home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА 5

Девятнадцать, двадцать, тридцать, сорок, даже пятьдесят, поиски мои напрасны, завершаться не хотят

Девятнадцать девушек и один принц. Ах да! И вдобавок еще одна наследница, которая с любопытством наблюдает за тем, как эти бледные беловолосые эфемерные создания в светлых легких одеяниях невесомо порхают по парку и щебечут. То есть общаются.

Изящные, хрупкие цессяночки неторопливо прохаживаются по открытой местности в пределах видимости дворца. Стараются не покидать пространства, ограниченного невысокой изгородью из густой поросли кустиков. Грациозно огибают декоративные клумбы, засаженные низенькими растениями, усыпанными мелкими яркими цветочками. Легко перепрыгивают через узенькие ручейки, обложенные небольшими камушками. Смеются, оправляя воздушные юбки, которыми играет вездесущий ветер, гуляющий по равнине. Стайками кружат около Атиуса, пытаясь обратить внимание на себя.

В отличие от них, я не гуляю. Сижу на мягких подушках, устилающих массивную каменную скамью. Расслабляюсь, положив ноги на удобную подставочку. Наслаждаюсь полутенью, потому что надо мной натянут навес, защищающий от прямых лучей медленно ползущего к горизонту Бокуса. И жду.

Кого? Очередную соискательницу на роль жены, которую Атиус соизволит отправить ко мне на собеседование. У нас двухэтапный отбор получается. Сначала принц определяет, насколько девушка ему приятна, а потом я с ней беседую и решаю, оставить потенциальную избранницу в претендентках или же ей отказать.

Кстати, последним не злоупотребляю. Чем больше девушек будет в наличии, тем дольше будет длиться процедура выбора. То есть принятие окончательного решения затянется не на один день, и свадьба состоится не так скоро, как планировалось.

Улыбаюсь, откидываясь на мягкую спинку скамьи и подставляя лицо теплому порывистому ветру. С наслаждением вдыхаю непривычные, но приятные травяные ароматы. Прислушиваюсь к низкому гулу, который рождается высоко в небе, когда сталкиваются воздушные потоки… Можно сказать, я счастлива.

Почему? Да потому что Атиус больше не настаивает на немедленном исполнении танца и даже не возражает против моего участия в выборе невесты. А его отец, едва настало утро и я вышла к нему для разговора, заявил, что вчера проявил бестактность, не прислушавшись к моим словам. Долго вещал о том, что, расстроенный поступком сына, не задумался о моих желаниях и потребностях. В итоге великодушно объявил, что свадьба состоится тогда, когда я буду к этому готова.

Подозрительная уступчивость? Да. Но только на первый взгляд. Счастливая случайность? Нет. Закономерный итог, который в очередной раз меня убедил: все происходящее есть результат тщательно спланированных и продуманных действий. И я до сих пор ощущаю огромное моральное удовлетворение от того, что у меня получилось, и я добилась нужного мне результата.

Как же умно я поступила, не начав спорить с Атиусом и его отцом! Я даже претензий не стала предъявлять относительно расположения апартаментов, особенностей интерьера, отсутствия прислуги и моих компаньонок в комнатах. Просто молча закрыла дверь, сказав, что хочу отдохнуть и побыть одна. Дала ему возможность два часа до ужина наслаждаться победой, а потом…

— Я буду есть на своей половине, — категорично заявила, когда оказалась в светлом, лаконично оформленном помещении, где стол накрыт с расчетом, что сидеть мы будем рядом.

— Дейлина? — удивился Атиус, поднимаясь мне навстречу. — Что случилось?

— Отсутствие элементарной благодарности случилось, — сердито заявила я, опуская сидящего на моей ладони шигузути на столешницу и принимаясь переставлять блюда и посуду.

— Объясни, — потребовал принц.

Мешать он мне не стал, лишь нахмурился, наблюдая за моими действиями. Когда я взялась за спинку стула и потащила к себе, цессянин дернулся, не то желая помочь, не то пытаясь остановить. Но все же отступил, когда поймал мой гневный взгляд и услышал предупреждающее шипение малыша, приподнявшегося на лапки.

