Страшная посылка

Выбирая некоторые наиболее типичные дела, демонстрирующие замечательные свойства ума моего друга Шерлока Холмса, я старался по возможности отыскивать среди них не столько сенсационные, сколько открывающие широкое поле для применения его талантов. К сожалению, совершенно невозможно отделить сенсационное от уголовного, и летописец оказывается перед выбором: он должен либо пожертвовать подробностями, необходимыми для его отчета, и, следовательно, дать неполное представление о деле, либо использовать случайные, а не выбранные материалы. После этого краткого вступления я перехожу к моим запискам о странных и в некотором роде даже ужасных событиях.

Стоял один из тех жарких и удушливых дней в августе, когда Бейкер-стрит походила на раскаленную сковороду, а дома, расположенные на ней, выглядевшие сырыми и мрачными в любое другое время года, буквально слепили глаза под ярким солнцем, отражавшимся от их крыш и окон. Шторы в нашей комнате были наполовину спущены. Холмс, свернувшись, лежал на кушетке, читая и перечитывая письмо, полученное им с утренней почтой. А я, живя долгое время в Индии, привык больше переносить жару, чем холод, так что мне не страшны были 30°. В газете не было ничего интересного; парламент был распущен на каникулы. Все, кто мог, уехали из города, и я грустил об аллеях Нью-Фореста и о галечных берегах Южного моря. Но понижение курса ценных бумаг на бирже заставило меня отложить свою поездку, что весьма огорчало меня, между тем, как мой товарищ был равнодушен, так как ни деревья, ни голубое море не имели для него никакой привлекательности. Ему нравилась сутолока пятимиллионного населения, нравилось расставлять сети, бродить, чутко прислушиваясь к малейшему шуму или слуху о нераскрытом преступлении. Восхваление природы не входило в круг его интересов, и единственное разнообразие, которое он позволял себе, это – следовать по пятам злодея из одного города в другой или вглубь страны, в деревню.

Видя, что Холмс не расположен беседовать, я отложил в сторону газету и, растянувшись в кресле, впал в задумчивое настроение. Вдруг мои мысли были прерваны голосом моего друга.

– Вы правы, Ватсон, – сказал он, – это, действительно, страшно нелепая манера решать спор.

– Поистине нелепая! – воскликнул я и сразу подумал: «Каким образом он мог проникнуть в глубину моего сознания и так верно схватить мои мысли?» Я выпрямился на стуле и с явным смущением смотрел на него во все глаза.

– Как это возможно, Холмс?! – воскликнул я. – Это выходит за пределы моих представлений.

Тот от души расхохотался, видя мое замешательство.

– Помните, – ответил он, – на днях я читал рассказ Эдгара По, в котором один тонкий наблюдатель угадывал мысли другого человека, и вы тогда не поверили, назвали рассказ плодом буйной фантазии автора. А когда я стал уверять вас, что и сам могу угадывать чужие мысли, вы скептически отнеслись к моему заявлению.

– О, нет!

– Да, вы ничего не ответили, но я узнал по вашим глазам. Поэтому, когда вы отложили газету и задумались, я очень обрадовался возможности узнать ваши мысли и, как видите, все время участвовал с вами в ваших думах.

– В том рассказе, – возразил я, все еще не удовлетворенный, – наблюдатель выводит свои заключения по действиям человека, за которым он следит. Насколько мне помнится, он спотыкался о камни, смотрел на звезды и так далее. Но я совершенно спокойно сидел в кресле, поэтому для меня непонятно, каким образом вы могли прочесть мои мысли.

– Вы не правы. Выражение лица человека служит верным отблеском его сознания. Когда вы думали, черты лица у вас были верными слугами для выражения ваших чувств.

– Значит, вы проследили за ходом моих мыслей по выражению моего лица?

– Да, по выражению лица, а еще больше по выражению глаз. Не можете ли вы мне сказать, с чего вы начали свои размышления?

– Нет, вряд ли вспомню.

