home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Шел 1989 год. Президентом был Джордж Буш-первый. Весь предыдущий месяц мы смотрели по телевизору, как юноши и девушки с допотопными прическами и в странной одежде рушили Берлинскую стену кувалдами. В воздухе витало ощущение больших перемен и уменьшившейся угрозы. Стоял прекрасный теплый июньский вечер, мы ужинали в гостиной, перед открытой дверью. Мотыльки, летящие на свет, бились о занавеску. Ночной воздух пах сыростью и асфальтом.

– Я не хочу, девочки, чтобы вы повторили мои ошибки, – говорила Нони. – Да, я любила вашего отца, но вы не должны рассчитывать на мужчину. У вас должны быть собственные деньги. Собственное направление в жизни.

Мы уже привыкли к этой теме. Мы все кивали. Мы ели свиные отбивные с вареной брокколи, недоваренные зернышки риса застревали между зубами. У Джо сегодня была игра, и он все еще был в своей форме, испачканной спереди. Это случилось, когда он растянулся перед седьмой лункой. На подбородке тоже виднелась капелька грязи.

Когда Нони рассуждала о феминизме, Джо в основном молчал, сидя с широко раскрытыми, любопытными глазами. Он боялся задать неверный вопрос, который бы вызвал у матери раздражение, и чувствовал – правильно, – что эти рассуждения были не для него. Они предназначались нам, девочкам. Нони считала, что этот мир гораздо жестче относится к женщинам, чем к мужчинам, особенно к женщинам без мужчины, а ты можешь стать такой в мгновение ока. Нони хотела, чтобы мы были готовы к жизни. Путь Джо будет гладким, вымощенным желаниями всех тех, кто им восхищался и хотел, чтобы он преуспел.

Мы с Рене внимательно слушали материнские наставления и сегодня, и всегда. Мы кивали и применяли слова типа патриархат, привилегия и гендер. Вскоре после окончания Паузы Рене объявила, что хочет стать врачом, и на это теперь были направлены все ее усилия. Продвинутые курсы химии, биологии и алгебры; работа на полставки в лаборатории в Нью-Хейвене; капитан команды Бексли по бегу.

Лишь шестнадцатилетняя Кэролайн зевала, рассматривала свои ногти или, иногда, пыталась оспаривать заявления Нони.

– А что, если мы хотим выйти замуж? – спросила Кэролайн сегодня. – Что, если мы хотим других людей?

Длинные волосы Кэролайн ниспадали ей на спину, отсвечивая светлым блеском из «Солнца во флаконе», которым она пользовалась каждое утро, когда сушила их феном. Мы знали, что она думает про Натана Даффи и Козлов, которые теперь называли Кэролайн почетным Даффи. По утрам Натан проезжал мимо нашего дома на велосипеде, оставляя на верхней ступеньке незатейливые подарочки: серебристую упаковку пыльных леденцов, шелковистый коричневый каштан размером с детский кулак, одинокую розовую пушистую гвоздику.

Нони ответила на вопрос Кэролайн в общем смысле. Даже если она и знала, что подарочки под дверью предназначались Кэролайн, она не считала, что они имеют хоть какое-то значение.

– Ради бога. Пусть будут другие люди, – сказала Нони. – Но помни, что они могут бросить тебя – пуф! В одно мгновение. Раз – и нету. Просто будь к этому готова.

Такой ответ не понравился Кэролайн. Она поежилась, заерзала на стуле, быстро заморгала, а ее лицо покраснело. Казалось, она сейчас заплачет.

– Кэролайн, – обратилась к дочери Нони, смягчая голос. – Извини. Я не хотела тебя пугать, правда. Нет. Я только хотела предупредить тебя. Чтобы тебе не пришлось страдать. Чтобы тебе было проще, лучше, чем пришлось мне. – Она взяла Кэролайн за руку.

Мы доели отбивные; у каждого на тарелке осталась обгрызенная полукруглая кость.

