Последнее дело

С болью сердца принимаюсь я за перо, чтобы написать последнее воспоминание о моем необыкновенно даровитом друге, мистере Шерлоке Холмсе. В бессвязных и, как я и сам сознаю, не всегда удачных очерках я пытался описать кое-что из пережитого мною вместе с ним, начиная с нашей первой случайной встречи и до того времени, когда своим вмешательством в дело о морском договоре он, несомненно, предотвратил серьезные международные осложнения. Этим очерком я хотел закончить свои воспоминания и не касаться события, оставившего пустоту в моей жизни, которой мне не удалось заполнить в течение двух лет. Но недавние письма полковника Джеймса Мориарти, в которых он защищает память своего брата, заставляют меня изложить для публики факты так, как они произошли в действительности. Лишь я один знаю всю истину и рад, что настало время, когда нечего больше скрывать ее. Насколько мне известно, о смерти моего друга появилось только три отчета: в «Журналь де Женев» 6 мая 1891 года, в телеграмме агентства Рейтер, помещенной в английских газетах 7 мая, и, наконец, в вышеупомянутых письмах. Из этих отчетов первый и второй чрезвычайно кратки, а последний, как я сейчас докажу, совершенно извращает факты. Поэтому я обязан впервые сообщить о том, что на самом деле произошло между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.

Следует припомнить, что после моей женитьбы и увлечения частной практикой мои отношения с Холмсом несколько изменились. Он еще иногда приходил за мной, когда желал иметь товарища в своих розысках, но это случалось все реже и реже, так что за 1890 год у меня записаны только три дела, в которых я принимал участие. В продолжение зимы этого года и ранней весны 1891 года я знал из газет, что французское правительство пригласило Холмса по очень важному делу, и получил от него две записки, по которым заключил, что он, вероятно, долго пробудет во Франции. Поэтому я несколько удивился, когда 24 апреля вечером он вошел в мой кабинет. Меня поразила его бледность и еще более усилившаяся худоба.

– Да, я несколько переутомился, – заметил он, отвечая скорее на мой взгляд, чем на мои слова. – В последнее время было много спешных дел. Вы ничего не имеете против того, что я закрою ставни?

Комната освещалась только лампой, стоявшей на столе, у которого я читал. Холмс подошел к окну и, захлопнув ставни, крепко запер их болтами.

– Вы опасаетесь чего-то? – спросил я.

– Да.

– Чего же?

– Духового ружья.

– Что вы хотите этим сказать, мой милый Холмс?

– Я думаю, что вы достаточно хорошо знаете меня, Ватсон, и не считаете меня нервным человеком. Но, по-моему, не признавать близкой опасности является скорее признаком глупости, чем храбрости. Дайте мне, пожалуйста, спичку!

Он затянулся сигаретой, как будто находя в этом некоторое успокоение.

– Я должен извиниться за такое позднее посещение, – сказал он. – Кроме того, попрошу вас позволить мне перелезть через забор сада и таким образом выбраться из вашего дома.

– Но что же все это значит? – спросил я.

Он протянул руку, и при свете лампы я увидел, что два пальца у него изранены и окровавлены.

– Как видите, это не пустяки, – улыбаясь, проговорил он. – Повреждения настолько серьезны, что из-за них можно лишиться руки. Дома миссис Ватсон?

– Нет, она гостит у знакомых.

– В самом деле? Так вы один?

– Совершенно один.

– В таком случае мне легче будет предложить вам съездить со мной на неделю на континент.

– Куда?

– О, куда-нибудь. Мне решительно все равно.

Все это было очень странно. Не в характере Холмса было предпринимать бесцельную прогулку, и к тому же что-то в его бледном истощенном лице говорило мне, что нервы его натянуты в высшей степени. Он заметил вопрос у меня в глазах и, сложив кончики пальцев и облокотившись на колени, объяснил мне положение дел.

– Вы, вероятно, никогда не слышали о профессоре Мориарти?

– Никогда.

– Вот это-то и удивительно! – воскликнул Холмс. – Человек орудует в Лондоне, и никто не слышал о нем. Это-то и позволяет ему побивать рекорды преступлений. Говорю вам совершенно серьезно, Ватсон, что если бы мне удалось поймать его и избавить от него общество, я считал бы мою карьеру завершенной и готов бы был перейти к какому-нибудь более спокойному занятию. Между нами, последние мои дела, где я оказал услуги шведскому королевскому дому и Французской республике, дают мне возможность жить тихой жизнью, согласно моим наклонностям, и сосредоточить все мое внимание на химических исследованиях. Но я не могу найти покоя, не могу сидеть спокойно на месте при мысли, что человек, подобный профессору Мориарти, может беспрепятственно разгуливать по улицам Лондона.

