее, делая все наоборот, и если он теперь вместо того, чтобы признаться в этом, клевещет на нас, то…

Он остановился на середине фразы. В течение трех месяцев я все сносил и предоставлял этим людям думать обо мне, как им заблагорассудится. Теперь наступил наконец момент показать, что он ошибается во мне! Я стиснул руку Бэнкрефта с такой силой, что он не мог продолжать говорить от боли.

— Мистер Бэнкрефт! Вы выпили слишком много виски и не выспались! Поэтому я считаю, что вы еще пьяны и что вами ничего не было сказано!

— Я пьян? Да вы с ума сошли!

— Разумеется, пьяны! Потому что, если бы я знал, что вы трезвы и вполне обдуманно оскорбили меня, я был бы вынужден повалить вас на землю, как мальчишку! Поняли? Хватит ли у вас еще смелости отрицать, что вы не проспались, как следует?

Я все еще крепко держал его за руку. Он, безусловно, никогда не предполагал, что будет испытывать страх передо мной, но теперь он боялся меня — я это видел. Его ни в коем случае нельзя было назвать слабым человеком, он испугался, очевидно, выражения моего лица. Ему не хотелось сказать, что он еще пьян, и в то же время он не осмеливался настаивать на своем обвинении, поэтому он обратился за помощью к предводителю двенадцати вестменов, данных нам для защиты от индейцев.

— Мистер Рэтлер, вы допускаете, что этот вот человек поднимает на меня руку? Разве вы не для того здесь, чтобы нас защищать?

Рэтлер был высокий широкоплечий парень, обладавший силой четверых, чрезвычайно грубый и жестокий субъект, и вместе с тем любимый собутыльник Бэнкрефта. Он меня терпеть не мог и теперь обрадовался случаю излить на меня накопившуюся ненависть. Подойдя ко мне, он схватил меня за руку подобно тому, как я все еще держал Бэнкрефта, и ответил:

— Нет, этого я не могу допустить, мистер Бэнкрефт! Этот мальчишка не успел еще износить своих первых чулок и осмеливается угрожать взрослым! Позорит их и клевещет на них! Прочь руки от мистера Бэнкрефта, негодный мальчишка! А не то я покажу тебе, что ты за грингорн!

Приглашение относилось ко мне, при этом он сильно тряс мою руку. Такая завязка улыбалась мне еще больше, так как Рэтлер был посильнее нашего старшего инженера. Если бы мне удалось проучить его, то это произвело бы большее впечатление, чем если бы я доказал инженеру, что вовсе не боюсь его. Я вырвал свою руку и возразил:

— Я — мальчишка, грингорн? Возьмите тотчас же свои слова назад, мистер Рэтлер, а не то я швырну вас наземь!

— Вы? Меня? — рассмеялся он. — Эдакий грингорн хвастает, что…

Он не мог продолжать, так как я с такой силой ударил его кулаком в висок, что он, как мешок, повалился наземь и, оглушенный, остался лежать. На несколько минут воцарилось молчание. Затем один из товарищей Рэтлера воскликнул:

— О, дьявол! Неужели мы должны спокойно смотреть, как этот немчик бьет нашего предводителя? Лупите его, негодяя!

Он бросился на меня. Я встретил его ударом ноги в живот. От такого удара противник всегда падает, только самому нужно при этом крепко держаться на ногах. Парень грохнулся. В тот же миг я очутился на нем и нанес ему оглушительный удар в висок. Затем я быстро вскочил, выхватил из-за пояса оба револьвера и воскликнул: Кто там еще? Пусть-ка сунутся!

Банда Рэтлера была бы не прочь отомстить за поражение обоих товарищей. Они вопросительно смотрели друг на друга. Но я их предупредил:

— Кто хотя бы на один шаг приблизится ко мне или же возьмется за оружие, тому я тотчас же пущу пулю в лоб. О грингорнах вообще вы можете думать, как хотите, но относительно немецких грингорнов я вам докажу, что один из них отлично справляется с дюжиной вестменов вроде вас!

Тут Сэм Хоукенс стал рядом со мной и сказал:

— И я, Сэм Хоукенс, должен вас также предостеречь, если не ошибаюсь. Этот молодой немецкий грингорн находится под моим особым покровительством. Кто осмелится тронуть хотя бы один волосок на его голове, того я на месте продырявлю пулей! Говорю это вполне серьезно, заметьте, хи-хи-хи!

При этих словах Сэма Дик Стоун и Билли Паркер приблизились к нам, чтобы дать понять, что и они такого же мнения. Это произвело должное впечатление на моих противников. Они отвернулись, бормоча проклятия и угрозы, а затем стали приводить в чувство обоих товарищей.

Бэнкрефт счел самым благоразумным удалиться в свою палатку. Уайт смотрел на меня большими глазами. Затем он тряхнул головой и сказал мне с неподдельным изумлением:

— Но ведь это же ужасно, сэр! Я не хотел бы попасть вам в лапы. Вас, действительно, следовало бы назвать Разящей Рукой, если одним ударом кулака вы сшибаете с ног эдакого верзилу! Я еще не видел ничего подобного.

Это, казалось, понравилось Хоукенсу. Он радостно воскликнул:

— Разящая Рука! Хи-хи-хи! Грингорну — воинственное имя, да еще какое! Да, если Сэм Хоукенс возьмется за грингорна, то из этого всегда выйдет толк, если не ошибаюсь… Разящая Рука! Весьма похоже на Огненную Руку! Это тоже всстмен, обладающий силой медведя. Билли, Дик! Что вы скажете относительно такого прозвища?

Я не мог расслышать их ответа, так как должен был уделить внимание Уайту, который, взяв меня под руку, отвел в сторону и сказал:

— Вы мне чрезвычайно нравитесь, сэр! Не хотите ли отправиться со мной?

— Хочу я или нет, мистер Уайт, но во всяком случае, я не имею права это сделать.

— Почему же?

— Потому что моя обязанность остаться здесь.

— Вот еще! Я беру на себя всю ответственность!

— Это мне не поможет! Меня послали сюда, чтобы я помог измерить этот участок, и я не могу уйти, пока мы не справимся с работой.

— Бэнкрефт сможет окончить измерения с остальными работниками.

— Да, но когда и как? Нет, я должен остаться!

— Не забывайте, что вам здесь угрожает опасность!

— Каким образом?

— И вы еще спрашиваете! Разве вам не ясно, что эти люди теперь ваши смертельные враги?

— Но ведь я им ничего не сделал…

— Это так или, вернее, это так было до сих пор. Но после того, как вы двоих повалили наземь, между вами и ими все кончено.

— Возможно, однако я не боюсь их! Как раз эти два удара заставят их уважать меня. Теперь уже не скоро кто-либо подступится ко мне! Впрочем, на моей стороне еще Хоукенс, Стоун и Паркер.

— Как хотите! Охота пуще неволи. Вы могли бы мне пригодиться. По крайней мере, вы проводите меня немного?

— Когда?

— Сейчас.

— Вы уже собираетесь в путь, мистер Уайт?

— Да, обстоятельства таковы, что мне не улыбается оставаться здесь дольше, чем нужно.

— Но ведь вы должны чего-нибудь поесть, прежде чем отправиться в дорогу?

— Не беспокойтесь, сэр! В седельных сумках у нас имеется все необходимее.

— Разве вы не хотите проститься с Бэнкрефтом?

— Не имею никакого желания!

— Но вы же приехали к нему по какому-то делу?

— Разумеется. Но я могу поговорить и с вами об этом. Вы меня даже лучше поймете, чем он. Прежде всего я хотел бы предостеречь вас от краснокожих.

— Разве вы их видели?

— Не их самих, но их следы. Теперь наступило как раз время, когда мустанги и бизоны отправляются на юг. Краснокожие покидают свои селения, чтобы поохотиться и запастись мясом. Киовы для нас не опасны, так как мы с ними сговорились насчет дороги, но команчи и апачи о ней ничего еще не знают, и поэтому нам нельзя показываться им на глаза. Что касается меня, то я справился со своим участком и теперь покидаю эти места. Кончайте же и вы скорее! Здешняя обстановка становится с каждым днем все опаснее. Ну, а теперь седлайте быстрей лошадь и спросите Сэма Хоукенса, не хочет ли и он отправиться с нами.

Сэм, конечно, немедленно согласился. Я же, по обыкновению, должен был работать, но так как было воскресенье, то я решил, что имею наконец право на отдых. Я направился в палатку к Бэнкрефту и заявил, что не намерен в этот день работать, так как собираюсь вместе с Сэмом проводить немного Уайта.

— Идите к черту, и пусть он свернет вам шею! — ответил Бэнкрефт. Кто мог подумать, что его пожелание едва не исполнится!

Уже несколько дней я не ездил на чалом, и теперь он радостно заржал, когда я принялся седлать его. Он оказался превосходным скакуном, и я уже заранее радовался, что сообщу об этом своему старому «пушкарю» Генри.

В это прекрасное осеннее утро мы бодро отправились в путь, беседуя о проектируемой железной дороге и о других интересующих нас вещах. Уайт давал мне необходимые указания относительно соединения обоих участков. Около полудня мы достигли реки, возле которой решили сделать привал, чтобы подкрепиться. После скромного завтрака Уайт со своим скаутом продолжали путь, мы же еще некоторое время лежали на траве и мирно беседовали.

Незадолго до возвращения в лагерь я нагнулся к воде, чтобы зачерпнуть ладонью и напиться. В этот момент я заметил в воде отпечаток чьей-то ноги. Конечно, я обратил на это внимание Сэма. Он тщательно осмотрел след и сказал:

— Мистер Уайт был совершенно прав, предостерегая нас от индейцев.

— Вы думаете, Сэм, что это след краснокожего?

— Безусловно! Он сделан мокасином индейца. Как вы теперь себя чувствуете, а?

— Никак!

— Но должны же вы что-нибудь думать или чувствовать?

— Мне нечего думать! Ясно, что здесь был краснокожий…

— Следовательно, вы не боитесь?

— И не думаю!

— По крайней мере, испытываете беспокойство?

— Тоже нет.

— Значит, вы не знаете краснокожих.

— Надеюсь, однако, их узнать. Как и другие люди, они, несомненно, враги своих врагов и друзья своих друзей. И так как я не имею намерения враждебно относиться к ним, то считаю, что мне нечего их бояться.

— Вы — неисправимый грингорн и останетесь им навеки! Вы можете делать какие угодно предположения о ваших отношениях с индейцами — на самом деле все будет по-иному, так как события не зависят от вашей воли. Вы скоро в этом убедитесь, но я не желал бы, чтобы вы заплатили за это куском собственного мяса или, чего доброго, жизнью!

— Когда здесь был индеец?

— Приблизительно два дня тому назад. Мы бы увидели его следы также и на траве, если бы они не успели исчезнуть за это время.

— Наверное, разведчик?

— Да, разведчик, выслеживающий бизонов; так как между здешними племенами теперь водворен мир, то это не мог быть военный лазутчик. Парень был в высшей степени неосторожен — очевидно, он еще молод.

— Как так?

— Испытанный воин никогда не ступает в воду там, где след его остается на мелком дне и может быть долго заметен. Только дурак, заслуживающий название краснокожего грингорна и совершенно похожий на своего белого брата, мог совершить подобную глупость, хи-хи-хи!.. А белые грингорны обыкновенно бывают еще глупее краснокожих. Заметьте это, сэр!

Он тихо хихикнул и поднялся, чтобы сесть на лошадь. Добрый Сэм любил показывать свое расположение ко мне, называя меня дураком!

Мы могли бы вернуться прежней дорогой, но так как моя задача как землемера заключалась в том, чтобы изучить свой участок, то мы сперва свернули в сторону, а затем поехали параллельно первому пути.

Скоро мы попали в довольно широкий овраг, поросший сочной травой. Окаймлявшие его по обе стороны откосы были снизу покрыты кустарником, а выше — лесом. Овраг был прямехонький, он тянулся как по нитке, так что можно было видеть с одного конца другой. Чтобы проехать его, требовалось около получаса времени.

Наши лошади сделали только несколько шагов по оврагу, как вдруг Сэм придержал своего коня и стал внимательно всматриваться вперед.

— Великий Боже! — воскликнул он. — Вот они! Да, в самом деле, вот они, самые первые!

— Кто именно? — спросил я.

Далеко впереди нас я увидел восемнадцать, а может, двадцать, медленно передвигающихся темных точек.

— Кто? — переспросил Сэм, беспокойно вертясь в седле. — Стыдно задавать такие вопросы! Впрочем, вы ведь грингорн, да еще какой! Юнцы вроде вас никогда не смотрят открытыми глазами. Соблаговолите, высокоуважаемый сэр, угадать, что это за точки, на которых покоится ваш восхитительный взор?