Мне хотелось верить, что нам не придется страдать, как Нони, но ее уроки было трудно внедрить в контекст нашей текущей жизни. Сама Нони начисто отказалась от мужчин и свиданий. Ей было проще и лучше одной. Мы же каждую субботу смотрели сериал «Лодка любви», замирая от смеси смущения и удовольствия, когда в каждом новом кадре привлекательные пассажиры флиртовали, целовались и разбивались на пары во время своего тропического круиза. Будет ли так и с нами? Кэролайн казалась мне чистейшим примером истинной любви – Натан истинно и верно поклонялся ей. Но даже их отношения зависели от родительских причуд и отсутствия снега, который зимой делал крышу слишком опасной для того, чтобы Кэролайн пробиралась по ней и спускалась к ожидающему в машине Натану.

Кэролайн, еще всхлипывая, обернулась к Нони.

– Можно, я попрошу о чем-то? – тихо спросила она.

– Конечно, – ответила Нони.

– Я подумала, можно, пожалуйста, чтобы отбой у меня был хоть немного позже. Только по субботам. Или по пятницам. Один день в неделю. – Глаза Кэролайн, еще мокрые от слез, блестели. – Ну пожалуйста? – взмолилась она.

Я практически считала Натана одним из нас, Скиннеров. Он любил тайную камышовую зелень пруда; он знал про Паузу. Я видела, как он рос, так же, как видела Джо, со всеми внезапными скачками роста и грубыми, похожими на камуфляж пятнами проросшей вдруг на щеках и шее бороды. Но Нони ничего об этом не знала. Для нее Натан представлял тот же риск и опасность, что и бродячий пес, приведенный домой из парка. Укусит ли он? Долго ли он тут останется? Как он ни старался понравиться ей, она продолжала смотреть на него с подозрением.

– Я собираюсь изучать биологию, – сказал он как-то Нони. – Стать профессором в университете. Меня особенно интересуют амфибии, в основном лягушки. Они исчезают. Лягушек надо спасать.

Этот интерес проснулся в Натане на нашем пруду. Лягушки-быки, поющие баритоном, и более мелкие, зеленые, как молодые листья. Плюхающий звук, с которым они прыгали в воду. Выпученные глаза без века, блестящие, как желе.

Но Нони не интересовали ни лягушки, ни сам Натан. Она установила для Кэролайн, Рене и меня строжайшее время отбоя – 23:00, хотя было ясно, что ни я, ни Рене в этом не нуждались. Мне было двенадцать лет, я была в шестом классе, и мне некуда было ходить по вечерам, чтобы делать что-то особенное. Моим самым вызывающим поступком было пробраться в кино без билета с подружкой Вайолет и слопать там слишком много попкорна.

Рене занималась по ночам органической химией и выбирала между различными медшколами. После одной скоротечной романтической неудачи в прошлом году со старшеклассником из команды борцов, Бреттом Свенсоном, Рене полностью игнорировала всех мальчишек. Она говорила, что слишком занята и ей не до того. Так что отбой Нони она восприняла, только пожав плечами.

Тем весенним вечером, когда мы все вместе сидели за столом, Нони наклонила голову набок и прищурилась, раздумывая над просьбой Кэролайн о более позднем отбое.

– Нет, – сказала она. – Мы уже обсуждали это, Кэролайн. Отбой введен не просто так. Я хочу, чтобы ты была дома.

– А как насчет Джо? – спросила Кэролайн.

Джо и вправду с легкостью скользил поверх всех дисциплинарных запретов Нони. Ему разрешалось ходить на вечеринки и на любые свидания, чем он и пользовался. И – что было особенно обидно Кэролайн – оставался там допоздна сколько угодно. К старшим классам Джо стал почти двухметровым центровым игроком с ловкостью и шармом Вилли Мейса и добродушной ухмылкой и слегка сонным взглядом Джо Ди Маджо. Девочки вешались на него, а мальчики таскались за ним по коридорам и приглашали на тусовки. Учителя многое спускали Джо, даже не отдавая себе в этом отчета. Джо Скиннер с его веснушками, мягкой раскачивающейся походкой, легкой хрипотцой в голосе, высокое золотое обещание. Родители привычно поздравляли Нони, понимая, что просто даже иметь такого сына, как Джо, – быть источником ДНК, произведших такого мальчика, – уже само по себе достойно поздравлений.