— Я считаю ваше поведение демонстрацией крайней степени неуважения ко мне, — холодно отчеканила, когда наконец закончила перестановку и села. — Я спасла вас от родительского наказания, несомненно ожидающего вас за своевольно сделанное мне на церемонии предложение. Пусть и спонтанно, но действительно испытывая к вам некоторую симпатию, я показала вашему отцу, что ваш поступок не кажется мне ужасным. Хотя на самом деле считаю совершенно иначе. Поверьте, я безумно возмущена тем, что получила предложение быть всего лишь фавориткой, хотя могла стать именно женой! Но ради вашего благополучия я отодвинула свои чувства на второй план и скрыла их. А что получила в итоге? Нежелание пойти навстречу даже в самом элементарном!

Задохнувшись от возмущения, которое на самом деле было не наигранным, я принялась кромсать вилкой розовый паштет. Атиус же, сраженный моей тирадой, по-прежнему сидел молча и неподвижно, даже за приборы не взялся. Однако долго молчать я не собиралась.

— Если вы сейчас так со мной поступаете, что будет, когда мы окажемся связанными навсегда? Вы так и будете мной помыкать? Неужели так трудно понять, что я не бездумная послушная кукла, которой можно распоряжаться и управлять так, как вам заблагорассудится? Принимая решения единолично, интересуясь ее мнением лишь для того, чтобы переубедить и навязать свое!

Последовала новая порция молчания. Тишину в столовой нарушал лишь малыш шигузути, которому не было никакого дела до наших пререканий, и потому он с завидным аппетитом уминал уже второй крошечный рулетик с неведомой мне начинкой.

Принц оправдываться не спешил, видимо, понимая, что я права. А может, просто обдумывал, что именно ему теперь делать и как исправлять ситуацию. Он ведь однозначно почувствовал, что возможность спровоцировать у меня влечение стремительно приближается к нулю. Я же отступать и облегчать ему решение задачи не собиралась.

— На Рооотоне мне казалось, что вы готовы сделать все, чтобы, несмотря на жуткий для меня статус, я не чувствовала себя ущемленной. На крейсере моя вера в это пошатнулась, когда вы начали проявлять излишнюю настойчивость и эгоистичность. Теперь же я окончательно убедилась, что обо мне вы думаете в последнюю очередь. Поэтому заявляю прямо и прошу на меня не обижаться: танцевать с вами я не буду. Возможно, я не имею права вам отказывать, раз приняла статус фаворитки. Но ведь я сделала это не добровольно, а вынужденно. Мне не оставили выбора, и это может служить основанием для расторжения принятых обязательств. Скрывать этот факт от гостей на свадьбе я не стану и потребую признать недействительным данное вам согласие. Уверена, правящие династии большинства планет империи, особенно из вновь присоединившихся, поддержат мою просьбу, даже если она не укладывается в рамки закона, и встанут на мою защиту. Все узнают, что у меня нет к вам чувств, а это означает, что моим мужем и императором может быть кто-то другой. Последствия скандала, который разразится, вам вряд ли понравятся. И вашему отцу тоже.

Последнего могла и не говорить. И без того бледный Атиус совершенно потерял лицо. Даже его губы стали белыми и глаза выцвели, хоть они и ранее имели не самую яркую окраску. Реакция понятная — принц определенно опасается гнева отца, и, по всей видимости, есть для этого основания. Значит, наш с ним разговор он афишировать не станет, постарается действовать, не привлекая короля. Тем не менее я продолжала, ограждая себя от возможных проблем:

— Наверное, это глупо, говорить вам о своем решении в открытую, проще было бы дождаться церемонии и сделать так, как задумала. Но у меня есть две веские причины поступить иначе. Первая — я не имею права допускать подобного скандала. Вы, как будущий правитель, должны это понимать даже лучше меня. Он не пойдет на пользу империи. Может привести к войне и разрушить все связи, которые с таким трудом удалось создать. Вторая — родители меня воспитывали, прививая не только чувство долга и ответственности перед империей, но и понятия благородства и порядочности. Я не хочу публично оскорблять вас отказом, да еще и раскрывать его причины, тем самым вас унижая. Очень надеюсь, что вы найдете иное решение, которое устроит нас обоих.

Я замолкла и приступила к ужину. Понимала, прежде чем делать следующий ход, нужно дождаться хоть какой-то ответной реакции, чтобы определиться с направлением и не ошибиться.

— Ты категорически настаиваешь на аннулировании статуса фаворитки? — наконец заговорил Атиус. Медленно, мрачно, тщательно взвешивая и продумывая каждое слово. — Или все же готова к диалогу, и твои слова я могу рассматривать как предупреждение, а не ультиматум?

