home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

— Ты уверен в своем решении? Это опасно.

Пальцы человека, прикованного к госпитальной койке, едва заметно шевельнулись. Этого, впрочем, хватило, чтобы сверхчувствительные сенсоры начали считывать сигналы. Примитивно, но другого способа общения с ним сейчас не было.

«Уверен».

— Реджи, пойми, один шанс из миллиона, что всё пройдет, как задумано.

«Других шансов у меня нет».

У него действительно не было иного шанса, у молодого — ему только-только сравнялось двадцать четыре — перспективного человека, столько лет шедшего к достижению цели. И всё это перечеркнула засбоившая автоматика грузовика: аэромобиль Реджи буквально расплющило между тяжеленным прицепом и бетонным ограждением.

Он остался в живых. Его не без труда залатали — кое-каких частей тела он не досчитался. Но это не страшно, нынешние протезы не отличить от настоящих рук и ног, органы можно пересадить, кости срастить, нарастить… Медицина теперь почти всемогуща. Почти. С такими повреждениями позвоночника он мог жить. Он, наверно, даже мог восстановиться до такой степени, чтобы обходиться без сиделки и передвигаться самостоятельно, даже и в инвалидной коляске. Ему очень повезло: он остался в своём уме, он сохранил память… Врачи, правда, давали крайне неблагоприятные прогнозы относительно восстановления речи, а еще он почти ослеп, но и это со временем можно было привести в норму. Всё можно было исправить… Кроме одного.

Он больше не мог работать. Даже если его подлатают, он подлежит списанию по профнепригодности. Жить сможет, служить — нет.

Миссия, к которой его готовили долгих восемь лет, провалилась, даже не начавшись.

«Я должен».

— Это сумасшествие, Реджи, — судя по движению расплывчатого пятна, каким он сейчас видел товарища и наставника, тот покачал головой. — Ты ведь можешь погибнуть!

«Да, конечно! — хотел закричать он. — Я могу погибнуть! Я жалел о том, что не погиб, когда первый раз очнулся после аварии… Я почти ничего не вижу, я не могу говорить, я не способен сдвинуться с места без посторонней помощи… По-вашему, такая жизнь лучше мгновенной смерти? Я помню, что вы говорите: „Со временем кое-что восстановится“. Кое-что — а у меня было всё! Со временем — а его у меня нет! Я ведь слышал, что сказали врачи: вытащить меня вытащили, но любая попытка снять меня с аппаратов может стать фатальной. И еще — я не хочу больше обезболивающих, от которых мутно в голове, и не могу терпеть эту боль без малейшей надежды на то, что она когда-нибудь закончится… Я от нее никогда не избавлюсь, это я тоже слышал!»

Но вместо этого он просигналил: «Я должен».

— Это экспериментальная методика, ее даже не проверяли ни разу! Добровольцев не было…

«Я знаю. Я теперь доброволец».

— Реджи, если даже удастся… Где гарантия, что ты не провалишься? А если тебя вычислят там, то… ты очень пожалеешь о своём решении.

«Я не боюсь».

— Я не сомневаюсь в твоей смелости. И в том, что тебе хватит силы духа на самоликвидацию. Но я столько слышал о том месте… ты можешь просто не успеть.

«Ты слышал, а я изучал».

— На месте руководителя проекта я бы тебе запретил…

Реджи не ответил. Руководитель был много старше их обоих и он, наверно, понимал, что толкает искалеченного подчиненного на этот последний шаг, а потому не воспользовался правом вето.

«Времени мало».

— Да, совсем мало. Это невероятно удачное стечение обстоятельств — чтобы кто-то оттуда прилетел к нам на такой долгий срок… Но мы сможем вытащить его на сутки-двое, не больше, иначе его хватятся. Экстремальные условия, Реджи…

«Не привыкать».

— Обратного пути не будет, Реджи. Ты знаешь.

«Конечно».

Он читал об этой методике, еще ни разу не применявшейся в полном объеме, еще лет пять назад. И наверняка были добровольцы, что бы ему ни говорили, и попытки… И провалы. Поэтому — никаких официальных сведений, только краткие сводки. Кое-какие слухи и намеки, тем не менее, все-таки просачивались, и Реджи с присущей ему дотошностью их коллекционировал. И, как выяснилось теперь, верно понял суть проекта, пусть и не знал мелочей.

— Если будет какой-то сбой… — сказал товарищ, и что-то в его тоне насторожило Реджи. Кажется, тот знал больше, чем хотел показать. — А сбои всегда бывают, ты знаешь… В общем, может оказаться, что не ты будешь хозяином тела. И не он. Раздвоение личности — штука опасная. Я верю, ты сумеешь притаиться, но… Эти — вычислят. Рано или поздно — вычислят.

«У меня будет пара недель на привыкание».

— Да, причем здесь, у нас. Хоть в этом повезло.

«Точно».

Товарищ неловко замолчал, стараясь не смотреть на обрубки ног под простыней, на обожженную кожу…

— Первое время там тебе придется существовать вообще без связи. Опасно.

«Знаю».