– Что же он сделал?

– Его жизнь совершенно необычайная. Он человек хорошего происхождения, превосходно образован и одарен от природы феноменальными математическими способностями. В двадцать один год он написал трактат о биноме Ньютона, которым приобрел себе европейскую известность. Благодаря этому он получил кафедру в одном из наших небольших университетов. По-видимому, все предсказывало ему блестящую карьеру. Но у него самые дьявольские наследственные наклонности. В его жилах текла кровь преступника, а его необычайные умственные способности не только не ослабили его наклонностей, но еще увеличили их и сделали более опасными. Темные слухи о нем распространились в университетском городке, так что ему пришлось отказаться от кафедры и переселиться в Лондон, где он занялся подготовкой молодых людей к офицерскому экзамену. Вот все, что известно о нем в обществе, все же остальное открыто лично мною.

Как вам известно, Ватсон, никто так хорошо, как я, не знаком с высшими преступными сферами Лондона. Уже несколько лет тому назад я постоянно чувствовал, что за всяким злодеянием кроется какая-то сила, серьезная организаторская сила, всегда идущая против закона и защищающая преступника. Много раз в самых разнообразных случаях – подлогах, грабежах, убийствах – я чувствовал присутствие этой силы и подозревал ее участие во многих нераскрытых преступлениях, о которых не советовались со мной. Целыми годами я старался приподнять завесу, скрывавшую эту тайну, и наконец наступило время, когда я нашел нить и проследил ее, пока она не привела меня, после тысячи причудливых изгибов, к экс-профессору Мориарти, математической знаменитости.

Он – Наполеон преступного мира, Ватсон. Он – организатор половины всех преступлений и почти всех, остающихся нераскрытыми в нашем большом городе. Он – гений, философ, абстрактный мыслитель. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук, в центре своей паутины, но эта паутина расходится тысячами нитей, и он отлично чувствует содрогание каждой из них. Сам он мало, что делает. Он только составляет планы. Но агенты у него многочисленны и превосходно организованы. Если нужно совершить какое-нибудь преступление – скажем, выкрасть бумагу, ограбить дом, удалить с дороги человека, – стоит только сообщить профессору, и он организует и устроит все дело. Агента могут поймать. В таком подозрений. Такова была организация, до существования которой я дошел путем логических выводов, и я употребил всю свою энергию, чтобы обнаружить и сломить ее.

Но профессор был окружен, словно стеной, такими хитросплетениями, что, несмотря на все мои усилия, оказалось невозможным добыть какие-либо улики, которые могли бы довести его до суда.

Вы знаете мои силы, Ватсон, однако через три месяца я должен был сознаться, что встретил, наконец, соперника, не уступавшего мне в умственном отношении. Восхищение его искусством заглушало во мне ужас перед его преступлениями. Но, наконец, он сделал промах – маленький, очень маленький промах, но которого нельзя было скрыть, тем более, что я так внимательно следил за ним. Я воспользовался случаем и, исходя из этой точки, опутал его сетью, которая теперь готова накрыть всю шайку. Через три дня, то есть в будущий понедельник, все будет кончено, и профессор с главными членами шайки очутится в руках полиции. Тогда начнется самый крупный криминальный процесс нашего века, разъяснится более сорока таинственных преступлений и все члены шайки будут повешены. Но один неловкий шаг, – и они могут ускользнуть у нас из рук даже в последнюю минуту.

Если бы мне удалось сделать все без ведома профессора Мориарти, дело кончилось бы отлично, но его трудно провести. Он видел каждый шаг, который я предпринимал против него. Несколько раз он пытался ускользнуть от меня, но я каждый раз выслеживал его. Знаете, друг мой, если бы написать подробный отчет об этой молчаливой борьбе, описание наносимых и отпарированных ударов составило бы одну из самых блестящих страниц истории сыска. Никогда еще мне не приходилось подниматься на такую высоту, и никогда еще противник не наступал на меня так сильно. Он наносил сильные удары, а я еще более сильные. Сегодня утром были сделаны последние шаги, и через три дня все должно быть кончено. Я сидел у себя в комнате, думал об этом деле, как вдруг отворилась дверь. Передо мной стоял профессор Мориарти.