— Угадать, гм!.. Я принял бы их за косуль, если бы не знал, что эта порода дичи живет стадами, не больше десяти штук в каждом. К тому же, имея в виду расстояние, следует полагать, что эти животные, хотя и кажутся нам очень маленькими, на самом деле значительно больше косуль.

— Косули, хи-хи-хи! — рассмеялся Сэм. — Тут, у истоков Канейдиан, косули! Это недурно сказано! Однако в остальном вы рассуждаете правильно. Да, разумеется, эти животные гораздо, гораздо больше косуль!

— Но, милый Сэм, не бизоны же это?

— Конечно, бизоны! Это бизоны, настоящие кочующие бизоны, которых я вижу впервые в этом году. Теперь вы знаете, что мистер Уайт был прав: бизоны и индейцы! От краснокожих мы видели только следы, ну, а бизоны живьем перед нашими глазами! Что вы на это скажете, если не ошибаюоь?

— Мы должны приблизиться!

— Безусловно!

— И наблюдать за ними?

— Наблюдать? В самом деле? — спросил он, удивленно глядя на меня сбоку.

— Именно. Я еще никогда не встречал бизонов, и мне бы очень хотелось посмотреть на них.

Во мне загорелось любопытство зоолога; маленькому Сэму это было совершенно непонятно. Он только развел руками и сказал:

— Посмотреть, только посмотреть! Совсем, как мальчишка, который приникает глазами к щели кроличьей загородки, чтобы хорошенько разглядеть этих шельм! О, грингорн, чего только я не переживаю из-за вас! Охотиться на них я буду, а не наблюдать и посматривать! Я должен раздобыть хорошую тушу бизона, хотя бы мне она стоила жизни! Ветер дует нам навстречу, — отлично! Весь северный левый склон оврага освещен солнцем; напротив, на правом склоне, есть и тень. Если мы будем все время держаться в тени, бизоны не смогут нас заметить. Вперед!

Ом осмотрел оба ствола своей «Лидди» и затем погнал лошадь к южному склону. Следуя его примеру, я сделал то же самое со своим ружьем. Заметив это, он приостановил лошадь и спросил:

— Неужто и вы, сэр, хотите принять участие в охоте?

— Разумеется!

— Нет, это вы лучше оставьте, если не хотите, чтобы через десять минут бизоны затоптали вас и превратили в кашу! Бизон — это не канарейка, которая садится на палец и поет. Еще много плохой и хорошей погоды сменится в Скалистых горах, прежде чем вы сможете охотиться на таких опасных животных…

— Но я все-таки хотел бы…

— Молчите и слушайтесь! — перебил он меня таким тоном, какого я никогда еще у него не слышал. — Вашу жизнь я не хочу иметь на своей совести, а вы готовы идти на верную смерть! В другое время делайте что хотите, но сейчас я не допущу непослушания!

Только во имя наших хороших отношений я удержался от резкого ответа и молча поехал вслед за ним, держась все время в тени леса.

Когда мы оказались приблизительно на расстоянии четырехсот шагов от бизонов, Хоукенс остановил свою лошадь. Животные паслись, медленно подвигаясь вперед. Ближе всего к нам находился большущий бык; я был поражен его величиной. Животное было, по крайней мере, двух метров вышины и трех — длины. В то время я еще не умел определять по виду вес бизона; теперь я сказал бы, что он весил до тридцати центнеров. Это была огромная туша костей и мяса! Бизон с наслаждением валялся в грязной луже, на которую случайно набрел.

— Это — вожак, — прошептал Сэм, — он самый опасный из всего стада. Кто захочет его обеспокоить, должен предварительно составить завещание. Я предпочитаю вон ту молодую самку справа. Смотрите хорошенько, куда я пущу ей пулю! Вон туда, сбоку, позади лопатки, прямо в сердце; это самый верный выстрел, если не считать выстрела в глаз. Но кто же, не будучи сумасшедшим, решится напасть спереди на бизона, чтобы попасть ему в глаз? Останьтесь здесь и спрячьтесь с лошадью за кусты! Если они меня увидят и побегут, то направятся как раз сюда. Но вы не смейте покидать своего убежища прежде, чем я вернусь или позову вас!

Он выждал, пока я скрылся в кустах, а затем медленно и неслышно двинулся вперед. Приблизившись к бизонам на расстояние трехсот шагов, он пришпорил коня, помчался во весь опор к стаду, миновал грузного вожака и направился к намеченной бизонихе, которая упустила подходящий момент для того, чтобы обратиться в бегство. Сэм настиг ее и выстрелил. Она вздрогнула и опустила голову. Упала ли она, я не заметил, так как все мое внимание было обращено в другую сторону.

Я видел, как огромный вожак стада выскочил из лужи и с выпученными глазами искал Сэма. Какое мощное животное! Эта огромная голова с выпуклым черепом, широким лбом и хотя короткими, но сильными, загнутыми кверху рогами, эта густая косматая грива вокруг шеи и на груди! Высокий загривок завершал картину этой первобытной необузданной силы. Да, это было в высшей степени опасное существо; однако вид неукротимого животного возбуждал желание потягаться с ним силами.

Не знаю, сам ли я решил это, или же мой чалый понес меня, но только он выскочил из кустарника и свернул влево; я хорошенько дернул за узду, и мы помчались направо по направлению к быку, который услышал топот и обернулся. Увидя нас, он опустил голову, чтобы поднять на рога всадника и лошадь. Я слышал, что Сэм кричал что-то изо всех сил, но не имел времени взглянуть на него.

Стрелять в быка было невозможно, так как, во-первых, он слишком неудобно стоял, а во во-вторых, лошадь не хотела мне повиноваться — со страху она летела прямо на грозные рога. Бизон расставил задние ноги и сильным толчком поднял голову, чтобы взять нас на рога, но в тот же момент мне удалось повернуть коня немного в сторону. Широким прыжком он вдруг перелетел через бизона, причем мои ноги едва не задели его рогов. Видя, что мы неизбежно должны были бы попасть в лужу, в которой незадолго перед тем валялся бизон, я поскорее вынул ноги из стремян; это было мое счастье, так как лошадь поскользнулась — и мы упали. Я и сейчас еще не могу понять, как все это произошло, но в следующий момент я уже стоял возле лужи, крепко держа в руке ружье. Бизон обернулся и неловкими прыжками направился к лошади, которая тоже успела подняться и как раз собиралась обратиться в бегство. Теперь открылась возможность стрелять в левый бок чудовища. Я прицелился… Мой тяжелый штуцер впервые должен был показать свою пригодность. Еще прыжок — и бизон настиг бы чалого. В этот момент я спустил курок… Бык остановился посреди бега. Испугался ли он выстрела или же я удачно попал, этого я не мог разобрать. Я пустил в него вторую пулю. Он медленно поднял голову и замычал так, что у меня мороз пробежал по спине; затем он пошатнулся несколько раз и, наконец, упал.

Я чуть не вскрикнул, радуясь славной победе, но меня ждали еще другие неотложные дела. Моя лошадь неслась без всадника по правому склону, а на противоположном склоне оврага во весь опор скакал Сэм, преследуемый быком, который был немного меньше моего вожака.

Нужно заметить, что раздраженный бизон не отстает от своего противника, не уступая в скорости лошади. При этом он проявляет много отваги, хитрости и выдержки — качества, которые в нем трудно было бы предположить.

Бизон, преследовавший Сэма, также не отставал от него. Чтобы избежать опасности, Хоукенсу приходилось делать самые рискованные повороты, сильно утомлявшие лошадь; было ясно, что в этом состязании она не устоит перед бизоном, — ей во что бы то ни стало нужна была помощь со стороны.

Не имея времени убедиться в смерти вожака, я быстро зарядил двустволку и перебежал на противоположный откос. Сэм это заметил и быстро повернул коня в мою сторону. Но этим он совершил непоправимую ошибку; бык, следовавший по пятам лошади, получил теперь возможность пересечь ей дорогу. Я видел, как он нагнул голову, последовал сильный толчок — и всадник вместе с лошадью были подброшены в воздух. Однако бизон все не унимался, и, когда его противники свалились наземь, он принялся свирепо бодать их рогами. Сэм изо всех сил звал меня на помощь. Мешкать нельзя было ни минуты, хотя я и находился еще на расстоянии ста пятидесяти шагов. Правда, если бы я подбежал поближе, то имел бы больше шансов на удачный выстрел, но вследствие этой задержки мог бы погибнуть Сэм, между тем как, стреляя тотчас же, я мог и промахнуться, но, по крайней мере, отвлекал выстрелом внимание чудовища от моего друга. Итак, я остановился, прицелился немного ниже лопатки и спустил курок. Бизон поднял голову, точно к чему-то прислушиваясь, а затем медленно повернулся. Заметив меня, он устремился в мою сторону, но вскоре стал замедлять бег. Когда мне удалось наконец с лихорадочной поспешностью вторично зарядить ружье, между мной и разъяренным животным оставалось не более тридцати шагов. Бежать оно уже не могло и направлялось ко мне медленной рысцой, низко опустив голову и выпучив свирепые, налитые кровью глаза. Все ближе и ближе, словно неудержимый рок! Я стал на одно колено и приложился к ложу винтовки. Это движение заставило бизона приостановиться и немного поднять голову, чтобы лучше разглядеть меня. Таким образом, его глаза оказались как раз перед дулами моего ружья. Я выстрелил сначала в правый, а затем в левый глаз… Легкая дрожь пробежала по его телу, и он рухнул на землю.

Я вскочил, чтобы поспешить к Сэму, но это оказалось излишним, так как он уже сам бежал ко мне.

— Хэлло! — крикнул я ему. — Вы живы? Неужели вы не ранены?

— Я цел и невредим, — ответил он, — только вот правое бедро побаливает от падения, а может быть, это и левое, если не ошибаюсь… Не могу разобраться как следует.

— А ваша лошадь?

— Погибла. Правда, она еще жива, но бык раскроил ей все брюхо. Мы должны застрелить бедное животное, чтобы оно больше не мучилось! Что, бизон убит?

— Надеюсь. Пойдемте посмотрим!

Приблизившись, мы убедились, что в нем не было больше никаких признаков жизни. После краткого молчания, Хоукенс, глубоко вздохнув, сказал:

— Ну, и наделал же мне хлопот этот старый грубиян!.. Бизониха обошлась бы со мной гораздо приветливее… Впрочем, конечно, от быка нельзя требовать нежностей!.. Хи-хи-хи!

— Но как же взбрела ему в голову глупая мысль связаться с вами?

— Разве вы не видели?

— Нет.

— Так вот, я застрелил корову, и так как моя лошадь мчалась во весь дух, то мне удалось остановить ее только после того, как она с разбегу наткнулась на этого быка. Ему это не понравилось, и он решил преследовать меня. Правда, я запустил в него пулей, имевшейся в моем ружье, но она его, очевидно, не образумила, так как он проявил по отношению ко мне привязанность, которой я не мог сочувствовать. Он устроил на меня такую травлю, что я не имел никакой возможности вторично зарядить ружье. Я отбросил оружие в сторону, освободив таким образом руки, чтобы лучше управлять лошадью, если не ошибаюсь… Бедная лошаденка сделала все, что было в ее силах, но все же ей не удалось спастись.

— Потому что вы сделали слишком крутой поворот! Вы должны были бы объехать быка дугой — этим бы вы спасли свою лошадь.

— Спас бы лошадь? Вы говорите, как старый, опытный человек! Этого я бы не ожидал от грингорна!

— Как бы не так! Грингорны тоже имеют свои хорошие качества!

— Да, не будь вас, я лежал бы теперь, исколотый и разодранный на куски вроде моей лошади. Пойдемте же к ней!

Мы нашли ее в плачевном состоянии. Внутренности висели из распоротого брюха, она жалобно фыркала от боли. Сэм принес ружье, которое он отбросил во время схватки с бизоном, зарядил его и пристрелил лошадь. Затем он снял с нее седло и уздечку, сказав при этом:

— Теперь я сам могу быть своею лошадью и взять седло на спину… Это всегда так бывает, когда имеешь дело с диким быком.

— Где же вы теперь достанете другую лошадь? — спросил я.

— Это меня меньше всего волнует… Поймаю какую-нибудь, если не ошибаюсь.

— Мустанга?

— Разумеется! Бизоны уже пришли — они перекочевывают на юг, скоро должны появиться и мустанги. Я это знаю.

— А смогу ли я принять участие в поимке?