– Ну, в таком случае я вам скажу. Откинув газету, этим вы привлекли мое внимание к себе. Вы устроились поудобнее в кресле, и около минуты сидели с отсутствующим видом. Затем ваш взгляд остановился на портрете генерала Гордона^[34] в новой рамке, и по выражению вашего лица я тут заметил, что вы начали думать. Потом посмотрели на портрет Генри Уорда Бичера^[35], стоящий на верху этажерки с книгами и еще не вставленный в рамку. И ваша мысль стала совсем ясной. Вы посмотрели на стену, нашли там пустое место и подумали, что надо вставить этот портрет в рамку и повесить здесь, симметрично с портретом генерала Гордона.

– До сих пор вы поразительно верно угадали мои мысли! – воскликнул я.

– А дальше было уже нетрудно. Вы опять взглянули на Бичера и стали в него пристально всматриваться, как будто изучая характер по чертам лица. Затем ваши глаза перестали щуриться, но вы продолжали смотреть, и лицо у вас приняло сосредоточенное выражение. Вы вспоминали отдельные моменты карьеры Бичера. Я уверен, что вы вспомнили о той миссии, которую он выполнял во время Гражданской войны, ради пользы и благосостояния Севера. Помнится, в свое время подобный факт так задел вас за живое, что вы не можете думать о Бичере, не вспоминая об этом. Минуту спустя вы отвели свой взор от портрета, я подумал, что вы погрузились в картины Гражданской войны, в чем я скоро и убедился, когда заметил, как шевелятся ваши губы, как блестят ваши глаза и как крепко сжимаются ваши руки. Вы вдохновлялись храбростью и отвагой, проявленными с обеих сторон в этой отчаянной борьбе. Но потом ваше лицо стало скучным, вы покачали головой. Бесполезная гибель стольких человеческих жизней наполнила вашу душу ужасом и содроганием. Вы растравили свои старые сердечные раны, и горькая усмешка появилась на ваших губах. Вас возмущало, что люди применяют такой глупый, нелепый метод при разрешении великих международных вопросов, в чем я вполне согласен с вами, и поэтому высказал свое одобрение вслух. Я же очень доволен, что мои наблюдения оказались верными.

– Вполне верными, – ответил я. – И теперь, хотя вы мне объяснили фокус, я все-таки остаюсь поражен и удивлен вашей поразительной наблюдательностью.

– Уверяю вас, Ватсон, что ничего не может быть проще этого. Я бы не стал терять на это время, если бы вы накануне не выразили такого недоверия к рассказу талантливого писателя. Но вот сейчас у меня есть задача, решение которой может оказаться труднее, чем этот небольшой опыт чтения мыслей. Вы видели в газете короткую заметку о странном содержании пакета, присланного по почте некоей мисс Кушинг на Кросс-стрит, в Кройдоне?

– Нет, не видел.

– Так, значит, вы ее не заметили. Бросьте-ка мне газету. Посмотрите, вот здесь, под финансовым обзором. Не будете ли вы любезны прочесть ее?

Я поднял газету, которую он бросил мне обратно, и прочел заметку. Она была озаглавлена «Страшная посылка».

«Мисс Сьюзен Кушинг, проживающая на Кросс-стрит, в Кройдоне, стала жертвой возмутительной шутки, если только это происшествие не имеет более зловещего смысла. Вчера в два часа дня почтальон принес ей небольшой пакет, завернутый в бумагу. Это была картонная коробка с крупной солью. Высыпав соль, мисс Кушинг с ужасом обнаружила два человеческих уха, отрезанных, по-видимому, совсем недавно. Коробка была отправлена накануне утром из Белфаста по почте. Отправитель не указан, и таинственность дела усугубляется тем, что мисс Кушинг, незамужняя особа пятидесяти лет, ведет самый уединенный образ жизни. У нее так мало знакомых и корреспондентов, что она очень редко получает что-либо по почте. Однако несколько лет назад, живя в Пендже^[36], она сдавала комнаты трем студентам-медикам и вынуждена была избавиться от них из-за их шумного и распущенного поведения. Полиция считает, что безобразная шутка, возможно, является делом рук этих молодых людей, которые имели зуб на мисс Кушинг и хотели напугать ее, послав ей подарок из анатомического театра. Некоторое правдоподобие этой версии придает тот факт, что один из студентов раньше жил в Северной Ирландии, насколько известно мисс Кушинг, – в Белфасте. А пока что нашей сыскной полицией ведется энергичное расследование, порученное мистеру Лестрейду, одному из лучших агентов».