Нервы у меня достаточно крепкие, Ватсон, но, должен признаться, я вздрогнул, увидев перед собой человека, который так занимал мои мысли. Наружность его хорошо знакома мне. Он очень высок и худ, у него выпуклый белый лоб, глубоко запавшие глаза. Его выбритое, бледное, аскетическое лицо сохраняет еще в себе что-то профессорское. Спина у него сутоловатая от постоянных занятий, голова выступает вперед и как-то странно покачивается из стороны в сторону, точно у пресмыкающегося. Он с любопытством смотрел на меня из-под своих тяжелых век.

– У вас лоб менее развит, чем я ожидал, – наконец проговорил он. – Опасная привычка держать в кармане халата заряженный револьвер.

Дело в том, что при появлении профессора я сразу понял, какая опасность угрожает мне. Единственным спасением для него было заставить меня умолкнуть навеки. В одно мгновение я переложил револьвер из ящика в карман и ощупывал его через халат. При его замечании я вынул револьвер из кармана и положил его с взведенным курком на стол. Мориарти продолжал смотреть на меня, подмигивая и улыбаясь, но что-то в его взгляде заставило меня радоваться, что револьвер у меня под рукой.

– Вы, по-видимому, не знаете меня, – сказал он.

– Напротив, – ответил я. – Кажется, вам должно быть совершенно ясно, что знаю. Садитесь, пожалуйста, я могу уделить вам пять минут в случае, если вы желаете сказать что-нибудь.

– Все, что я хочу сказать, уже промелькнуло у вас в уме, – сказал он.

– Как, вероятно, и мой ответ, – ответил я.

– Итак, вы стоите на своем?

– Непоколебимо.

Он опустил руку в карман, а я взял со стола револьвер. Однако он вынул только записную книжку, в которой было отмечено несколько чисел.

– Вы перешли мне дорогу 4 января, – сказал он. – 23 января вы обеспокоили меня; в середине февраля вы серьезно помешали мне; в конце марта, тридцатого, совершенно расстроили мои планы; а теперь, в конце апреля, благодаря вашим постоянным преследованиям мне положительно грозит потеря свободы. Положение становится невозможным.

– Вы желаете сделать какое-нибудь предложение? – спросил я.

– Бросьте это дело, мистер Холмс, – сказал он, покачивая головой из стороны в сторону, – знаете, лучше бросьте.

– После понедельника, – сказал я.

– Ну-ну, – сказал он. – Я уверен, что человек такого ума, как вы, должен видеть, что существует только один исход этого дела. Вам нужно бросить его. Для меня было умственным наслаждением видеть, как вы возились с этим делом, и поэтому я совершенно искренне говорю, что был бы очень огорчен, если бы мне пришлось прибегнуть к крайним мерам. Вы улыбаетесь, сэр, но уверяю вас, что это правда.

– Опасность – спутница моего ремесла, – заметил я.

– Это не опасность, а неминуемая гибель, – сказал он. – Вы стоите на дороге не одного человека, а целой могучей организации, всего значения которой вы, при всем своем уме, не могли достаточно оценить. Вы должны сойти с дороги, мистер Холмс, или вас растопчут.

– Боюсь, что удовольствие, вызываемое этим разговором, не может заставить меня пренебречь важными делами, призывающими меня в другое место, – сказал я, вставая с места.

Он также встал и молча смотрел на меня, печально покачивая головой.

– Ну, что же делать? – наконец сказал он. – Очень жаль, но я сделал все, что мог. Я знаю весь ход вашей игры. Вы не можете ничего сделать до понедельника. Это поединок между вами и мной, мистер Холмс. Вы надеетесь посадить меня на скамью подсудимых. Говорю вам, я никогда не буду сидеть на скамье подсудимых. Вы надеетесь одолеть меня. Говорю вам, что это никогда не удастся вам. Если вы достаточно умны, чтобы погубить меня, будьте уверены, что и я, в свою очередь, могу погубить вас.

– Вы наговорили мне много комплиментов, мистер Мориарти, – возразил я. – Позвольте мне ответить вам одним: если бы я мог быть уверен, что исполнится первое ваше предположение, то, ради общественного блага, с радостью согласился бы на второе.

– Могу вам обещать исполнение последнего, – с насмешкой проговорил он, повернулся ко мне своей сутуловатой спиной и, несколько раз оглянувшись на меня, вышел из комнаты.