— Конечно! Вы должны научиться и этому. Ну, а теперь идемте! Посмотрим старого вожака! Может быть, он еще жив. Такие Мафусаилы отличаются живучестью.

Мы подошли. Громадное животное лежало мертвое. Теперь уже можно было как следует разглядеть его. Глаза Сэма не отрывались от бизона, он скорчил не поддающуюся описанию гримасу, тряхнул головой и сказал:

— Это необъяснимо, прямо-таки необъяснимо! Знаете ли, куда вы попали?

— Ну, куда же?

— Как раз куда следовало!.. Престарая скотина! Я бы еще раз десять подумал, прежде чем наброситься на нее. Знаете ли, сэр, кто вы?

— Ну, кто?

— Самый легкомысленный человек на свете!

— Ого! Раньше я никогда не отличался легкомыслием!

— В таком случае вы теперь им отличаетесь! Поняли? Я ведь приказал вам оставить в покое бизонов, а самому сидеть в кустах! Почему же вы не послушались меня?

— Да я сам не знаю!

— Следовательно, вы способны сделать нечто, не зная причины, побудившей к этому! Разве это не легкомыслие?

— Не думаю… Безусловно, в данном случае была какая-нибудь важная причина.

— Тогда вы должны ее знать!

— Может быть, та, что мне было приказано сидеть, а я не выношу приказаний!

— Хорошо же! Вы, значит, нарочно подвергаете себя опасности, когда вас предупреждают о ней?

— Я отправился на Дикий Запад не для того, чтобы трястись над своей шкурой!

— Отлично! Но ведь вы еще грингорн и поэтому должны быть осторожны. Если вам не хотелось следовать за мной, почему же вы взялись не за какую-нибудь корову, а за эту громадину?

— Потому что я хотел поступить по-рыцарски.

— По-рыцарски! Когда вестмен что-либо делает, он должен сообразовываться с могущей от этого произойти пользой, а не с какими-то желаниями поступать по-рыцарски.

— Но ведь в данном случае так и получается!

— Каким образом?

— Я предпочел быка корове, потому что в нем гораздо больше мяса.

Он с недоумением посмотрел на меня и воскликнул:

— Гораздо больше мяса? Этот грингорн ради мяса убил быка, хи-хи-хи! Не усомнились ли вы в моей храбрости из-за того, что я наметил бизониху.

— Нет! Однако я решил, что вы обнаружили бы более храбрости, выбрав животное посильнее.

— Чтобы потом есть мясо быка! Да, вы, сэр, исключительно умный человек! Этому быку, бесспорно, было восемнадцать, если не полных двадцать лет, у него ведь только и осталось, что шкура, кости да сухожилия! Его мясо уже трудно назвать таковым — оно жестко, как дубленая кожа, и вы можете варить или жарить его несколько дней, и все же вам не удастся разжевать его. Всякий мало-мальски опытный вестмен предпочитает бизониху, так как у нее мясо нежнее и сочнее, чем у быка. Теперь вы видите, какой вы все еще грингорн?.. Я не имел времени последить за вами. Как же вы совершили это легкомысленное нападение?

Я рассказал ему обо всем. Когда я кончил, он удивленно посмотрел на меня, покачал головой и сказал:

— Идите в овраг и поймайте свою лошадь! Она будет нужна, так как понесет мясо, которое мы возьмем с собой.

Когда я вернулся с чалым, Сэм на коленях стоял перед убитой бизонихой и, предварительно искусно устранив шкуру, вырезал окорок.

— Так, — сказал он, — это будет отличное жаркое на ужин, такого мы давненько не едали! Этот окорок заодно с седлом и уздечкой мы погрузим на лошадь. Окорок достанется только нам с вами, Билли и Дику. Если и другие захотят полакомиться, пусть сами приезжают сюда за коровой!

— Если только к этому времени она не будет уничтожена коршунами-стервятниками и другими любителями падали.

— Ах, какие умные вещи вы опять говорите! Само собой разумеется, мы покроем тушу ветвями, а сверху наложим побольше камней. Только медведь или другой крупный хищник сможет добраться до нее.

Я нарезал в кустарнике толстых веток и притащил тяжелых камней. Мы покрыли ими тело бизонихи, а затем принялись нагружать мою лошадь. При этом я спросил:

— А что же станет с быком?

— А что же может с ним статься?

— Разве его совсем нельзя использовать?

— Невозможно!

— А шкуру для изготовления кожи?

— Вы умеете дубить кожу? Я понятия об этом не имею!

— Я где-то читал, что шкуру бизона можно сохранять в специальных тайниках!

— Вы это читали? Ну, если так, то это должно быть верно, ибо все, что читаешь про Дикий Запад, верно, неоспоримо верно, хи-хи-хи! Безусловно, встречаются вестмены, убивающие зверей ради их шкур. Я этим тоже занимался, но в данный момент мы не принадлежим к числу таких охотников и, конечно, не потащим с собой эту тяжелую шкуру!

Мы отправились в путь и уже через полчаса, благодаря тому, что нам пришлось бежать, прибыли в лагерь, находившийся недалеко от оврага, в котором я впервые убил двух бизонов.

То, что мы явились пешком, без лошади Сэма, привлекло всеобщее внимание. Нас принялись расспрашивать.

— Мы охотились на бизонов, и при этом погибла моя лошадь, — ответил Сэм Хоукенс.

— Охотились на бизонов! Бизоны, бизоны! — послышалось со всех сторон. — Но где же вы были?

— Полчаса езды отсюда. Мы привезли с собой окорок. Вы можете взять остальное мясо.

— Мы сейчас же туда отправимся! — воскликнул Рэтлер, делая вид, что между нами ничего не произошло. — Где же находится это место?

— Поезжайте по нашим следам, и вы найдете! Ведь в глазах у вас недостатка быть не может, если не ошибаюсь.

— Сколько же их там было?

— Двадцать.

— И сколько же вы убили?

— Одну корову.

— Всего лишь? Куда же делись остальные?

— Поищите сами! Я не интересовался и не расспрашивал их о том, куда они собирались прогуляться, хи-хи-хи!

— Всего лишь одну бизониху! Два охотника, и из двадцати бизонов они убивают только одного! — заметил кто-то пренебрежительным тоном.

— Попробуйте, сэр, лучше стрелять, если можете! Вы бы, наверное, убили их всех, и даже больше!.. Впрочем, вы там увидите еще двух старых, двадцатилетних, быков, убитых вот этим молодым джентльменом.

— Быков, двух быков! — закричали вокруг. — Стрелять в быков! Только настоящий грингорн может совершить подобную глупость!

— Можете сейчас смеяться над ним, господа, но все же полюбуйтесь потом быками! Ведь он спас мне жизнь!

— Спас жизнь? Каким образом?

Им было очень любопытно узнать о наших похождениях, но Сэм уклонился от дальнейшего разговора.

— У меня нет никакого желания теперь говорить об этом. Пусть он все расскажет, если вы считаете более благоразумным отправиться за мясом с наступлением темноты.

Он был прав. Солнце близилось к закату, и скоро должен был наступить вечер. Так как было очевидно, что я еще менее Сэма хочу выступить в роли рассказчика, то все они сели на лошадей и отправились в путь. Я говорю «все», потому что никто из них не пожелал остаться: они не доверяли друг другу. У охотников, находящихся в дружеских отношениях, существует обычай, что любая дичь, убитая одним из них, принадлежит и всем остальным. Такое чувство солидарности, однако, отсутствовало у этой банды. Впоследствии мне рассказывали, что они, как дикари, набросились на корову, и каждый, проклиная и ругаясь, старался отрезать себе кусок побольше и получше. Когда они уехали, мы разгрузили лошадь, и я отвел ее в сторону, чтобы разнуздать и привязать к колышку. В то время, как я возился с чалым, Сэм принялся рассказывать Паркеру и Стоуну о наших приключениях. Между ними и мной находилась палатка, так что они не могли заметить моего приближения. Я уже был возле самой палатки, когда Сэм сказал:

— Уж можете мне поверить, дело было так: парень взялся за самого большого и крупного быка и убил его, как это делает старый, опытный охотник! Правда, я сделал вид, что считаю это мальчишеством, и хорошенько выбранил его! Однако я отлично знаю, что из него выйдет толк!

— Да, он станет дельным вестменом, — сказал Стоун.

— И в самом ближайшем будущем, — услышал я замечание Паркера.

— Да, — как бы подтверждая сказанное, произнес Хоукенс. — Знаете, друзья, он прямо-таки создан для этого! И притом эта физическая сила! Ведь он вчера тащил воз, в который мы впрягаем волов, и совершенно без посторонней помощи! Ударь он хорошенько о землю, так на ней несколько лет трава не будет расти! Но вы должны мне кое-что обещать!

— Что же? — спросил Паркер.

— Он не должен знать, что мы о нем думаем!

— Это почему?

— Потому что он начнет важничать.

— О, нет!

— Это вполне возможно! Он, правда, весьма скромный парень и как будто не расположен задирать нос, но людей никогда не следует хвалить: этим можно испортить самый хороший характер. Называйте его по-прежнему грингорном, так как он и в самом деле грингорн, хотя и обладает всеми необходимыми для вестмена качествами, правда, в зачаточном состоянии. Он еще многому должен научиться и многое испытать.

— Поблагодарил ли ты его за то, что он спас тебе жизнь?

— Не подумал даже, и ни за что этого не сделаю! Но когда наш окорок будет готов, он получит лучший, самый сочный кусок. Я сам его отрежу. Он этого вполне заслужил. А знаете, что я сделаю завтра?

— Ну, что? — спросил Стоун.

— Доставлю ему большую радость.

— Чем же?

— Я позволю ему поймать мустанга.

— Ты хочешь поохотиться на мустангов?

— Да, мне нужна лошадь.

Больше я не подслушивал, отошел немного в кустарник и затем с другой уже стороны приблизился к охотникам. Они не должны, были знать, что я слышал то, чего мне слышать не следовало!.. Мы развели костер, возле которого воткнули в землю два раздвоенных сука. На них был положен крепкий прямой сук, представлявший собой вертел. Трое вестменов прикрепили к нему окорок, после чего Сэм принялся с большим искусством поворачивать вертел. Меня немало забавляло радостное выражение его лица при этой церемонии.

Остальные, вернувшись в лагерь с порядочным запасом мяса, последовали нашему примеру и также зажгли костры. Однако у них обошлось все не так мирно, как у нас. Так как каждый хотел жарить отдельно для себя, то многим не хватало места, и в конце концов им пришлось съесть свои порции полусырыми.

Я получил самый лучший кусок, он весил около трех фунтов, но я съел его целиком. Из-за этого меня не следует считать обжорой, — наоборот, я всегда ел меньше других, находившихся в моем положении. Но тому, кто сам не испытал подобной жизни, трудно представить себе, сколько мяса может и даже должен есть вестмен. Я видел однажды, как старый охотник зараз съел восемь фунтов мяса, и на мой вопрос — сыт ли он? — ответил с улыбкой: «Я должен быть сытым, потому что у меня нет больше мяса! Но если вы дадите мне кусок вашего, то вам не придется долго ждать его исчезновения…»

Во время еды вестмены обсуждали подробности нашей охоты. Из разговоров выяснилось, что при виде убитых бизонов у них создалось другое впечатление о моей «глупости», чем первоначально.

На следующий день я принялся было за работу, но вскоре появился Сэм и сказал:

— Оставьте инструменты в покое, сэр! Мы предпочитаем сегодня кое-что интересное.

— Что же?

— Скоро узнаете… Седлайте вашу лошадь: мы сейчас поедем!

— На прогулку?.. Но меня ждет работа!

— Вот еще! Вы уже достаточно потрудились. Впрочем, я думаю, что мы к обеду вернемся. Тогда можете измерять и вычислять, сколько вам заблагорассудится!

Я предупредил Бэнкрефта, и мы отправились. Сэм вел себя по дороге очень таинственно, а я не говорил о том, что уже знаю его намерение. Мы ехали обратно по измеренной нами местности, пока не достигли западного края прерии, — места, которое вчера наметил Сэм. Здесь он спрыгнул с лошади и, тщательно привязав ее, пустил пастись. Затем он сказал мне:

— Слезайте, сэр, и крепко привяжите своего чалого! Мы здесь подождем.

— Но зачем же крепко привязывать лошадь? — спросил я Сэма, хотя отлично знал, в чем дело.

— Иначе вы легко можете ее лишиться. Я часто видел, как лошади в таких случаях удирали.

— В каких это случаях?

— Разве вы не догадываетесь?

— Нет.

— Угадайте-ка!

— Мустанги?

— Как это вы вдруг догадались? — спросил он, удивленно взглянув на меня.