Нони сказала, что Джо отбой не нужен. Он и так всегда вставал засветло, чтобы успеть на тренировку. Он терпеть не мог алкоголь. Ненавидел его вкус, ненавидел то, каким от него становится – неловким, спотыкающимся, расфокусированным. А если учесть, что он, будучи единственным трезвым среди кучи поддатых старшеклассников, всегда потом развозил их по домам, то от него, можно сказать, была еще и общественная польза. Как Нони могла подвергать риску другие жизни только для того, чтобы настоять на своем?

– Но Джо даже младше меня! – возопила Кэролайн.

Нони вздохнула.

– Послушай, если Джо нужно на час больше времени, чтобы уберечь чьего-то сына от того, чтобы сесть пьяным за руль и убиться по дороге, – я готова разрешать ему это и впредь, Кэролайн.

Мы все молчали. Мы и раньше не раз видели этот спектакль и всегда с тем же результатом. Сейчас, предсказуемо, как Рождество, Кэролайн выскочит из-за стола, выбежит в коридор и захлопнет за собой дверь так, что затрясутся все стены.

Но в этот раз она так не сделала.

– У тебя есть любимчики, – обвиняюще заявила Кэролайн. – Ты позволяешь Джо делать все, что угодно, а потом вымещаешь на нас.

Я резко вдохнула. Рене смотрела в стол. Джо закрыл глаза, как будто таким образом он мог исключить себя из конфликта, просто отказываясь признавать, что он разгорелся.

– Это не так, – ответила Нони.

– Нет, так. – У Кэролайн покраснели щеки. Голос взлетел, словно она кинулась с обрыва в реку. – Мы все должны таскаться на каждую чертову игру. Тебе наплевать, какие оценки он получает. Ему можно гулять допоздна, а он спит там с девчонками, которые старше его. Ты знаешь об этом? Джанин Бобкин, Кристи из Хэмден Хай. Эта студентка по обмену из Италии. А ведь ему только пятнадцать!

– С тобой, Кэролайн Скиннер, могут случиться гораздо худшие вещи, если ты будешь гулять допоздна. – Нони произнесла это очень тихо, и именно мягкость ее голоса заставила нас прислушаться изо всех сил.

Кэролайн отшвырнула свой стул и вскочила, сверкая глазами. До того момента я всегда считала Кэролайн очень тихой, из тех, кто хнычет, а не кричит, и вышивает на коленке дружеские браслетики. Но она стояла, разъяренная несправедливостью, обрушивая всю силу своей ярости на Нони, которую мы обычно старались всячески ограждать от любого эмоционального напряжения. Теперь, спустя шесть лет после Паузы, подобные предосторожности, возможно, были больше не нужны, но они уже вошли в привычку.

– Я… Я… – заикалась Кэролайн. Решимость, так ярко выраженная на ее лице, не находила пути к ее рту. Мы наблюдали, как сестра борется в поиске нужных слов. – Я… Я… Я тебя ненавижу! – выкрикнула Кэролайн Нони, а потом разрыдалась и убежала в свою комнату.

Повисла опасная, болезненная тишина. Я искоса поглядела на Нони, пытаясь уловить ее настроение. Но Нони спокойно прихлебывала вино и жевала отбивную. Наша мать, в ее комбинации твердых принципов, воспитательных указаний и дистанции, никогда не была понятна нам до конца. Кэролайн же, напротив, была душой нараспашку. Мать учила нас, как защищаться от возможного вреда, но никогда не объясняла, ради чего все же стоит рискнуть.