Таково было мое странное свидание с профессором Мориарти. Сознаюсь, что оно произвело на меня очень неприятное впечатление. Его мягкая точная манера выражать свои мысли производит впечатление искренности, чего не может вызвать простая угроза. Конечно, вы скажете: «Отчего же не принять полицейских мер?» Но дело в том, что удар будет нанесен его агентами. У меня есть уже доказательства, что это так будет.

– На вас уже было устроено нападение?

– Дорогой мой Ватсон, профессор Мориарти не из тех людей, что любят дремать. Около полудня я пошел по делу на Оксфорд-стрит. В ту минуту, как я завернул за угол, на меня налетел, как стрела, парный экипаж. Я вскочил на тротуар и спасся таким образом от опасности быть раздавленным насмерть. Экипаж мгновенно скрылся из виду. После того я пошел по тротуару, и на улице Вир с крыши одного из домов упал кирпич и разбился вдребезги у моих ног. Я позвал полицию, и мы осмотрели местность. На крыше были сложены кирпичи для ремонта, и полицейские хотели уверить меня, что кирпич сбросило ветром. Я, понятно, знал лучше, в чем дело, но не мог ничего доказать. После этого я взял кеб и поехал на квартиру к брату, где и провел день. Сейчас, по дороге к вам, на меня напал какой-то негодяй с дубиной. Я сбил его с ног, и полиция забрала его. Но могу с полной уверенностью сказать вам, что никогда не будет установлено какой бы то ни было связи между джентльменом, о передние зубы которого я разбил себе руку, и бывшим преподавателем математики, который, вероятно, решает задачи за десять миль отсюда. Теперь, Ватсон, вы, конечно, не удивляетесь, что, войдя к вам, я прежде всего запер ставни и вынужден был просить у вас разрешения выйти из вашего дома менее заметным ходом, чем парадная дверь.

Часто мне приходилось восхищаться храбростью моего друга, но никогда больше, чем теперь, когда он спокойно рассказывал о всех происшествиях этого ужасного дня.

– Вы проведете ночь у меня? – спросил я.

– Нет, друг мой, я оказался бы опасным гостем. У меня уже составлены планы, и все будет хорошо. Дело продвинулось уже настолько, что может идти и без моей помощи; арест может быть произведен и без меня, хотя мое присутствие будет необходимо для показании. Очевидно, что для меня лучше всего уехать на несколько дней, пока полиция получит возможность действовать свободно. Поэтому мне было бы очень приятно, если бы вы поехали со мной на континент.

– Теперь практики немного, – сказал я, – и у меня есть сосед, который согласится заменить меня. Охотно поеду с вами.

– И можете отправиться завтра утром?

– Если нужно.

– Да, очень нужно. Вот вам инструкция, милый Ватсон, и прошу следовать ей буквально, так как вы вместе со мною будете вести игру против самого умного мошенника и самого могущественного синдиката преступников в Европе. Слушайте внимательно! Вы отправите сегодня же свой багаж с доверенным лицом на вокзал Виктория. Утром пошлите лакея за экипажем, но велите ему не брать ни первого, ни второго кеба из тех, которые он встретит. Вы сядете в третий экипаж и поедете на Стрэнд к Лоутерскому пассажу, передав кучеру адрес на клочке бумаги и предупредив его, чтобы он не бросал адреса. Приготовьте заранее плату и, проехав к пассажу, немедленно выскакивайте из кеба и пробегите через пассаж так, чтобы в четверть десятого быть на другом его конце. За углом вас будет ожидать карета. На козлах будет сидеть человек в большом черном плаще с воротником, обшитым красным кантом. Он довезет вас до станции как раз к отходу континентального экспресса.

– Где я встречусь с вами?

– На вокзале. Нам оставлено второе купе первого класса.

– Так, значит, мы встретимся в вагоне?

– Да.

Напрасно я уговаривал Холмса переночевать у меня. Я ясно видел, что он боится навлечь неприятности на приютивший его дом. Наскоро повторив мне инструкцию, он встал и вышел со мною в сад, перелез через забор на Мортимер-стрит, свистнул кеб и уехал.

Утром я в точности исполнил указания Холмса. Извозчик был нанят со всеми предосторожностями так, чтобы не мог оказаться одним из подстерегавших нас, и после завтрака я сейчас же поехал к Лоутерскому пассажу. Быстро пробежав через пассаж, я нашел ожидавшую меня карету с сидевшим на козлах человеком большого роста в темном плаще. Как только я прыгнул в экипаж, он стегнул по лошади, и мы помчались к вокзалу Виктория. Прибыв на место и выпустив меня, он поворотил лошадей и быстро отъехал, даже не взглянув в мою сторону.