— Я читал об этом.

— О чем?

— Что домашние лошади, если их крепко не привязать, охотно уходят с дикими мустангами.

— Черт вас возьми! Обо всем-то вы читали, и вас трудно чем-либо удивить! В таких случаях я предпочитаю неграмотных!

— Вы хотели меня удивить?

— Конечно!

— Охотой на мустангов?

— Ну да!

— Это не удалось бы вам! Человека можно удивить только чем-либо таким, о чем он ничего не знает. Вам бы все равно пришлось рассказать обо всем мне до прихода мустангов.

— Вы правы, гм… Ну, так слушайте: мустанги уже побывали здесь.

— Это их следы мы видели по дороге?

— Да! Они вчера здесь прошли. Это был передовой отряд, разведка! Должен вам сказать, что мустанги в высшей степени умные животные. В обе стороны и вперед они высылают маленькие отряды. У них имеются свои офицеры, совсем как в настоящем войске, а вожаком они всегда выбирают опытного, сильного и смелого жеребца. Пасутся ли они на одном месте или кочуют, табун всегда окружен жеребцами, затем следуют кобылы, и только в самой середине находятся жеребята: таким образом жеребцы защищают самок и жеребят. Я уже подробно описывал вам, как ловят мустанга с помощью лассо. Помните ли вы?

— Само собой разумеется!

— Кроме того, я вам часто говорил и повторяю еще раз: держитесь крепко в седле, а лошадь ваша должна сильно упереться в землю, когда вы натягиваете лассо, и происходит толчок. Если вы этого не сделаете, то упадете, а мустанг убежит, увлекая за собой на лассо вашу лошадь. У вас не будет больше скакуна, и вы станете, как и я, простым пехотинцем.

Он собирался продолжать, но вдруг остановился, указав рукой на находившиеся в северной части холмы. На них показалась неоседланная лошадь. Она мелкой рысью побежала вперед, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, и втягивая ноздрями воздух.

— Вы видите? — шепнул Сэм. От волнения он говорил совсем тихо, хотя лошадь никак не могла услышать нас. — газве я не говорил вам, что они придут! Это — лазутчик, осматривающий местность, чтобы убедиться в ее безопасности. Хитрый жеребец! Как он извивается и всматривается во все стороны! Но нас он все-таки не заметит — нам ветер навстречу. Поэтому я и выбрал это место.

Мустанг повернул, прибавив ходу. Он бежал то прямо, о заоирая влево или вправо, пока не скрылся там же, откуда и появился.

— Вы наблюдали за ним? — спросил Сэм, — Как умно действовал, используя каждый куст для защиты, чтобы не быть замеченным! Разведчик-индеец вряд ли мог проделать это лучше!

— Вы правы, Сэм! Это прямо поразительно!

— Теперь он вернется к своему четвероногому генералу с рапортом, что воздух чист… Но они ошибаются, хи-хи-хи! Бьюсь об заклад, что через десять минут они будут здесь. Будьте внимательны! Знаете, как мы поступим?

— Ну?

— Возвращайтесь поскорее к выходу из прерии и ждите там. Я же поеду вниз к противоположному концу и спрячусь в лесу. Сперва я пропущу табун, а затем сзади погонюсь за ним. Он побежит наверх к выходу, но вы пересеките ему дорогу, и он принужден будет повернуть назад. Таким образом мы сможем гонять табун из одного конца в другой, пока не выберем и не поймаем двух лучших лошадей. Из них я опять-таки выберу себе лучшую, остальным мы предоставим полную свободу. Вы согласны?

— Зачем вы спрашиваете? Я же не имею понятия о том, как охотятся на мустангов, тогда как вы — мастер этого дела, и я беспрекословно вам повинуюсь.

Мы сели опять на лошадей и разъехались: он — на север, я — на юг, до начала прерии. Не прождав там и четверти часа, я увидел вдалеке массу темных точек, которые увеличивались по мере приближения к месту моей засады. Сперва они казались воробьями, потом кошками, собаками, телятами, пока не приблизились настолько, что я разглядел их настоящую величину. Это были мустанги, в диком ужасе погони мчавшиеся на меня.

Какое прекрасное зрелище представляли собой эти животные! Длинные гривы развевались вокруг шей, пышные хвосты, подобно пучкам перьев, разлетались по ветру; их было не более трехсот, и все же земля, казалось, дрожала под их копытами! Восхитительный белый жеребец летел впереди всех, его, конечно, можно было бы поймать, но ни одному охотнику прерий не взбредет в голову сесть на белого коня: он выдаст хозяина любому врагу!

Наступило время показаться из засады. Я выехал из чащи деревьев, и мое появление не преминуло оказать свое действие. Белый вожак отпрянул, словно в него попали пулей, табун остановился и как бы остолбенел — слышно было только испуганное фырканье. Затем весь эскадрон повернул назад, вожак оказался уже на другом конце, и мустанги помчались в обратную сторону.

Я медленно следовал за ними, мне не за чем было спешить, так как я мог быть уверен, что Сэм снова направит их на меня. При этом я пытался объяснить себе одно поразившее меня обстоятельство. Хотя лошади только на мгновение оказались передо мной, мне показалось, что одно животное было мулом, а не лошадью. Конечно, я мог ошибиться, но все же мне думалось, что я хорошо разглядел его. Я решил быть во второй раз еще более внимательным. Мне запомнилось, что мул находился в первом ряду, как раз за вожаком. Таким образом, мустанги считали его не только равным себе, но он, по-видимому, занимал даже особое положение в их среде.

Через некоторое время табун вторично двинулся мне навстречу и, увидя меня, опять повернул обратно. Это повторилось еще раз, и я убедился, что не ошибся: среди мустангов находился светло-коричневый мул с темной полосой на спине. Он произвел на меня выгодное впечатление, так как, несмотря на большую голову и длинные уши, был красивым животным. Мул менее требователен, чем лошадь, у него более уверенная поступь, и он никогда не испытывает головокружения над пропастью. Все эти преимущества имеют большое значение. Правда, животное это очень упрямо. Я видел мулов, позволяющих избивать себя чуть не до смерти, но не двигающихся с места, несмотря на отличную дорогу и отсутствие всякой поклажи, просто потому, что они не желали идти!

Мне показалось, что этот мул проявлял много пылу и живости, а в глазах у него светилось больше ума, чем у лошадей. И я решил поймать его. Очевидно, он когда-то сбежал от своего хозяина, примкнув к табуну диких лошадей.

Сэм снова погнал стадо на меня. Между нами было такое маленькое расстояние, что мы могли видеть друг друга. Путь — и вперед и назад — был закрыт для мустангов. Они ринулись в сторону, мы последовали за ними. Табун разделился, и я заметил, что мул остался в главном стаде. Он мчался бок о бок с вожаком, это было чрезвычайно быстрое, выносливое животное. Я гнался за этой частью табуна. Сэм, казалось, наметил ее же.

— Захватим их в середину, я — слева, вы — справа! — закричал он.

Мы пришпорили коней и не только не отстали от мустангов, но нагнали их раньше, чем они достигли леса. Перед лесом они опять повернули и хотели проскочить между нами. Чтобы помешать этому, мы быстро помчались навстречу друг другу. Мустанги рассыпались во все стороны подобно курам, на которых бросился ястреб. Белый вожак и мул, отделившись от других, промчались между нами. Мы погнались за ними. При этом Сэм, размахивая лассо над головой, закричал:

— Опять грингорн! Вы останетесь им на всю жизнь!

— Почему?

— Потому что вы нацелились на белого жеребца, а это может сделать только грингорн, хи-хи-хи!

Моего ответа он не услышал, потому что его громкий смех заглушил мои слова. Итак, он думает, что я наметил жеребца! Пусть себе думает! Я предоставил ему мула, сам же направился к остальным мустангам, которые с испуганным фырканьем и ржанием мчались в беспорядочном смятении по долине. Сэм настолько приблизился к мулу, что ему удалось метнуть на него лассо. Прицел был верный, и петля обвилась вокруг шеи животного. Затем он должен был придержать лошадь и попятиться с нею назад, чтобы устоять против толчка, когда лассо туго натянется. Он так и поступил, но все же сделал это недостаточно быстро. Его лошадь не успела еще приобрести устойчивого положения, как сильный толчок повалил ее на землю. Сэм Хоукенс, великолепно кувырнувшись в воздухе, упал навзничь. Лошадь быстро поднялась и побежала дальше. Вследствие этого лассо потеряло напряжение, и мул, все время крепко стоявший на ногах, приобрел свободу действий, он помчался во весь дух и, так как лассо было прикреплено к седлу, увлек за собой в прерию и лошадь.

Я поспешил к Сэму, чтобы узнать, не ушибся ли он. Между тем он уже вскочил на ноги и испуганно закричал:

— Пропади они совсем! Так, пожалуй, удерет вместе с мулом и кляча Дика, не простившись даже со мной, если не ошибаюсь!

— Вы не ушиблись?

— Да нет же!

Я погнал свою лошадь за мулом. Он отбежал уже на порядочное расстояние, но затем у них возникло какое-то недоразумение с лошадью. Он рвался в одну, та — в другую сторону, и этим они взаимно задерживали друг друга, будучи связаны лассо. Я быстро нагнал их. Но мне не пришло в голову воспользоваться собственным лассо. Я схватил то, которое связывало обоих животных, и обмотал его несколько раз вокруг руки в полной уверенности, что мне удастся обуздать мула. Он продолжал бежать, а я мчался с обоими животными позади, постепенно напрягая ремень и таким образом стягивая все туже и туже петлю. При этом я уже довольно хорошо мог управлять мулом. Мнимыми уступками я заставил его описать дугу и вернуться к тому месту, где находился Сэм. Здесь я внезапно так сильно затянул петлю, что у мула прервалось дыхание, и он повалился наземь.

— Держите мошенника, пока я не велю вам отпустить его! — крикнул Сэм.

Он подскочил к мулу и стал рядом. Лежавшее на земле животное отбивалось ногами что было мочи.

— Теперь! — сказал Сэм.

Я отпустил лассо. Мул перевел дух и вскочил, но Сэм так же быстро очутился на его спине. Тот на мгновение как бы замер от испуга, затем несколько раз он пытался подбросить Сэма в воздух. Когда это не удалось, он внезапно прыгнул в сторону, выгибая по-кошачьи спину, но Сэм крепко держался в седле.

— Теперь он сделает последнюю попытку и ускачет со мной в прерию. Ждите меня здесь, я приведу его обузданным! — крикнул мне Сзм Хоукенс.

Но он ошибся. Мул вовсе не умчался в прерию, а бросился на землю и стал по ней кататься. Сэм мог бы переломать себе все ребра, и поэтому был вынужден соскочить с седла. Я также спрыгнул с лошади, схватил волочившийся по земле аркан и дважды обвил им крепкий сук ближайшего дерева. Мул между тем, освободившись от всадника, вскочил на ноги и хотел было обратиться в бегство, но сук крепко держал его. Петля опять крепко стянулась, и животное вторично грохнулось на землю.

Сэм Хоукенс, отойдя в сторону и убедившись в целости своих ребер, сказал:

— Отпустите эту бестию! Ни один черт ее не обуздает, если не ошибаюсь!

— Этого еще не доставало! Чтобы меня пристыдил мул, имеющий отцом осла, а не джентльмена! Нет, он должен мне подчиниться. Обратите внимание.

Я отвязал лассо от сука, а сам, широко раздвинув ноги, стал над животным. Как только ему удалось передохнуть, оно сразу вскочило на ноги. Наступил момент, когда все зависит от силы мускулов в ногах, а в этом отношении я безусловно превосходил низкорослого Сэма, всадник должен ногами нажимать на ребра лошади, вследствие чего сжимаются внутренности животного, и оно начинает испытывать смертельный страх. Когда мул обнаружил намерение сбросить меня тем же способом, что и Сэма, я подхватил свисавшее у него с шеи лассо, скрутил его и ухватился за веревку возле самой петли. Как только я замечал, что мул хочет броситься на землю, я стягивал петлю. Этим приемом, а также давлением ног я удерживал его на ногах. Между нами происходила тяжелая борьба. Пот катился с меня градом, но мул вспотел еще больше моего, и изо рта у него хлопьями валила пена. Его движения постепенно ослабевали и становились непроизвольными, а его злобное фырканье перешло в короткий храп. Наконец ноги его подкосились, и он упал наземь, истощив последние силы… Мул остался неподвижно лежать с безумно вытаращенными глазами. Я же глубоко вздохнул. Когда мы его подняли, он стоял смирно, хотя и дрожал всем телом. Он не противился и потом, когда мы принялись его седлать и взнуздывать. А когда Сэм на него сел, он покорно и чутко слушался узды, как хорошо объезженная лошадь.