– В «Дейли кроникл» больше ничего нет, – сказал Холмс, когда я дочитал статью. – Теперь послушайте нашего друга Лестрейда. Утром я получил от него записку. Вот что он пишет:

«Я думаю, это дело придется Вам очень по вкусу. Мы надеемся довести его до конца, но у нас возникли некоторые трудности из-за отсутствия материала. Мы телеграфировали на белфастский почтамт, но в тот день было отправлено много посылок, и про эту они там ничего не могут сказать и не помнят ее отправителя. Коробка полуфунтовая, из-под паточного табака, и не дает никакого ключа к разгадке. Предположение насчет студента-медика кажется мне наиболее вероятным, но если у Вас есть немного свободного времени, я буду очень рад видеть Вас здесь. Я весь день либо в этом доме, либо в полицейском участке».

– Что вы на это скажете, Ватсон? Можете ли вы презреть жару и поехать со мной в Кройдон с надеждой на новое дело для ваших записок?

– Я как раз думал, чем бы мне заняться.

– Тогда занятие у вас будет. Позвоните, чтобы нам принесли ботинки, и пошлите за кебом. Я буду готов через минуту, только сниму халат и возьму портсигар.

Пока мы ехали в поезде, прошел дождь, и в Кройдоне жара была не такой гнетущей, как в Лондоне. Перед отъездом Холмс отправил телеграмму, и Лестрейд, как всегда быстрый, щегольски одетый и похожий на хорька, встретил нас на станции. Через пять минут мы были на Уросс-стрит, где жила мисс Кушинг.

Это была длинная улица с чистенькими и немного чопорными двухэтажными кирпичными домами; на каменных крылечках судачили женщины в передниках. Пройдя примерно половину улицы, Лестрейд остановился и постучал в дверь. На стук вышла девочка-служанка. Нас провели в гостиную, где сидела мисс Кушинг. У нее было спокойное лицо с большими кроткими глазами, седеющие волосы прикрывали виски. Она вышивала накидку на кресло. Рядом стояла корзинка с разноцветными нитками.

– Я приказала унести эту гадость в сарай, – сказала она, когда мы с Лестрейдом вошли в комнату. – Забрали бы вы их отсюда!

– Обязательно, мисс Кушинг. Я держал их здесь только для того, чтобы мой друг мистер Холмс взглянул на них в вашем присутствии.

– Зачем же в моем присутствии, сэр?

– Ну, вдруг он захочет вас о чем-нибудь спросить.

– Что тут еще спрашивать? Я же сказала вам, что ничего об этом не знаю.

– Совершенно верно, сударыня, – успокоительно сказал Холмс. – Думаю, вам ужасно надоели с этим делом.

– Еще бы, сэр. Я человек скромный, живу тихо. Мне никогда не доводилось читать свое имя в газетах, и полиция у меня никогда не бывала. Я не позволю, чтобы эту гадость принесли сюда, мистер Лестрейд. Если вы хотите посмотреть на них, вам придется пойти в сарай.

Маленький сарай находился в саду за домом. Лестрейд сходил туда и вынес желтую картонную коробку, кусок оберточной бумаги и веревку. Мы сели на скамейку в конце дорожки, и Холмс принялся рассматривать предметы, которые Лестрейд передавал ему по очереди один за другим.

– Любопытная веревка, – заметил он, поднимая ее к свету и обнюхивая. – Что вы скажете о ней, Лестрейд?

– Она просмолена.

– Правильно. Это кусок просмоленного шпагата. Несомненно, вы также заметили, что мисс Кушинг разрезала веревку ножницами. Это видно по срезам с двух сторон. Это очень важно.