В его голосе мне почудилась угроза. Пока еще едва заметная, еле-еле уловимая, на грани восприятия. Но которая определенно станет реальной, если я буду на альбиноса давить. Загнанный в угол, он может забыть не только об учтивости, но и о своем страхе перед отцом. А если эта парочка объединится, что будет? Вдруг им власть над империей нужна до такой степени, что мое упрямство заставит их действовать жестко, нарушая этические нормы? Могут ведь, например, запереть меня во дворце, объяснить мое отсутствие каким-нибудь благовидным предлогом, объявить, что свадьба откладывается, и избавиться от гостей. А потом ждать, давить на меня и искать способ вынудить станцевать с Атиусом без свидетелей. После этого мне уже ничего не останется, кроме как повторить свадебный танец при всех на официальной церемонии. Брр… Жуткая перспектива.

— Я просто хочу, чтобы вы меня услышали и поняли. — Отвечать мне пришлось тихо и грустно, чтобы дать цессянину возможность утвердиться во мнении, что я всего лишь обижена на него за некрасивый поступок. — Ведь нет никакой гарантии, что другие претенденты на пост императора не будут преследовать корыстных целей… Атиус! Я хочу видеть в вас защитника и друга, к которому буду испытывать симпатию и уважение, а не самодура и тирана, готового на все, лишь бы получить желаемое. Вы ведь не такой, верно?

И то, что я пошла ему навстречу, и мольба в моих словах и во взгляде — все это обезоружило противника. Цессянин снова растерялся. Моргнул, кивнул, выдавил тихо «не такой» и схватился за столовые приборы. Сразу в ход их не пустил — несколько секунд сидел неподвижно, уставившись в тарелку, на которой лежали давно уже остывшие мягкие сине-зеленые пластинки, покрытые слоем фиолетового соуса. Наконец принялся за трапезу.

Я и на этот раз предпочла взять тайм-аут. К тому же рулетики оказались невероятно вкусными, не зря они так понравились шигузути. Правда, вторую порцию он доедал медленно, делая перерывы и с усилием глотая, но останавливаться и бросать вкусняшку не желал. Следуя его примеру, я съела те, что достались мне, запила соком и налила несколько капель в маленькое блюдце. Малыш, с сожалением посмотрев на совсем крошечный кусочек, который никак не хотел в него влезать, все же с ним расстался, подполз к тарелочке и принялся лениво слизывать оранжевую жидкость маленьким язычком.

— Обещаешь, что отец не узнает о том, что у тебя нет ко мне влечения? — неожиданно прорезался голос у моего сотрапезника.

— Если бы я хотела вас подставить, он бы уже был в курсе. — Я пожала плечами и сменила блюдо.

— Спасибо, — вздохнул Атиус. — Я не буду больше на тебя давить. Прости, сам не понимаю, что на меня нашло. Заигрался, видимо.

Я лишь брови удивленно подняла. Игра? Чужие судьбы, будущее империи, моя жизнь, его собственная семья — все это для цессянина всего лишь игра? Впрочем, пусть так. Поиграем.

— Атиус, — мило ему улыбнулась, создавая атмосферу доверия, — а почему, раз ваш отец отправил вас жениться, вы предложили мне стать фавориткой? Вот только не нужно меня убеждать, что проблема в вашем страстном желании иметь детей с расовыми способностями! Я не настолько глупа, чтобы поверить, что приказ отца вы нарушили исключительно из личного эгоизма.

Альбинос даже жевать перестал, настолько вопрос оказался провокационным. Впрочем, вкупе с остальным сработал.

— Я скажу, только… Только если ты обещаешь это ни с кем не обсуждать. Особенно с моим отцом. — Атиус с тревогой ждал моего ответа и, лишь когда я кивнула, признался: — Это была идея моей мамы. Она убедила меня, что я могу, в первую очередь, предложить тебе статус фаворитки, а если ты откажешься, тогда уже сделать второе предложение — стать женой.

Улыбка с моих губ исчезла. Подобного заявления я никак не ожидала.

— За что же она меня так не любит? — потрясенно выдохнула, не в силах понять ее логики. Или же это банальная ревность к сыну? То есть к тому, что какая-то женщина будет для него важнее матери? Но ведь если не я, так другая невеста… В чем разница? Все равно когда-нибудь принц женится.