Джо заговорил первым. Он открыл глаза и спросил:

– Может, мне надо извиниться? Мне кажется, это я виноват.

– Нет, тебе не за что извиняться, – в своей прямой манере ответила Нони. – Просто дай ей немного времени.

Она допила вино, отнесла на кухню свою тарелку и пошла в комнату Кэролайн. Я слышала, как она стучит в дверь и ее терпеливые слова: «Кэролайн, пожалуйста, открой. Каро?»

Рене стала убирать со стола. Я помогала ей, пока все тарелки были поставлены в посудомойку, стол вытерт начисто, а Рене уселась над своей тетрадкой по алгебре, размечая что-то на ее страницах ярко-желтым маркером толщиной с сигару. В комнате все еще пахло мясом и паром. Дверь уже была закрыта, дом закупорен и зашторен от подступающей ночи. Нони наконец получила доступ в комнату Кэролайн. Я слышала доносящиеся оттуда приглушенные сдавленные всхлипывания и краткие сердитые вскрики.

Джо заявил, что сделал уроки в автобусе, и стоял теперь в холле, прижимая к уху телефонную трубку. Я отправилась в кухню, чтобы еще чего-нибудь съесть. Со времени Паузы я постоянно ощущала голод. Неважно, сколько чего я съела днем, к вечеру я всегда ощущала пустоту в животе. Когда я шла мимо Джо в коридоре, он зажал рукой микрофон трубки и спросил меня:

– Сыграем в морской бой?

Из трубки доносились отзвуки женского голоса и хихиканье.

Я пожала плечами:

– Конечно.

Я разложила игру прямо тут же, на полу в коридоре, и мы начали, усевшись друг против друга по-турецки. Я ела бутерброд с колбасой. Джо, не прекращая телефонного разговора, выпил пару стаканов молока. Беседе он уделял лишь крохи внимания. «Д девять». «Ф десять». «А три». Называя координаты, он всякий раз зажимал рукой микрофон.

– Ты потопила мой крейсер, – сказал он мне.

– Йу-ху-у! – завопила я.

Нахмурившись, Джо сказал девушке, что ему надо идти. С лругого конца линии раздались женские протесты. Я слышала сам тон – упрашивающий, жеманный, но не могла разобрать слов: «Ну, Джо-о». Я сделала большие глаза и покрутила пальцем у виска. «Ду-ура, – показала я Джо. – Вечно ты со своими дурацкими девчонками». Тогда же я поклялась никогда не быть вот такой, слабовольной и развязной, часами болтающей с мальчиком, который только делает вид, что слушает.

Джо поймал мой взгляд.

– Холли, – сказал он в трубку, но она продолжала его перебивать.

– Мне…

– Послушай…

– Погоди…

И тут он вдруг просто повесил трубку.

– Твой ход, – сказала я.

И мы продолжили игру. Джо дергал коленкой, стучал по полу указательным пальцем, морщился и хмурился. В то время какая-то часть тела Джо всегда была в движении. Нога, палец, наклонить шею, покрутить плечами. Он все еще продолжал расти, кости удлинялись, кожа растягивалась, все его существо рвалось вперед, в яркую неизвестность. Жизнелюбие Джо неудержимо выплескивалось из него. Я все время это ощущала.

– Фиона, – сказал он, убирая детали игры.

Он выиграл, но очень ненамного.

– Что?

– Я рад, что ты – моя младшая сестренка.

– Не то чтобы у меня был выбор, – фыркнула я. Но я почувствовала, как мое сердце, большое, горячее, расправляется морской звездой в груди, словно многорукое существо, наконец нашедшее свое сокровище. – Нони в любом случае не согласилась бы обменять меня.

– Тоже верно, – ответил Джо, улыбаясь мне в ответ. Над его верхней губой, застряв в светлых волосках, еще оставались небольшие молочные усы. Он был такой прекрасный, наевшийся и усталый.


* * * | Последний романтик | * * *