– Не понимаю, что тут важного?

– Важно, что узел остался цел, и что это особенный узел.

– Он завязан очень аккуратно. Я уже обратил на это внимание, – самодовольно сказал Лестрейд.

– Ну, с веревкой все ясно, – улыбаясь, сказал Холмс. – Теперь займемся упаковкой. Оберточная бумага еще сохраняет запах кофе. Как, разве вы этого не заметили? Не может быть никакого сомнения. Адрес написан довольно коряво, печатными буквами: «Мисс С. Кушинг, Кросс-стрит, Кройдон», толстым пером, возможно, «рондо», и очень плохими чернилами. Слово «Кройдон» вначале было написано через «е», которое затем изменили на «о». Итак, посылку отправил мужчина – почерк явно мужской, – не очень образованный и не знающий Кройдона. Далее, коробка желтая, полуфунтовая, из-под паточного табака, ничем не примечательная, если не считать, что в левом нижнем углу имеются отпечатки двух больших пальцев. Наполнена крупной солью, которая применяется при хранении кож и в других случаях, связанных с промышленным сырьем. И в соль положено нечто весьма своеобразное.

С этими словами он вытащил из коробки уши и, подложив доску, стал их внимательно изучать, а мы с Лестрейдом, наклонившись над ним с обеих сторон, смотрели на эти страшные подарки и на серьезное, сосредоточенное лицо Холмса. Наконец он положил их обратно в коробку и некоторое время сидел, глубоко задумавшись.

– Вы, конечно, заметили, – сказал он, наконец, – что это непарные уши?

– Да, я это заметил. Но если это шутка студентов-медиков, им ничего не стоило послать и парные и непарные уши.

– Совершенно верно. Но это отнюдь не шутка.

– Вы уверены в этом?

– Меня уверяет в этом многое. В анатомическом театре в трупы вводят консервирующий раствор. На этих ушах его не заметно. Кроме того, они отрезаны недавно и тупым инструментом, что едва ли бы случилось, если бы это сделал студент. Далее, для консервирующего раствора медик выбрал бы карболку или спирт, но, уж конечно, не крупную соль. Повторяю: это не розыгрыш, перед нами серьезное преступление.

Дрожь пробежала по моему телу, когда я услышал слова Холмса и увидел его помрачневшее лицо. За этим решительным вступлением таилось нечто страшное и необъяснимое. Однако Лестрейд покачал головой, как человек, которого убедили только наполовину.

– Конечно, кое-что есть против этой версии с розыгрышем, – сказал он, – но против другой аргументы гораздо сильнее. Эта женщина последние двадцать лет и в Пендже, и здесь жила тихой добропорядочной жизнью. За эти годы она едва ли хоть один день провела вне дома. Зачем же преступник станет посылать ей доказательства своей вины, ведь она, если только она не превосходная актриса, знает об этом так же мало, как и мы?

– Вот это и есть задача, которую мы должны решить, – ответил Холмс, – и я, со своей стороны, могу предположить, что мои рассуждения правильны, и что было совершено двойное убийство. Одно ухо маленькое, красивой формы, с проколом для серьги – женское. Второе, загорелое и также с проколом для серьги – мужское. Эти два человека, видимо, мертвы, иначе мы бы уже узнали о них. Сегодня пятница. Посылка отправлена в четверг утром. Следовательно, трагедия произошла в среду или во вторник, а может быть, еще раньше. Если эти два человека убиты, то кто, кроме самого убийцы, мог послать мисс Кушинг это свидетельство преступления? Будем считать, что отправитель посылки – тот самый человек, которого мы ищем. Но у него должны были быть веские причины для отправления этого пакета мисс Кушинг. Какие же это причины? Должно быть, он хотел сообщить ей, что дело сделано! А возможно, он желал причинить ей боль. Но в таком случае она должна знать этого человека. Знает ли она? Сомневаюсь. Если знает, то зачем вызвала полицию? Она могла закопать уши, и никто ничего бы не узнал. Так она поступила бы, если бы хотела скрыть имя преступника. А если она не хотела скрывать, то назвала бы его. Вот головоломка, которую нужно решить.