— Он выездной. Пошел по стопам отца, у них, можно сказать, клан. Здесь вроде как на экскурсии, знакомится с людьми, так сказать, в их привычной среде обитания.

Реджи промолчал.

— Ему семнадцать, — продолжал товарищ. — Заметно моложе тебя, но у них считается взрослым мужчиной. Здесь, конечно, старается вести себя, как сверстники, но кое-что мы раскопали: дома он начал помогать папаше лет с четырнадцати, и вполне преуспел.

Реджи ощутил сомнение. Что притвориться восемнадцатилетним парнем у него хватит умения, он не сомневался, хорошо помнил себя в таком возрасте. Но хватит ли у него актерского мастерства, чтобы выдать себя за человека, который притворяется мальчишкой, не будучи таковым?

«Нельзя сомневаться, — подумал он. — Это последний шанс…»

И почему-то он подумал о самом этом мальчишке. Мальчишке, которому предстояло кануть в небытие очень и очень скоро, если всё пройдёт по плану. А если не пройдет… Что ж, тогда не станет их обоих и жалеть будет не о чем.

Успешный сын влиятельного отца — не бездарность, которую пропихивают везде, потому что платит этот самый отец, а действительно умный парень. У них там строгий контроль над рождаемостью, и то, что у этого парня есть младшая сестра, — уже показатель. Это означало, что родители показали не просто совместимость, а и способность производить хорошее потомство, и их поощрили. Мальчишка идет по стопам отца — значит, удачный вышел экземпляр. Наверно, рано или поздно занял бы отцовское место или другое, не хуже, но это ему не суждено. Если эксперимент удастся, память его сохранится, привычки его, странности, манеры и прочее, но самого этого парня не станет. Потому что его место займет Реджи. Потому что его начальству очень нужен агент на этой планете, а это практически невозможно устроить.

Любой чужак там на виду, затеряться среди местных нереально. Вернее, реально, но толку от этого почти никакого: остаться на той планете нелегально — всё равно что умереть для внешнего мира, а то и по-настоящему. Какая уж там ценная информация…

Местного уроженца завербовать невозможно, они не идут на контакт. А те, что идут, делают это, вероятнее всего, не по собственной воле. Доверять им нельзя. Заплати сколько угодно, но за достоверность полученных данных никто не поручится. Шантажировать их тоже нечем: к семьям там большинство относится как к вынужденной необходимости, да и поди доберись до них! Сексуальные подвиги? Всем наплевать, там таким никого не удивишь. Подозрительные бизнес-аферы? Возможно, этим заинтересуется соответствующее ведомство, но еще неизвестно, станет от этого хуже попавшемуся или подставившему.

Подцепить на чем-то еще? На любви, на преступлении? Один шанс на миллион.

У Реджи тоже был один шанс на миллион, на то, что в ближайшее время с той планеты выберется куда-то «выездной» гражданин, которого можно будет использовать. И этот шанс выпал. Семнадцатилетний мальчишка приехал якобы на знаменитый фестиваль цветов, и в праздничном ажиотаже несложно прибрать его на пару дней…

«Нельзя думать о том, что он кого-то любил, — сказал себе Реджи. — Если всё пойдет как надо, я тоже буду любить этого кого-то. Родителей. Друзей. Неважно. Я стану им, я сделаю всё, что должен был сделать он… И смогу работать. И у меня будет здоровое — они там все здоровее некуда — молодое, куда моложе моего, тело. Я проживу жизнь за нас двоих, и я ни за что не попадусь…»

— Ну, раз ты решил, — негромко произнес товарищ, хотел было взять Реджи за руку, но не нашел места, к которому мог бы прикоснуться без риска сдвинуть капельницу или коснуться обожженной кожи. — Всё готово. Попытка — только одна. Времени нет совсем. У тебя будет всего несколько часов, чтобы обвыкнуться с ним… если получится, конечно.

«Получится».

— Ты оптимист…

«Нет».

Он запретил себе быть оптимистом. Верить в то, что когда-нибудь сможет встать на две здоровые ноги, пожать руку другу, поцеловать девушку…

— Марта хотела тебя видеть.

Повисла пауза.

«Скажи — нет».

— Понимаю.

«Ничего ты не понимаешь, — мог бы сказать Реджи. — Не надо ей меня видеть — таким. Вообще не надо, чтобы потом не снились кошмары. Она совсем молоденькая, она забудет… Поэтому — не нужно нам видеться. Меня прежнего больше нет».

— Тогда до утра, Реджи, — сказал товарищ, поднимаясь. — Может, ты еще передумаешь?

«До утра. Не передумаю».

А утро наступает как-то удивительно быстро, и Реджи с тревогой ждет — не отменят ли эксперимент, не вмешается кто-нибудь из Лиги по правам человека, еще какая-нибудь шваль, а то еще собственное начальство побоится трогать гражданина не самой мирной планеты… Но, похоже, решено пойти ва-банк, и Реджи спокойно засыпает под наркозом, чтобы очнуться…

…и видеть потолок. Видеть врачей и медсестер, коллег, начальника.