— Он уже имел когда-то хозяина, — заметил Сэм, — который был, должно быть, хорошим наездником. Это сразу чувствуется. Мул, наверное, сбежал от него… А знаете, как я назову его?

— Ну?

— Мэри. У меня раньше уже был мул по имени Мэри; мне незачем утруждать себя поисками другого имени.

— Итак, мул Мэри и ружье Лидди!

— Да. Ведь это премилые имена, не правда ли? А теперь я попрошу вас сделать мне одно одолжение.

— Пожалуйста. Я охотно исполню вашу просьбу.

— Никому не рассказывайте о происшедшем! Я сумею оценить ваше молчание.

— Глупости! Это само собой разумеется!

— А все-таки! Хотел бы я слышать смех этой банды в лагере, если бы она узнала, как Сэм Хоукенс раздобыл себе прелестную Мэри! Вот была бы для них потеха! Если вы будете держать язык за зубами, то я…

— Пожалуйста, молчите об этом! — перебил я его. — Вы мой учитель и друг. К чему все эти разговоры?

Его маленькие плутоватые глазки стали влажными, и он восторженно воскликнул:

— Да, я ваш друг, сэр, и если бы я знал, что вы хоть немножко меня любите, это было бы большой радостью для меня, старика.

Я протянул ему руку и сказал:

— Эту радость я могу вам доставить, дорогой Сэм! Будьте уверены, что я вас люблю, люблю как… ну, приблизительно как хорошего, бравого, почтенного дядю! Вам этого достаточно?

— Вполне, сэр, вполне! Я так восхищен этим, что готов тут же на месте чем-нибудь угодить вам в свою очередь. Скажите только, чего вы хотите! Я могу, например… например… съесть на ваших глазах Мэри, так что от нее косточки не останется. Могу также, если вам это больше нравится, замариновать самого себя, приготовить фрикасе из собственного мяса и проглотить. Или же…

— Замолчите! — рассмеялся я. — В обоих случаях я лишился бы вас: в первом — вы лопнули бы, во втором — погибли бы от несварения желудка из-за проглоченного парика! Вы уже несколько раз оказывали мне услуги и, безусловно, в будущем премного обяжете меня. Итак, не лишайте пока что жизни ни себя, ни Мэри, а лучше поспешим в лагерь! Мне надо работать!

— Работать! А что же вы здесь-то делали? Если это была не работа, то я, право, не знаю, что вообще можно назвать таковой!

Я привязал лошадь Дика к своей, и мы отправились в путь. Мустанги, конечно, давно уже скрылись. Мул же покорно повиновался всаднику, и Сэм радостно восклицал несколько раз по дороге.

— Мэри отлично вышколена! И я обязан ею только вам. Вот так два дня! Сколько событий — недобрых для меня и славных для вас! Разве вы когда-нибудь могли думать, что так быстро изучите охоту на мустангов вслед за охотой на бизонов?

— Почему бы и нет? Здесь, на Западе, можно всего ожидать. Я предполагаю участвовать и в других.

— Гм… да! Надеюсь, что и в будущем вы останетесь целы и невредимы. А знаете, Ведь вчера ваша жизнь висела на волоске! Вы были слишком смелы. Никогда не забывайте, что вы еще грингорн! Разве можно так спокойно подпустить бизона к себе и затем стрелять ему в глаза?! Вы еще очень неопытны и недооцениваете силы противника. Будьте впредь осторожнее и не слишком-то полагайтесь на свои силы! Охота на бизонов в высшей степени рискованна. Только один вид охоты еще опаснее!

— А именно?

— На медведя.

— Но вы же не имеете в виду черного медведя с желтой мордой?

— Барибала? Конечно, нет! Это ведь очень добродушный, миролюбивый зверюга, его даже можно обучить гладить белье и вышивать. Нет, я думаю о гризли — сером медведе Скалистых гор! Когда гризли стоит на задних лапах, то он двумя футами выше вас; одним движением челюстей он превращает вашу голову в кашу, а когда на него нападают и он приходит в ярость, то успокаивается никак не раньше, прежде чем разорвет врага на клочки.

Мы оба и не подозревали, что разговор на эту тему возобновится уже на следующий день и что мы так скоро встретимся с этим опасным зверем. Впрочем, у нас вообще не было времени продолжать разговор, так как мы уже прибыли в лагерь, который успел переместиться на порядочное расстояние, измеренное за время нашего отсутствия. Бэнкрефт и его землемеры усиленно работали, чтобы показать наконец, что они могут сделать. Наше появление привлекло всеобщее внимание.

— Мул, мул! — закричали со всех сторон. — Откуда вы его достали, Хоукенс?

— Мне прислали его прямым сообщением, — ответил он серьезным тоном.

— Не может быть! Кто прислал его вам, кто?

— Он прибыл по почте бандеролью в два цента. Может быть, хотите посмотреть обертку?

Одни расхохотались, другие начали ругаться, но Сэм достиг своей цели: его больше не расспрашивали. Был ли он более общителен по отношению к Стоуну и Паркеру, я не мог проследить, так как тотчас же принялся за измерительные работы. Последние уже настолько продвинулись вперед, что на следующее утро мы смогли приступить к измерению лощины, в которой произошла моя встреча с бизонами. Когда вечером зашел об этом разговор, я справился у Сэма, не помешают ли нам бизоны, так как их путь, очевидно, лежит через эту лощину. Мы ведь имели дело только с передовым отрядом, и в недалеком будущем следует ожидать появления всего стада…

На это Сэм ответил:

— Не беспокойтесь, сэр! Бизоны не глупее мустангов. Форпосты, которые столкнулись с нами, успели вернуться и предупредить стадо; будьте уверены, оно пойдет теперь в другом направлении и будет остерегаться этих мест.

Когда наступило утро, мы перенесли лагерь в верхнюю часть лощины. Хоукенс, Стоун и Паркер не принимали в этом участия: первый из них хотел объездить свою Мэри, а двое остальных сопровождали его в прерию, где был пойман мул; там было достаточно места для осуществления плана Сэма. Мы, землемеры, принялись закреплять межевые колья, причем нам помогали несколько подчиненных Рэтлера, в то время как сам он слонялся вокруг без дела. Во время работы мы приблизились к тому месту, где я убил бизонов. К великому моему изумлению, туши старого вожака там уже не оказалось. Мы подошли поближе и увидели широкий след, ведущий к кустам: трава здесь была примята полосой около двух локтей в ширину.

— Черт возьми! Как это возможно?! — воскликнул Рэтлер. — Когда мы приезжали сюда за мясом, я хорошенько осмотрел бизонов: они были мертвы. И все же в этом старом вожаке тлела жизнь!

— Вы думаете? — спросил я его.

— Разумеется! Не предполагаете же вы, что уже околевший бизон мог удалиться?

— Разве непременно он сам должен был удалиться? Его могли удалить.

— Как так? Кто же именно?

— Например, индейцы. Мы уже напали на след индейца.

— Ах, вот что! Как мудро иногда может говорить грингорн! Но если бизона унесли индейцы, то откуда же сами-то они появились?

— Откуда-нибудь да появились!

— Это верно! Может быть, с неба? Уж, наверное, они оттуда свалились, иначе бы и мы заметили их следы! Нет, бизон был еще жив, и, очнувшись, он скрылся в кустах. За это время он там, конечно, успел околеть. Пойдемте-ка поищем его!

Рэтлер пошел со своими людьми по следам. Быть может, он думал, что и я отправлюсь с ними, но мне не понравился его насмешливый тон, и я решил остаться. Кроме того, мне было решительно все равно, куда девался труп бизона. Я снова принялся за работу, но еще не успел взять в руки кола, как в кустах раздались испуганные крики, грохнуло два-три выстрела, и затем донеслось приказание Рэтлера:

— На деревья! Живей на деревья, а не то вы погибли! Он не лазает по деревьям!

«О ком это он говорит? Кто не лазает по деревьям?» В этот момент один из его спутников выскочил из кустов. При этом он выделывал такие прыжки, каких можно ожидать только от человека, испытывающего смертельный ужас.

— Что такое? Что случилось? — крикнул я ему.

— Медведь, огромный медведь, серый гризли! — прохрипел он, пробегая мимо.

В то же время кто-то закричал во все горло:

— Помогите! Помогите! Он схватил меня! О! О!

Только перед лицом смерти может человек издавать такой рев! Парень находился, очевидно, в большой опасности, и ему необходимо было помочь. Но как? Свое ружье я оставил в палатке, так как оно только мешало при работе. Это не было неосторожностью с моей стороны, так как нас, землемеров, должны были защищать вестмены. Если бы я побежал сначала к палатке, то медведь до моего возвращения разорвал бы несчастного. Итак, я должен был немедленно бежать на помощь, хотя при мне был только нож да два револьвера за поясом. Но разве это оружие против гризли? Гризли состоит в близком родстве с вымершим пещерным медведем и скорее принадлежит к первобытным временам, чем к нашей эпохе. Его рост достигает девяти футов, и я встречал экземпляры, вес которых равнялся стольким же центнерам. Сила мускулов гризли столь велика, что ему ничего не стоит бежать рысью, держа в зубах оленя или бизончика. Только на очень сильной и выносливой лошади всаднику удается спастись от этого зверя, в других случаях гризли всегда настигает его. Расправа с этим медведем при его громадной силе, абсолютном бесстрашии и неутомимой выносливости считается у индейцев в высшей степени отважным делом.

Итак, я бросился в кусты. Следы вели все дальше, к деревьям. Очевидно, медведь притащил туда бизона. Оттуда же пришел и он сам. Мы не видели его следов, так как они были стерты протащенным по земле бизоном.

Настал жуткий момент. Позади были слышны крики землемеров, бежавших к палаткам за оружием, впереди кричали вестмены, и среди всего этого гама разносился непередаваемый вой, испускаемый жертвой медведя.

Каждый прыжок приближал меня к месту несчастья. H уже различал голос медведя, — вернее, это не был голос, ибо именно его отсутствием этот громадный зверь и отличался от других разновидностей медведя. Он не ревет, как другие, от боли или гнева, единственный звук, издаваемый им, — это своеобразное громкое и прерывистое пыхтение и фырканье.

Наконец я добежал. Передо мной лежало разодранное на куски тело бизона; справа и слева меня окликали вестмены, проворно укрывшиеся на деревьях и чувствующие себя в сравнительной безопасности, так как гризли почти что никогда не влезает на деревья. Напротив меня, по ту сторону трупа бизона, один из вестменов, очевидно при попытке взобраться на дерево, был настигнут медведем. Обхватив обеими руками ствол, верхней частью туловища несчастный лежал на нижнем суку, между тем как гризли, став на дыбы, раздирал ему передними лапами бок. Бедняга был обречен на верную смерть. Я, в сущности, не мог помочь ему, и, если бы я убежал, никто не имел бы права упрекнуть меня в этом. Но картина, представившаяся моим глазам, действовала с непреодолимой силой.

Я поднял одно из брошенных ружей, — к сожалению, в нем не оказалось заряда. Тогда я перевернул его, перескочил через тушу быка, и изо всей силы нанес медведю прикладом удар по голове. Смешно сказать! Ружье разлетелось, словно стекло, на множество осколков; нет, к такому черепу не подступишься и с топором! Но все же я достиг того, что отвлек внимание гризли от его жертвы. Он медленно повернул голову, как бы недоумевая по поводу моего глупого натиска, и в этом движении сказалось его отличие от хищников кошачьей и собачьей породы, которые сделали бы это, безусловно, гораздо быстрее. Оглядев меня маленькими глазками, он, казалось, обдумывал: удовольствоваться ли ему первой жертвой или же схватить и меня…

Эти несколько мгновений спасли мне жизнь, так как за этот срок у меня успела мелькнуть мысль, единственная, которая могла принести мне пользу в данном положении. Я выхватил револьвер, вплотную подскочил со спины к медведю, обернувшему ко мне только голову, и четыре раза подряд выпалил ему в глаза. Все это случилось с почти невероятной быстротой; затем я отскочил далеко в сторону и стал выжидать, держа наготове охотничий нож.

Если бы я этого не сделал, то поплатился бы жизнью, так как ослепленный хищник проворно оставил вестмена и бросился к тому месту, где я только что находился. Не найдя меня на прежнем месте, он принялся, злобно фыркая и бешено ударяя лапами по чему попало, искать своего врага. Точно взбесившись, гризли кувыркался, рыл землю, прыгал во все стороны, далеко простирая лапы, чтобы найти меня, но схватить меня ему не удавалось, так как, к счастью, я хорошо целился, когда стрелял в него. Может быть, запах привел бы его ко мне, но он неистовствовал от ярости, и это мешало ему спокойно следовать своему чутью и инстинкту.