Он говорил резким высоким голосом, глядя поверх садовой ограды, потом быстро вскочил и пошел к дому.

– Мне нужно задать несколько вопросов мисс Кушинг, – сказал он.

– В таком случае я вас покину, – сказал Лестрейд, – потому что у меня здесь есть еще одно дельце. Ядумаю, что мисс Кушинг мне больше не нужна. Вы найдете меня в полицейском участке.

– Мы зайдем туда по дороге на станцию, – ответил Холмс.

Через мгновение мы снова были в гостиной, где мисс Кушинг продолжала спокойно вышивать свою накидку. Когда мы вошли, она положила ее на колени и устремила на нас открытый вопрошающий взор голубых глаз.

– Я убеждена, сэр, – сказала она, – что это ошибка: посылка предназначалась не мне. Я несколько раз говорила это инспектору из Скотланд-Ярда, но он только посмеялся надо мной. По-моему, у меня нет ни одного врага, так для чего же кто-то сыграл бы со мной такую шутку?

– Мне тоже так кажется, мисс Кушинг, – сказал Холмс, садясь рядом с ней. – По-моему, более чем вероятно… – Он умолк, и я, посмотрев на него, с удивлением заметил, что он впился глазами в ее профиль. Удивление, а затем удовлетворение мелькнули на его худом энергичном лице, но, когда она взглянула на него, чтобы узнать, почему он вдруг замолк, он уже совершенно овладел собой. Теперь и я в свою очередь пристально посмотрел на ее гладко причесанные седеющие волосы, опрятный чепец, маленькие позолоченные серьги, спокойное лицо, но не увидел ничего, что объяснило бы мне волнение моего друга.

– Я хочу задать вам несколько вопросов…

– Ах, как надоели мне вопросы! – раздраженно воскликнула мисс Кушинг.

– По-моему, у вас есть две сестры.

– Почему вы знаете?

– Войдя в комнату, я увидел на камине фотографическую карточку трех женщин. Одна из них – вы сами, а две другие так похожи на вас, что родство не подлежит сомнению.

– Да, вы правы. Это мои сестры – Сара и Мэри.

– А вот здесь висит другая фотография, сделанная в Ливерпуле, – портрет вашей младшей сестры с каким-то мужчиной, судя по одежде, стюардом. Я вижу, что тогда она была не замужем.

– Как это вы все заметили?

– У меня такая профессия.

– Что ж, вы совершенно правы. Она вышла замуж за мистера Браунера через несколько дней после того, как был сделан снимок. Он в то время служил на Южноамериканской линии, но так любил мою сестру, что не мог перенести долгой разлуки с ней и перевелся на пароходы, которые ходят между Ливерпулем и Лондоном.

– Случайно не на «Победитель»?

– Нет, насколько мне известно, на «Майский день». Джим как-то раз был здесь у меня в гостях, еще до того, как он нарушил свое обещание не пить. Потом-то он всегда пил на берегу и сходил с ума уже от первой рюмки. Это был черный день, когда его снова потянуло к бутылке. Сначала он поссорился со мной, потом с Сарой. Теперь вот Мэри перестала нам писать, и мы не знаем, что с ними…

Тема эта явно волновала мисс Кушинг. Как и большинство одиноких людей, она поначалу стеснялась, но потом разговорилась. Она многое рассказала нам о своем зяте-стюарде, а затем, перейдя к бывшим своим постояльцам – студентам-медикам, долго рассказывала обо всех их провинностях, назвала их имена и сообщила, в каких больницах они работали. Холмс внимательно слушал, иногда задавая ей вопросы.

– Расскажите о вашей средней сестре Саре, – попросил он. – Почему вы не живете с нею одним домом, ведь обе вы не замужем?

– О! Вы не удивлялись бы, если бы знали, что у нее за характер. Когда я переехала в Кройдон, мы жили некоторое время вместе. Мы разъехались только месяца два назад. Не хотелось бы говорить плохо о родной сестре, но Сара всегда лезет не в свое дело и вечно привередничает.