Вот только ощущения странные. Это он, Реджинальд Грэм, но на самом деле это не так, и он это чувствует. Может быть, произошел сбой, как стращал товарищ, и теперь в этом молодом сильном теле живут двое? Но Реджи этого не чувствует. Да и не почувствует, наверное, случись что. И все же ему кажется, дело не в том.

Память этого юноши, его эмоции, его привычки — всё осталось здесь, будто Реджи вселился в квартиру, где долго-долго жил кто-то другой. И пусть тот, другой, никогда не вернется, все его вещи под рукой. Реджи известен его образ мыслей, он знает, где тот привык бросать одежду, что читает, что ест, что пьет… И теперь Реджи — это он. Или наоборот.

Он сдает все тесты — в авральном режиме, носителя нужно возвращать на место, его могут хватиться. Всё в полном порядке, он помнит всё, что выучил, а теперь еще под рукой память этого несчастного парня, всё, вбитое с рождения, объясняющее подсмотренное со стороны… Только пока Реджи не хочет этим делиться. Его слишком захватывает обладание живым полноценным телом, и плевать, что его собственное уже отправилось в утилизатор: переписать личность, оставив резервную копию, пусть даже в той развалине, пока нельзя. Здесь — нельзя. Там — можно еще и не такое. И если Реджи постарается, то его родина тоже получит такие технологии…

Но это потом, а пока он продолжал экскурсию своего носителя и всё больше вживался в образ юноши из очень богатой, привилегированной семьи. К этому было не так-то просто привыкнуть, но выбора не было. И Реджи осваивался, он примерял на себя чужие привычки, а когда ступил на чужую планету — ту, которая отныне именовалась его домом, невольно вздрогнул.

— Как успехи? — коротко спросил отец, встречавший у выхода. Больших нежностей от него можно было не ждать, это Реджи уже усвоил.

— Прекрасно, — ответил он. — А здесь?..

— Как обычно, — дернул плечом отец и кивнул слуге. Тот распахнул дверцу роскошного аэромобиля. — Ты был бы полезнее здесь, чем невесть где. Помогла тебе эта экскурсия?

— Пожалуй, — с сомнением ответил Реджи, забираясь в салон. — Я на многое стал смотреть шире.

— Широта взглядов еще не гарантирует успешности бизнеса, — холодно сказал отец, и машина тронулась. — И все же я хочу узнать, что ты вынес из этой поездки.

Реджи поёжился. У отца были холодные пронзительные глаза и жесткие складки у рта. А дома ждали мать и сестра. Ему стало страшно: у него память Фрэнсиса, но реакции… будут ли они адекватными? Не заподозрит ли кто-нибудь неладное? Но он задавил в себе малейшие признаки паники, произнес задумчиво:

— Прежде всего, полагаю, мне было важно осознать наши коренные отличия…

Тяжелый длинный лимузин Найджела Торна Астора медленно двигался в сторону особняка в Апатии. Реджи — теперь уже Фрэнк — говорил, а пожилой мужчина внимательно слушал, и напряжение понемногу отпускало.

— Вижу, ты устал, — неожиданно сказал он. — Теперь уже поздно… да и завтра отдохни. Ничего срочного нет.

— Спасибо… — выговорил он, как сказал бы Фрэнсис, безмерно уважавший своего немолодого и, что греха таить, деспотичного отца. — Я мог бы и завтра…

— Приехали, — оборвал его мужчина.

Более всего юноша боялся встречи с матерью и сестрой. Опасался, что женщины подсознательно могут почувствовать неладное, их ведь так просто не обманешь.

Обошлось: с матерью, строгой моложавой дамой, новый Фрэнсис едва соприкоснулся щеками в подобии приветственного поцелуя, а затем на него вихрем налетела сестра-подросток и кинулась на шею.

Реджи тогда осторожно поставил Джоан наземь, взглянул и подумал, что вполне мог бы влюбиться, если бы не был теперь ее братом. Она была похожа на Фрэнсиса, но черты лица оказались мягче, а сама Джоан — добрее и веселее. И это именно она стала отмечать (слава всем богам, не вслух, не при родителях), что Фрэнк после своего путешествия сделался мягче и приятнее в обращении.

Он как мог копировал поведение своего прототипа, но… иногда тот вел себя вовсе уж по-скотски, богатый сын влиятельных родителей, и так поступать он просто не мог. Именно такие моменты и подмечала Джоан, но списала это на безнадежную влюбленность в инопланетянку и долго доставала Фрэнка расспросами. Мать, может быть, тоже замечала что-то странное, но молчала по привычке, а отец вовсе не обращал внимания на подобное — его волновал результат, а не методы, какими тот достигался.

Джоан стала тем спасательным кругом, который не дал ему потонуть в первые годы на этой планете. Он просто знал, что никогда не даст этой девочке испытать боль, никогда не позволит ей узнать, что ее настоящего брата, блистательной, умной, великолепно воспитанной и очень жестокой к посторонним скотины, больше нет, а его место занял чужой парень, спецагент, у которого не было иного выбора… А раз так — он не имеет права провалиться. Не имеет — и всё тут.

И он не провалился.


* * * | Законопослушный гражданин | cледующая глава