— Почему сразу — не любит? — Атиус поморщился. — Просто она считает, что сохранить за нашей династической линией власть над Цессом важнее, чем несколько лет управлять империей. Отец к этому относится иначе и видит первостепенное значение в получении права на императорство, соответственно готов пожертвовать способностями наследников.

— Вы на стороне матери?

— Разумеется, — с заметным раздражением, которое было определенно направлено на короля, подтвердил принц. — Мой отец родился в семье промышленника. Торговца, который не имел никаких родственных связей с правящей династией. Да, у них обоих способности к регенерации весьма высоки, но при этом напрочь отсутствует аристократичность, а амбиции зашкаливают. Власть над Цессом отец получил только благодаря браку с мамой. А еще тому, что ее брат, который должен был наследовать трон после моего деда, погиб. Если мои дети не получат способностей, то королевскую династию возглавит его сын — мой двоюродный брат.

Откровенно. Малоприятно, ведь моя роль в их семейных разборках весьма незавидна, но хотя бы честно. Понятно, что Атиус пытается угодить и матери и отцу, а откровенничает со мной исключительно потому, что понимает — для него это единственная возможность расположить меня к себе и продолжить формирование привязки. Да, может, империя ему и не нужна, если дети пострадают. Но если я буду фавориткой, а жена цессянкой, то этого не произойдет. Значит, и отказываться от попыток меня удержать принц не будет. Тут ведь еще и амбиции короля Цесса учитывать нужно.

Вывод? То есть программа действий? Атиуса держать в заблуждении относительно моей лояльности. Пусть считает, что я снова ему уступила. С его мамой наладить контакт. Пригодится. Хорошо бы фаворитку короля разговорить, наверняка она тоже многое знает. Король… Вот тут проблема. Потому что Атиус напрягся, когда я напомнила, что свадьба будет не так скоро, как запланировано, и об этом родителю нужно сказать.

— За ночь я подберу аргументы, которые не вызовут подозрений, — все же пообещал он в итоге. — Завтра с ним поговорю.

Ладно. Завтра так завтра. Спорить я не собиралась. Но и сидеть сложа руки тоже. Именно поэтому, едва вернулась в свои комнаты, первым делом схватилась за вильюрер, чтобы проверить планнер. Открыла запросы и радостно ахнула — дядя все же не выдержал и до его прихода осталось…


…двадцать минут! Разумеется, если я соглашусь и визит одобрю. Что я немедленно и сделала, а все оставшееся время устраивала в лифе шигузути. Он от обжорства стал таким ленивым, что никак не желал цепляться коготками и то и дело норовил выпасть.

— Вот уж не думал, что ты эту гадость с Рооотона прихватишь. Да еще и на себе таскать будешь.

Дядюшка, опустившийся в кресло, закинул ногу на ногу и презрительно скривился, рассматривая висящий черный хвостик. Малышу почему-то нравилось, когда тот оставался снаружи, и он нервничал, если я его убирала.

— Надеешься с его помощью удержать на расстоянии Атиуса?

Предположение дядя сделал правильное, вот только ошибся в причине и следствии. Впрочем, это не помешало ему произнести в привычной презрительной манере:

— Надо будет цессянину плетку подарить. Мне она уже не понадобится. А ему пригодится, раз мои советы ты игнорируешь.

— Не думаю, что он оценит подобную щедрость. — Я все же нашла в себе силы ответить спокойно и не дерзить. — У него иные подходы.

— Ну-ну… — скептически хмыкнул дядюшка. — Видел я его «подходы» на церемонии, когда тебе плохо стало! Если бы не Лурита, он бы до тебя даже дотронуться не смог.

— Это ничего не значит. — Я безразлично пожала плечами и, вспомнив о том, что дядя невольно может проговориться об отсутствии между мной и принцем личных отношений, поспешила убедить родственника в обратном: — Мы с ним прекрасно ладим, когда остаемся наедине.

— Ладите? — с непередаваемо заинтересованной интонацией протянул дядя. Зеленые глаза испытующе впились в мое лицо, а на губах появилась неприятная ухмылка. — До постели еще не дошло?

— Это только вы такой скорый, что, объявив девушку фавориткой, сразу к этому перешли.