Наконец он отвлекся от меня и занялся своими ранами. Усевшись на задние лапы, передними, пыхтя и скаля зубы, он стал водить по глазам. Я быстро подскочил к нему, выхватил нож и дважды вонзил его между ребрами медведя. Гризли хотел было схватить меня, но я успел улизнуть. Однако в сердце ему я не попал, и он с удвоенной яростью пустился за мной в погоню. Она продолжалась около десяти минут. При этом медведь потерял много крови и заметно ослабел. Затем он опять приподнялся, чтобы достать лапами до глаз. Это позволило мне нанести ему еще два удара подряд, на сей раз более удачных. Медведь грузно опустился на передние лапы и, в то время как я проворно отскочил в сторону, пробежал, шатаясь и фыркая, несколько шагов вперед, потом в сторону, затем опять обратно. Он хотел еще раз подняться на задние лапы, но у него не хватило сил, и он упал. Тщетно стараясь встать на ноги, он несколько раз перекатывался с одного бока на другой, пока наконец не вытянулся и не замер.

— Слава Богу! — крикнул с дерева Рэтлер. — Бестия околела! Мы подверглись сегодня страшной опасности!

— Не знаю, чем это животное было для вас опасно! — ответил я. — Вы же позаботились о том, чтобы избежать его лап! Теперь можете спокойно спуститься на землю!

— Нет, нет, еще рано! Осмотрите сперва гризли, — не жив ли он еще?

— Он мертв.

— Этого вы пока что не можете утверждать: вы и понятия не имеете о живучести такого зверя. Ну, осмотрите же его!

— Ради вас, что ли? Если вы хотите знать, околел ли он, осмотрите его сами! Вы ведь знаменитый вестмен, тогда как я только неопытный грингорн.

Я обернулся к его товарищу, который все еще лежал в прежнем положении на дереве. Он перестал кричать и уже не двигался. Его лицо совершенно исказилось, а остекленевшие глаза были вытаращены на меня. От бедра до щиколотки у него висели клочья мяса, а из живота вываливались внутренности. Я пересилил овладевшее мной жуткое чувство и крикнул ему:

— Отпустите руки, сэр! Я сниму вас с дерева.

Он молчал, не обнаруживая ни малейшим движением, что слышит мои слова. Я попросил его товарищей спуститься с деревьев и помочь мне. Но знаменитых вестменов удалось склонить к этому только после того, как я несколько раз перевернул медведя и таким образом убедил их в его смерти. Только тогда они решились спуститься и помогли мне снять с дерева отвратительно изуродованную жертву гризли. Последнее доставило нам немало хлопот, так как руки несчастного столь крепко обхватили ствол, что мы только с большими усилиями смогли их расцепить. Бедняга был мертв…

Однако его ужасная кончина, казалось, нисколько не подействовала на товарищей, так как они равнодушно отошли к медведю, и их предводитель сказал:

— Результат получился обратный ожидаемому: сперва медведь хотел нас съесть, теперь мы его съедим. Живо, ребята! Сдерем-ка с него шкуру, чтобы можно было добраться до окороков и лап!

Рэтлер вытащил нож и присел на корточки, чтобы начать действовать. Тогда я заметил ему:

— Во всяком случае, для вас было бы больше чести, если бы вы испытали свой нож на медведе, когда он был еще жив. Теперь уже поздновато! Не трудитесь понапрасну!

— Как? — вспыхнул он. — Не хотите ли вы запретить мне вырезать окорок?

— Именно так, мистер Рэтлер!

— На каком основании, сударь?

— На том основании, что это я убил медведя.

— Это неправда! Не станете же вы утверждать, что грингорн может ножом убить гризли! Мы стреляли по нему, когда его увидели!

— А затем проворно удрали на деревья! Да, это было так, а не иначе!

— Но мы попали в него! Он околел от наших пуль, а не от пары булавочных уколов, которые вы нанесли ему, когда он был уже полумертв. Медведь, конечно, наш, и что мы захотим, то с ним и сделаем! Поняли?

Он действительно собрался приняться за работу, но я предостерег его:

— Сию же минуту оставьте медведя, мистер Рэтлер, а не то я заставлю вас уважать мои слова! Надеюсь, вы меня тоже поняли?

Он все же заехал ножом в шкуру медведя. Тогда я схватил его в том же положении, как он сидел, под ноги, поднял и швырнул о ближайшее дерево с такой силой, что оно затрещало. В этот момент я был так зол, что мне было решительно все равно, что с ним при этом произойдет. Еще в то время, как он летел к дереву, я выхватил второй заряженный револьвер, чтобы предупредить возможные неожиданности. Рэтлер вскочил-таки на ноги, вытащил нож и, яростно сверкнув глазами, воскликнул:

— За это вы еще поплатитесь! Вы уже раз ударили меня, и я позабочусь о том, чтобы вы не посмели тронуть меня в третий раз!

Он сделал шаг в мою сторону. Я направил на него дуло револьвера и пригрозил:

— Еще шаг, и я пущу вам пулю в лоб! Уберите нож! На «три» я буду стрелять, если он останется у вас в руках. Итак: раз — два — и…

Он крепко держал нож, и я действительно решил стрелять: если и не в голову, то запустил бы две-три пули ему в руку, так как только таким образом мог заслужить его уважение. К счастью, дело не дошло до стрельбы: в самый критический момент раздался чей-то громкий голос:

— Ребята! Да вы с ума сошли! Должна быть основательная причина, чтобы белые люди друг другу шею сворачивали! Повремените немного!

Мы посмотрели в направлении, откуда доносились слова, и увидели выходящего из-за дерева человека. Он был маленького роста, тощий и горбатый, одет и вооружен почти как краснокожий. Нельзя было сразу разобраться, белый он или индеец. Резкие черты лица указывали скорее на индейское происхождение, между тем цвет опаленной солнцем кожи раньше, очевидно, был светлый. Голова его была неприкрыта, а темные волосы спадали до плеч. Его одежда состояла из кожаных штанов, какие носят индейцы, рубахи из такого же материала и грубых мокасин. Вооружен он был только ружьем и охотничьим ножом. У него был чрезвычайно умный взгляд, и, несмотря на свое уродство, он не производил смешного впечатления. Вообще, только глупые и жестокие люди могут морщить нос при виде какого-любо незаслуженного физического недостатка. К этому разряду принадлежал и Рэтлер, который, увидя пришельца, со смехом воскликнул:

— Хэлло, что это за карлик и урод! Могут ли на прекрасном Западе встречаться такие чучела?

Незнакомец ответил спокойно и с достоинством:

— Благодарите Бога, что у вас руки и ноги на своем месте! Впрочем, суть не в том, каков человек физически, а какие у него душа и ум, и в этом отношении мне нечего бояться сравнений с вами!

Он сделал пренебрежительный жест рукой и затем обратился ко мне:

— Ну, и сила же у вас, сэр! Нелегко повторить ваш опыт и заставить такого грузного верзилу лететь так далеко по воздуху! Смотреть на это было одно удовольствие!

Затем он толкнул тушу медведя ногой и с сожалением в голосе продолжал:

— Вот этого-то зверя нам и нужно было! Но мы опоздали… Очень жаль!

— Вы хотели его убить? — спросил я.

— Да. Вчера мы напали на его след и пошли по нему, не разбирая ни дороги, ни направления. Когда же наконец добрались до медведя, то оказывается, работа уже сделана другим.

— Вы говорите во множественном числе, сэр. Разве вы не один?

— Нет!.. Со мной еще два джентльмена.

— Кто именно?

— Скажу это вам не раньше, чем узнаю, кто вы. Вы, наверное, знаете, что в этих местах человек никогда не может быть достаточно осторожен. Здесь натыкаешься чаще на дурных, чем на хороших людей.

При этом взгляд его скользнул по Рэтлеру и его товарищам. Затем он продолжал дружелюбным тоном, обращаясь ко мне:

— Впрочем, по глазам джентльмена сразу видно, что ему можно доверять. Я слышал конец вашего разговора и, следовательно, довольно-таки хорошо знаю, с кем имею дело.

— Мы заняты измерительными работами, сэр, — объяснил я ему. — Старший инженер, четыре землемера, три скаута и двенадцать вестменов, которые должны защищать нас в случае нападения.

— Гм… что касается последнего, то, мне кажется, вы не нуждаетесь в защите! Значит, вы — землемер?

— Да.

— Что же вы измеряете?

— Дорогу.

— Которая должна здесь пройти?

— Именно.

— Значит, вы купили эту область?

При этом вопросе глаза его стали пронизывающими, а лицо серьезным. Казалось, он имел основание наводить эти справки, поэтому я ответил:

— Мне поручили принять участие в измерительных работах, и я выполняю их, не вмешиваясь в остальное.

— Гм… Так, так! Все же, думаю, вы знаете, в чем дело. Земля, на которой вы стоите, принадлежит апачам племени мескалеров. Я могу с полной уверенностью утверждать, что она никому не продана и не уступлена каким-либо другим путем.

— Это вас не касается! — воскликнул Рзтлер. — Вместо того чтобы вмешиваться в чужие дела, позаботьтесь лучше о своих собственных!

— Я и забочусь о своих делах, потому что я — апач и даже принадлежу к мескалерам.

— Это вы-то? Не выставляйте себя на посмешище! Нужно быть слепым, чтобы не видеть, что вы принадлежите к белой расе.

— И все же вы ошибаетесь! Вы должны сделать заключение, исходя не из цвета моей кожи, а из моего имени. Меня зовут Клеки-Петра.

На языке апачей, которого я в то время еще не знал, имя это означает «белый отец». Рэтлер отступил на шаг и сказал ироническим тоном:

— Ах, Клеки-Петра, знаменитый учитель апачей! Жаль, что вы горбатый! Вам, должно быть, нелегко добиться того, чтобы вас не высмеивали краснокожие болваны!

— О, пустяки, сэр! Я уже привык к насмешкам болванов. Ведь от умных людей их не услышишь. Теперь же, когда я узнал, кто вы и чем вы здесь занимаетесь, я могу вам рассказать о своих спутниках. Впрочем, лучше всего я вам покажу их…

Он крикнул в лес какое-то непонятное слово на языке индейцев, и из чащи появились две чрезвычайно интересные фигуры; медленно и с чувством собственного достоинства приблизились они к нам. Это были индейцы, отец и сын, что можно было установить по первому же взгляду.

Старший был немногим выше среднего роста, весьма крепкого сложения; в его осанке сквозило истинное благородство, а движения указывали на чрезвычайную ловкость. Черты его лица, хотя и типичные для индейца, не были так резки и угловаты, как у большинства краснокожих. В его глазах можно было прочесть спокойное, почти кроткое выражение, — выражение внутренней сосредоточенности, дающей ему превосходство над соплеменниками. Он не носил шляпы, и его темные волосы были собраны на голове в шлемообразный пучок, из которого торчало орлиное перо, — знак отличия индейских вождей. Его простая и чрезвычайно прочная одежда состояла из замшевой куртки, штанов с бахромой и мокасин. За пояс был засунут нож, а кроме того, на нем висело несколько сумок со всякими необходимыми для охотника принадлежностями. Мешочек с лечебными травами вместе с трубкой мира из священной глины и разными амулетами болтались на шее. В руке он держал двуствольную винтовку, ее приклад был искусно обит серебряными гвоздями. Эта двустволка, прозванная «серебряным ружьем», приобрела впоследствии громкую славу благодаря подвигам Виннету, который был сыном ее прежнего владельца.

Молодой индеец был, в общем, одет так же, как и отец, лишь немного понаряднее. Его мокасины были украшены щетиной дикобраза, а швы на штанах и куртке были тонко отделаны красными нитками. На шее, подобно отцу, он носил мешочек с травами и трубку, и был также вооружен ножом и двустволкой. Совсем как у отца, были подвязаны и его волосы, с той только разницей, что их не украшало перо и они были настолько длинные, что густо спадали на плечи. Этим прекрасным черным с синеватым отливом волосам, без сомнения, позавидовала бы любая дама. В выражении его матово-коричневого с бронзовым отливом лица просвечивало еще больше благородства, чем у отца. Как я впоследствии узнал, он был одного возраста со мною, и при первой же встрече произвел на меня глубокое впечатление. Я сразу почувствовал в нем хорошего, богато одаренного природой человека. Мы долго и внимательно рассматривали друг друга, причем мне показалось, что в его серьезных, темных, бархатистых с блеском глазах вспыхнул на короткое мгновение приветливый луч, подобный сиянию солнца, внезапно выглянувшему из-за облаков.