– Вы говорите, что она поссорилась и с вашими ливерпульскими родственниками?

– Да, а какое-то время они были лучшими друзьями. Она даже поселилась в Ливерпуле, чтобы быть рядом с ними. А теперь только и знает, что ругать Джима. Последние полгода, которые она жила здесь, она только и говорила о его пьянстве и дурных привычках. Наверно, он поймал ее на какой-нибудь сплетне и высказал ей все, что о ней думает. И пошло-поехало!

– Благодарю вас, мисс Кушинг, – сказал Холмс, вставая и откланиваясь. – Ваша сестра Сара живет, кажется, в Уоллингтоне на Нью-стрит? Всего хорошего, мне очень жаль, что пришлось, побеспокоить вас по делу, о котором вы, как вы нам и сказали, ничего не знаете.

На улице Холмс подозвал кеб.

– Далеко ли до Уоллингтона? – спросил он.

– Нет, сэр, всего около мили.

– Отлично. Садитесь, Ватсон. Надо поторопиться. Дело хотя и простое, но есть кое-какие интересные детали… Кебмен, когда будем проезжать мимо телеграфа, остановитесь.

Холмс отправил короткую телеграмму, и все остальное время сидел, развалившись и надвинув шляпу на глаза, защищаясь от солнца. Кеб остановился у дома, похожего на тот, из которого мы только что уехали. Холмс попросил кебмена подождать. Как только он взялся за дверной молоток, дверь отворилась. На пороге появился серьезный молодой человек в черном, с блестящим цилиндром в руке.

– Дома ли мисс Кушинг? – спросил Холмс.

– Мисс Кушинг серьезно больна. У нее появились симптомы тяжелого заболевания мозга. Я, как ее врач, не могу взять на себя ответственность и впустить вас к ней. Зайдите дней через десять.

Сказав это, доктор надел перчатки, закрыл дверь и ушел.

– Ну, что ж, нельзя так нельзя, – бодро сказал Холмс.

– Она, верно, не смогла бы, а может, и не захотела ничего сказать вам.

– Мне и не нужно ничего говорить. Я хотел только посмотреть на нее. Впрочем, у меня итак есть все, что мне надо… Кебмен, отвезите нас в какую-нибудь приличную гостиницу, где можно позавтракать. А потом мы поедем к нашему другу Лестрейду в полицейский участок.

Мы отлично позавтракали. За столом Холмс говорил только о скрипках и с большим одушевлением рассказал, как он купил у одного еврея-старьевщика на Тоттенхем-Корт-роуд за пятьдесят пять шиллингов скрипку Страдивариуса, которая стоила не менее пятисот гиней. От скрипок он перешел к Паганини, и почти час мы просидели за бутылкой кларета, пока он рассказывал одну за другой истории об этом необыкновенном человеке.

Было далеко за полдень, жаркий блеск солнца уже сменился приятным мягким светом, когда мы приехали в полицейский участок. Лестрейд ждал нас.

– Вам телеграмма, мистер Холмс, – сказал он.

– А, это ответ! – Он распечатал ее, пробежал глазами и сунул в карман. – Все в порядке!

– Вы что-нибудь выяснили?

– Я выяснил все!

– Что? – Лестрейд посмотрел на него с изумлением. – Вы шутите?

– Никогда в жизни не был так серьезен. Совершено ужасное преступление, и теперь, мне кажется, я раскрыл все его детали.

– И кто же преступник?

Холмс написал несколько слов на обороте своей визитной карточки и отдал ее Лестрейду.

– Вот кто это, – сказал он. – Произвести арест можно будет только завтра вечером. Я прошу вас не упоминать обо мне в связи с этим делом, ибо я хочу, чтобы мое имя называли, только когда разгадка преступления представляет известную трудность. Идемте, Ватсон.

Мы зашагали к станции, а Лестрейд так и остался стоять, с восхищением глядя на карточку, которую подал ему Холмс.