— Это мои спутники и друзья, — сказал Клеки-Петра, указывая сперва на отца, а затем на сына. — Вот это Инчу-Чуна[2], великий вождь мескалеров, признанный таковым и всеми остальными племенами апачей. А другой — его сын Виннету, совершивший, несмотря на свою молодость, больше отважных подвигов, чем иные десять воинов совершают за всю жизнь! Его имя прогремит когда-нибудь на всем протяжении Скалистых гор и саванн. Казалось, Клеки-Петра перехватил через край, но впоследствии я убедился, что он нисколько не преувеличил. Рэтлер, насмешливо улыбнувшись, воскликнул:

— Такой юнец — и уже насчитывает столько подвигов! Я вполне намеренно сказал «насчитывает», так как то, что он совершил на самом деле, могло быть лишь кражей или мошенничеством. Кто же не знает, что все краснокожие — воры и мошенники?

Это было тяжкое оскорбление, но пришельцы сделали вид, что не расслышали. Они подошли к медведю, и Клеки-Петра, присев на корточки, принялся внимательно его рассматривать.

— Он издох не от пули, а от ножевых ран, — сказал он, обращаясь ко мне.

Он слышал наш спор с Рэтлером и хотел со своей стороны подтвердить, что я прав.

— Это еще надо выяснить, — сказал Рэтлер. — Что вообще понимает этот горбатый учителишка в охоте на медведя! Только после того, как мы стянем с медведя шкуру, видно будет, какая из ран оказалась смертельной… Я вовсе не собираюсь уступать свое право на добычу какому-то грингорну!

В это время Виннету тоже наклонился к медведю, потрогал его в запачканных кровью местах и спросил меня:

— Кто из вас отважился напасть на медведя с ножом в руках?

Он говорил на вполне правильном английском языке.

— Это сделал я.

— Почему же юный бледнолицый брат мой не стрелял в него?

— Потому что у меня не было ружья.

— Здесь же лежат винтовки!

— Но они не мои. Обладатели этих ружей отбросили их в сторону, а сами взобрались на деревья!

— Когда мы шли по следам медведя, до нас доносились испуганные вопли. Где это кричали?

— Здесь.

— Только белки да скунсы спасаются на деревьях от приближающегося врага. Мужчина же должен сражаться, так как, имея достаточно отваги, он обладает и возможностью побороть сильнейшего зверя. Раз у моего бледнолицего брата хватило смелости, почему же его называют грингорном?

— Потому что я только недавно впервые попал на Дикий Запад.

— Ну и странные же люди бледнолицые! Юношу, который с одним ножом отваживается выйти на гризли, они зовут грингорном; те же, кто со страху лезут на деревья и воют там от ужаса, имеют право называться бравыми вестменами! Краснокожие более справедливы. Трус у них никогда не прослывет храбрецом, а храбрец — трусом!

— Сын мой говорит правду, — сказал старший индеец на менее правильном английском языке. — Этот смелый бледнолицый юноша уже больше не грингорн! Героем следует называть того, кто подобным образом убил серого медведя. А если он сделал это для того, чтобы спасти жизнь постыдным беглецам, то он мог бы ожидать от них не брани, а благодарности… Ну, а теперь пойдем дальше и посмотрим: чего ради пришли сюда бледнолицые.

Какая громадная разница была между моими бледнолицыми спутниками и презираемыми ими индейцами!

Чувство справедливости побудило краснокожих без всякой для них необходимости высказаться в мою пользу. Между тем это представляло даже известный риск для них. Их было только трое, и они не знали, сколько человек насчитывалось у нас. Делая вестменов своими врагами, они, несомненно, подвергали себя опасности. Но об этом они, казалось, не думали. Медленно и гордо прошли они мимо нас и направились в долину. Мы последовали за ними. Вдруг Инчу-Чуна, заметив межевые колья, остановился, обернулся ко мне и спросил:

— Что такое здесь делается? Разве бледнолицые собираются размежевать эту землю?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы построить дорогу для огненного коня.

Глаза вождя, потеряв спокойное сосредоточенное выражение, гневно вспыхнули, и он торопливо спросил меня:

— Ты также принадлежишь к этим людям?

— Да.

— И ты межевал зту землю заодно с ними?

— Ну да!

— И получишь за это деньги?

— Разумеется.

Он окинул меня пренебрежительным взглядом и в презрительном тоне обратился к Клеки-Петре:

— Твои учения очень хороши, но они не всегда оказываются верными… Вот наконец в кои веки встретился нам отважный бледнолицый с честным открытым взглядом, но и он, оказывается, пришел грабить нашу землю! Все белые походят друг на друга, хотя лица у них бывают и добрые, и злые!

Желая быть честным, я должен признаться, что ничего не мог сказать в свое оправдание, — мне было стыдно.

Между тем мы приблизились к палатке, в которой спрятался старший инженер с другими землемерами. Через имевшееся в ней отверстие они со страхом высматривали медведя. Заметив нас, они отважились покинуть свое убежище, немало удивленные, а может быть, и испуганные присутствием индейцев. Конечно, первый их вопрос касался того, как удалось нам справиться с медведем. На это Рэтлер тотчас же ответил:

— Мы его застрелили, и к обеду у нас будут медвежьи лапы, а на ужин — окорока.

Наши гости вопросительно взглянули на меня, и я сказал:

— Я утверждаю, что гризли заколот мной. Вот стоят три знатока дела, признавшие меня правым; однако это обстоятельство не должно решать спора. Пусть Хоукенс, Стоун и Паркер, вернувшись, скажут свое мнение, оно и будет для нас главным. До тех пор медведь останется нетронутым.

— Черта с два! Буду я слушать их мнение! — буркнул Рэтлер. — Я сейчас же отправлюсь со своими людьми за медвежатиной и всякому, кто захочет помешать нам в этом, пущу полдюжины пуль в лоб!

— Не задирайте носа, мистер Рэтлер! Вы еще пожалеете об этом! Ведь я не испугаюсь ваших пуль, как вы испугались медведя! Вы не загоните меня на дерево, не воображайте! Я ничего не имею против того, чтобы вы отправились в лес, но надеюсь, что это вы сделаете только для несчастного товарища, которого следовало бы предать земле.

— Разве не всем удалось спастись? — спросил испуганно Бэнкрефт.

— Рэллинс растерзан медведем, — ответил Рэтлер. — Этот бедняга погиб по глупости другого, а то бы он тоже спасся.

— Как так? По чьей же глупости?

— Он, подобно нам всем, вскарабкался было на дерево, но в этот самый момент прибегает этот глупый грингорн и давай дразнить медведя! Ну, тот, понятно, рассвирепел, бросился на Рэллинса и растерзал его!

В своей низости он зашел слишком далеко — я не находил слов от изумления. Представить дело в таком виде, к тому же в моем присутствии, нет, этого я не мог стерпеть!

Я быстро обратился к нему с вопросом:

— Это ваше искреннее убеждение, мистер Рэтлер?

— Да, — последовал решительный ответ. Он вытащил из-за пояса свой револьвер, так как ожидал выступления с моей стороны.

— Итак, Рэллинсу удалось бы спастись, и только я помешал этому?

— Безусловно!

— Но я утверждаю, что медведь вцепился в него еще до моего прихода.

— Это ложь!

— Отлично! В таком случае вы сейчас узнаете правду!

С этими словами я левой рукой выхватил у него револьвер, а правой закатил ему такую оплеуху, что он шагов на восемь отлетел в сторону. Вскочив на ноги, он выхватил нож и бросился на меня, рыча, словно разъяренный зверь. Мне удалось левой рукой отвести удар, самого же сбить с ног правым кулаком с такой силой, что он без сознания повалился наземь.

— Ого! — воскликнул Инчу-Чуна, забыв от удивления об обязательной для индейцев сдержанности. Но уже в следующий момент заметно было, что он пожалел об этом. Он поспешно обратился к старшему инженеру:

— До моего слуха дошло, что твои приказания исполняются всеми окружающими нас бледнолицыми. Это так?

— Да, — ответил тот.

— В таком случае мне нужно поговорить с тобой.

— О чем?

— Сейчас услышишь! Только ты стоишь, между тем как мужи должны совещаться сидя.

— Не хочешь ли ты быть нашим гостем?

— Нет, это невозможно! Как же я могу быть вашим гостем, когда ты стоишь на моей земле? Пусть белые мужи сядут! Кто эти бледнолицые, которые идут сюда?

— Это тоже наши.

— Пусть они сядут вместе с нами!

Это были Сэм, Дик и Билли, вернувшиеся из поездки. Будучи опытными вестменами, они нисколько не удивились присутствию индейцев, но показались озабоченными, после того как узнали, кто это такие.

Я рассказал Сэму о нашей встрече с медведем, а также и о том, что у меня опять произошло столкновение с Рэтлером.

— Молодой человек, вы в самом деле неимоверно легкомысленны! — воскликнул он. — Вы никогда еще не видели серого медведя и при первой же встрече кидаетесь на него, точно имеете дело с каким-нибудь пуделем! Во что бы то ни стало я должен сейчас же взглянуть на хищника. Дик, Билли, идемте! Вам также не мешает посмотреть, каких глупостей опять натворил грингорн!

Все трое удалились. Лицо Рэтлера было искажено гневом, он молча бросал на меня полные ненависти взгляды.

Между тем оба индейца и Клеки-Петра опустились на траву. Старший инженер уселся напротив, но предполагаемой беседы они еще не начинали. Решено было ждать возвращения Сэма, чтобы узнать и его мнение. Он вскоре вернулся и начал кричать уже издалека:

— Было непростительно глупо сперва стрелять в гризли, а потом спасаться бегством. Кто не собирается серьезно вступить с ним в схватку, тот вообще должен оставить его в покое! Тогда медведь его не тронет… Рэллинс выглядит ужасно! А кто же убил медведя?

— Я, — поспешно отозвался Рэтлер.

— Вы? Чем же?

— Пулей.

— Отлично, совершенно верно!

— Я думаю!

— Да, медведь убит пулей.

— Следовательно, он принадлежит мне! Слышите вы, ребята. Сэм Хоукенс высказался в мою пользу! — с торжеством воскликнул Рэтлер.

— Ну да! Ваша пуля пролетела мимо его головы и оторвала ему кончик уха. И от этого медведь, конечно, моментально умирает! Хи-хи-хи! Если действительно правда, что многие из вас стреляли, то все они со страху промахнулись, только одна пуля задела ухо. Других следов от пуль нет. Но зато ему нанесено ножом два основательных удара около сердца, а два — в самое сердце. Кто это сделал?

— Я, — последовал мой ответ.

— Вы один?

— Да, я один.

— В таком случае медведь ваш. Это значит, что шкура его принадлежит вам, а мясо, так как мы здесь все товарищи, является общим достоянием; однако вам предоставляется право распределить его. Таков обычай на Диком Западе. Что вы на это скажете, мистер Рэтлер?

— Чтобы вас черт побрал!

Он испустил еще несколько яростных проклятий, а затем направился к бочонку. Я видел, как он нацедил себе кружку виски, и знал, что он будет пить до тех пор, пока не свалится с ног.

Таким образом, вопрос этот был улажен, и Бэнкрефт предложил вождю апачей высказать просьбу.

— Я обращаюсь к бледнолицым не с просьбой, а с приказанием, — гордо ответил Инчу-Чуна.

— Мы не принимаем приказаний, — не менее гордо возразил ему старший инженер.

По лицу вождя скользнула было досада, но он сдержался и спокойно сказал:

— Пусть бледнолицый брат мой ответит мне на несколько вопросов, но пусть он говорит одну только правду! Есть ли у него дом там, где он живет?

— Да.

— А рядом с домом сад?

— Да, есть и сад.

— Если бы сосед захотел провести дорогу через этот сад, то допустил бы это белый брат мой?

— Нет.

— Земли, лежащие по ту сторону Скалистых гор и на восток от Миссисипи принадлежат бледнолицым. Что сказали бы они, если бы туда явились индейцы и захотели бы построить дорогу из железа?

— Они прогнали бы их.

— Брат мой сказал правду. Однако бледнолицые пришли сюда в прерию, которая принадлежит нам; они ловят наших мустангов и убивают бизонов; они ищут у нас золото и драгоценные камни. К довершению всего, они хотят построить длинную дорогу, по которой побежит огненный конь. По этой дороге к нам направится все больше и больше бледнолицых, которые нападут на нас и отнимут то немногое, что у нас осталось. Как назвать это?..

Бэнкрефт молчал.

— Разве мы имеем меньше прав на эту землю, чем вы? Разве она вся не принадлежит краснокожим? У нас многое отняли, — и что же мы получили за это? Нищету и горе! Вы отгоняете нас все дальше, вы все больше тесните нас, так что мы в ближайшем будущем задохнемся самым жалким образом. Зачем вы это делаете? Разве вам не хватает места? Нет, вы делаете это только из жадности, ибо в ваших странах еще достаточно земли для многих миллионов людей. Каждый из вас хочет владеть целой страной, целым государством; а краснокожий, истинный собственник земли, не смеет иметь и уголка, куда голову приткнуть. Нас гонят с одного места на другое, все дальше и дальше. Теперь мы поселились здесь. Мы надеялись наконец отдохнуть, получить возможность свободно дышать. Но вы опять преследуете нас, чтобы провести свой железный путь. Разве нам не принадлежит здесь такое же право, каким владеешь ты в своем доме и в саду? Если бы мы захотели применить свои законы, то мы должны были бы вас убить. Но мы желаем всего лишь, чтобы ваши законы применялись и к нам. Однако они имеют у вас две стороны, и вы обращаете их нам той стороной, которая для вас выгоднее. Ты собираешься строить здесь дорогу? А спросил ли ты нашего разрешения?

— Нет. Оно мне не нужно.

— Как же так? Разве это ваша земля?

— Полагаю, что так.

— Нет, она принадлежит нам. Купил ли ты ее у нас?

— Нет.

— Подарили ли мы ее тебе?

— Мне? Нет!

— Как и никому другому! Если ты честный человек и тебя послали сюда строить дорогу для железного коня, ты должен был сперва спросить пославшего тебя, имеет ли он на это право. Однако ты этого не сделал! Знай же, что я запрещаю здесь межевать. Теперь я уйду со своим сыном Виннету и вернусь через промежуток времени, который у бледнолицых называется часом. Тогда вы дадите мне ответ. Если вы решите уйти — мы останемся братьями, если же нет — томагавк будет вырыт и начнется война. Меня зовут Инчу-Чуна, я — вождь всех апачей. Я все сказал. Хоуг!

«Хоуг» означает по-индейски «аминь», «да будет так» и скрепляет сказанное. Инчу-Чуна встал, Виннету последовал его примеру. Они медленно удалились, спускаясь в долину, и скоро скрылись за поворотом. Клеки-Петра также поднялся и побрел было за ними. Я поспешно догнал его и спросил:

— Сэр, нельзя ли мне пойти с вами? Делаю это только потому, что чрезвычайно заинтересован Инчу-Чуной и, конечно, Виннету.

— Пройдемтесь немного, сэр, — ответил он. — Я давно уже покинул белых и ничего больше не хочу знать о них, но вы мне нравитесь, и мы совершим с вами маленькую прогулку. Вы, кажется, самый разумный из этой компании. Не так ли?

— Я самый младший здесь и совсем не деловой, каковым, вероятно, никогда не буду. Это, очевидно, и придает мне такой добродушный вид.

— Вы не деловой? Но ведь каждый американец в большей или меньшей мере обладает этим качеством!

— Я не американец.

— А кто же вы, если мой вопрос не покажется вам нескромным?

— Нисколько! У меня нет никаких оснований умалчивать о своем отечестве, которое я очень трепетно люблю. Я — немец.

— Немец? — Он быстро поднял голову. — В таком случае я приветствую земляка! Это, очевидно, и притягивало меня к вам! — Он стал расспрашивать меня о моей жизни. Узнав все, что могло его интересовать, он кивнул головой и сказал: — Вы только начинаете борьбу, конца которой я достиг. Я был преподавателем одной из высших школ (где именно, не имеет значения). Пришла революция. Я открыто выступил вождем недовольных; они буквально ловили каждое мое слово — этот дурманящий яд я принимал в то время за целебное лекарство. Они сбегались целыми толпами и хватались за оружие. Многие, очень многие из них погибли в борьбе! Я был их убийцей, и убийцей многих других, которые умерли потом за тюремными стенами. Меня преследовали, но мне удалось скрыться, хотя и пришлось при этом покинуть отечество. Здесь я блуждал из одного штата в другой, занимался чем попало и нигде не находил покоя. Меня страшно мучила совесть, и часто я был на волосок от самоубийства. Только после долгих сомнений нашел я облегчение и душевный покой. Я жаждал деятельности, но деятельности, как раз противоположной моему прежнему делу. Я видел краснокожих, отчаянно сопротивляющихся в сознании грядущей гибели, и убийц, безжалостно творивших расправу, и душа моя преисполнилась гнева, сострадания и жалости. Участь индейцев была решена, я не мог спасти их, но в моих силах было облегчить им предсмертные часы светом любви и примирения. Я отправился к апачам и научился приспосабливать свою деятельность к особенностям их характера. Мне удалось добиться их доверия и достичь успеха. Как бы я хотел, чтобы вы поближе узнали Виннету! Ведь он, собственно, мое творение. Этот юноша создан для великих дел. Родись он сыном европейского государя, из него вышел бы замечательный полководец и еще более замечательный миротворец! Но, будучи наследником индейского вождя, он погибнет, как погибает вся его раса. Он — мое духовное детище. Я люблю его больше самого себя и, если бы когда-нибудь на мою долю выпало счастье пасть от пули, направленной в него, с радостью принял бы эту смерть, считая ее последним искуплением моих прежних грехов!

Он с тихим бессознательным благоговением глядел на долину. Оттуда уже возвращались Инчу-Чуна и Виннету, на этот раз верхом, ведя на поводу лошадь Клеки-Петры. Мы встали, чтобы направиться к лагерю, в который прибыли одновременно со всадниками. Возле бочонка, облокотясь на него, стоял Рэтлер с огненно-красным распухшим лицом и вытаращенными на нас глазами. Этот опустившийся человек успел за короткое время нашего отсутствия проглотить столько виски, что уже не мог больше пить. В его взгляде можно было прочесть ярость дикого быка, готовящегося к нападению. Я решил тайком наблюдать за ним.

Вождь индейцев и Виннету соскочили с лошадей и приблизились к нам. Мы стояли, образуя довольно широкий круг.

— Решили ли мои бледнолицые братья: оставаться им здесь или уйти? — спросил Инчу-Чуна.

Между тем у старшего инженера мелькнула хитрая мысль, и он ответил:

— Если бы нам даже хотелось уйти, мы все же должны были бы остаться, чтобы не ослушаться данных нам приказаний. Сегодня же я пошлю гонца в Санта-Фе с запросом, после его возвращения смогу дать тебе ответ.

Это было недурно выдумано, так как мы должны были справиться с работой еще до возвращения гонца. Но вождь решительно возразил:

— Я не стану ждать так долго. Мои бледнолицые братья сейчас же должны мне сказать, что они намерены делать.

В это время к нам подошел Рэтлер с наполненной кружкой. Я подумал было, что он наметил меня, но он направился к краснокожим и сказал заплетающимся языком:

— Если индейцы выпьют со мной, мы исполним их желание и уйдем. В противном случае мы не сделаем этого. Пусть молодой индеец начнет! Вот огненная вода, Виннету!

Он подал ему кружку. Виннету отступил на шаг, сделав отстраняющий жест рукой.

— Как? Ты не хочешь пить со мной? Какое страшное оскорбление! Хорошо же! Я разолью виски по всей твоей физиономии, проклятый краснокожий! Слизывай ее, если не хочешь пить!

Прежде чем кто-либо успел помешать ему в этом, Рэтлзр швырнул кружку со всем ее содержимым в лицо молодого апача. По понятием индейцев это было смертельной обидой, и Винетту, не долго думая, нанес дерзкому такой удар кулаком в лицо, что тот грохнулся наземь. Только с большими усилиями ему удалось подняться. Я уже приготовился вмешаться, так как думал, что Рэтлер будет продолжать в том же духе, но этого не случилось. Он только угрожающе выпучил глаза на молодого апача и, пошатываясь, с проклятиями удалился к бочонку.

Виннету вытер свое лицо, на котором застыло каменное выражение, не позволяющее проникнуть в то, что происходило в его душе.

— Я спрашиваю в последний раз, — сказал вождь. — Покинут ли сегодня бледнолицые эту долину?

— Мы не имеем права сделать это, — был ответ.

— В таком случае мы покидаем ее. Между нами не может быть мира.

Я сделал попытку выступить посредником, но тщетно — трое пришельцев уже направились к лошадям. Вдруг раздался голос Рэтлера:

— Убирайтесь поскорее, краснокожие собаки! А за удар в лицо ты мне ответишь, молокосос!

В десять раз скорее, чем можно было ожидать от него в таком состоянии, Рэтлер выхватил из находившейся рядом с ним повозки ружье и прицелился в Виннету. Последний стоял без всякого прикрытия, и пуля непременно должна была попасть в него. В этот момент Клеки-Петра в ужасе закричал:

— Прочь, Виннету! Скорей с дороги!

Одновременно с этим он сделал прыжок, чтобы стать перед молодым апачем и закрыть его. Раздался выстрел. Клеки-Петра схватился рукой за грудь, пошатнулся несколько раз и затем тяжело упал на землю. Но в этот же момент повалился и Рэтлер — уже от моего удара. Чтобы предупредить выстрел, я поспешно подскочил к нему, но все же опоздал. Раздались крики ужаса, одни апачи не проронили ни звука. Они тотчас опустились перед пожертвовавшим собой другом на колени и молча искали рану. Она оказалась возле самого сердца, и из нее ручьями струилась кровь. Я подошел к ним. Глаза Клеки-Петры были закрыты. Лицо его сразу побледнело и осунулось.

— Возьми его голову к себе на колени, — сказал я Виннету. — Ему будет легче умирать, если, открыв глаза, он увидит тебя.

Молодой индеец молча исполнил мою просьбу. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но он не спускал глаз с умирающего. Наконец раненый медленно поднял веки. Он увидел склоненного над ним Виннету, блаженная улыбка промелькнула на его осунувшемся лице, и он прошептал:

— Виннету, Виннету, о, сын мой Виннету!

Затем его угасающей взор стал искать кого-то. Он остановился на мне, и Клеки-Петра с усилием произнес по-немецки:

— Останьтесь при нем, чтобы… чтобы… продолжать мое дело…

Он умоляюще поднял руку, я пожал ее и ответил:

— Я исполню это. Будьте уверены, исполню!

Тут лицо его изменилось. Из раны вновь заструилась кровь, и голова раненого откинулась назад. Клеки-Петра тихо скончался.

Виннету опустил голову умершего на траву, медленно поднялся и вопросительно посмотрел на отца.

— Вон лежит убийца, я сшиб его наземь, — сказал я. — Поступайте с ним по своему усмотрению!

— Огненная вода! — таков был краткий, но суровый и презрительный ответ вождя.

— Я хочу быть вашим другом и братом; я отправляюсь с вами! — сорвалось у меня с языка.

На это он плюнул мне в лицо и сказал:

— Паршивый пес! Продажная душа, ворующая чужую землю за деньги! Смердящий волк! Посмей только следовать за нами, и я сотру тебя в порошок!

Если бы это сказал кто-либо другой, я ответил бы ему ударом кулака. Почему я тогда не сделал этого?

Быть может, я сознавал, что заслужил такое наказание, вторгнувшись в чужие владения. Вернее всего, я инстинктивно снес оскорбление, но все же не мог повторить своего предложения, несмотря на обещание, данное умершему.

Белые молча обступили апачей, выжидая, что же они наконец станут делать. Но краснокожие не удостоили нас больше ни единым взглядом. Они подняли покойника на лошадь и крепко привязали его к седлу; затем они уселись на своих скакунов, поправили съехавшее было тело Клеки-Петры и медленно двинулись вперед, поддерживая его с обеих сторон. Ни одной угрозы, ни одного слова мести не было сказано ими; они даже не посмотрели в нашу сторону. Но это было хуже, гораздо хуже, чем если бы они громогласно поклялись отомстить нам самым жестоким образом.

— Это было ужасно, и может стать еще ужаснее! — сказал мне Сэм Хоукенс. — Вот лежит негодяй, все еще не пришедший в себя после вашего удара и от спирта. Что нам делать с ним?

Я ничего не ответил, оседлал своего чалого и ускакал в прерию. Мне необходимо было остаться наедине с собой, чтобы как-нибудь забыть эти кошмарные полчаса. Было уже поздно, когда, усталый и разбитый, я вернулся в наш лагерь.


Глава I ГРИНГОРН | Том 2 и 3. Виннету: Виннету. Белый брат Виннету. Золото Виннету | Глава III ВИННЕТУ В ОКОВАХ