— Можно подумать, Лурита была против… — Мой собеседник обреченно поднял взгляд к потолку. — С другой стороны, а что еще с вами делать? Разве от женщин какой-то иной толк есть? Для чего вас природа создала? Удовлетворять физиологические потребности. Доставлять эстетическое удовольствие. Рожать детей. В твоем случае — служить гарантом получения императорского титула. Все.

— И нет никакой разницы в том, становится она при этом женой или остается любовницей. То есть фавориткой, — язвительно добавила я.

— Как это нет разницы? — опешил дядя. — Очень даже есть. Статусность много значит. Опять же в твоем случае было верхом идиотизма соглашаться на предложение цессянина. Мне кажется, он блефовал. Женился бы без разговоров, кабы ты отказалась становиться фавориткой. Впрочем, — он снова скривился, наглядно демонстрируя, что думает о моих умственных способностях, — это твой выбор. Сама решила. У тебя была возможность предложение отклонить.

Решив не нарываться на скандал, я не стала напоминать дяде о том, что он сам давил на меня, упрекая в моей никчемности и в том, что при отсутствии способностей рассчитывать мне не на что и никому я не нужна. Тем самым вынудил на этот шаг. Конечно, с поправкой на то, что планировалось именно замужество. Впрочем, насколько я помню, на церемонии его в большей степени возмущал не сам факт фаворитства, а возможный отказ от меня принца после того, как тот станет императором и появится новая наследница.

— Лурита тоже решила сама? — осторожно подвела к тому, что меня интересовало несколько больше.

— Разумеется! — фыркнул дядюшка. — Церемония этого… цветкодарения подразумевает получение согласия от девушки.

— Но вы могли сделать ей другое предложение! — Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Стать женой? — Зеленые брови изумленно поползли вверх. — Зачем мне это? Лурита хороша как партнерша. Пожалуй, даже чересчур хороша… — Дядя поморщился, запустив пятерню в волосы. — Но я к ней ничего не испытываю, кроме обычного желания. А ее социальное положение не настолько меня привлекает, чтобы я пожертвовал ради этого возможностью более выгодного брака.

Я ловила каждое слово. Вот оно! Ведь так близко признание! И даже не удержалась, подтолкнула:

— И кто же та счастливица, которой предназначено стать вашей женой?

Наверное, все же напрасно поторопила. Потому что дядя, открывший было рот, вдруг замолчал, посмотрел на меня изучающе и захохотал:

— С чего ты решила, что я начну посвящать тебя в свои планы? Впрочем… — Его веселость пропала столь же быстро, как и возникла. Во взгляде вновь появилась внимательная настороженность, хотя он и произнес беспечно: — Это не секрет. Твоя родственница. Лаария.

Поначалу я даже не поняла, о ком дядя говорит. И лишь потом сообразила: внучка двоюродного дедушки по маминой линии. Дядя, видимо, решил укрепить свое положение политическим союзом.

У моего иперианского прадеда, Фориата, было шестеро сыновей. Мой дедушка, Зиан, был четвертым. Он и получил статус императора, когда женился на бабушке Цафи. Его старший брат, первый в роду, так и не успел стать правителем Ипера — погиб вместе со вторым братом и самым младшим во время очередной военной операции. Ни у кого из них не осталось потомков. У третьего дедушкиного брата есть сын, который и является сейчас правителем Ипера, получив трон после смерти Фориата. Впрочем, у нынешнего короля из детей одна только Лаария. Так что если сыновей не появится, право правления перейдет к дяде Джаграсу — как сыну четвертого брата и соответственно следующему наследнику по мужской линии в королевской родословной. Есть еще один мальчик — сын пятого дедушкиного брата, но, пока живы другие мужчины в семье, он находится в статусе ненаследного принца.

Вспомнив еще одну подробность, я ахнула:

— Но Лаария еще совсем ребенок! Ей едва десять лет исполнилось!

— Вот и замечательно, что девочка ни к кому не привязана, — прищурился потенциальный король. — А мне некуда торопиться. Ближайшие год-два придется провести на Цессе. Должен же я контролировать, как принц выполняет обязательства по отношению к своей фаворитке.

— Вряд ли у вас будет такая возможность, — посетовала я и, скрывая возмущение, опустила глаза в пол, мысленно мстительно потирая руки. — Свадьба и танец назначены королем Цесса на послезавтра. Вы, как я полагаю, сразу после церемонии отправитесь на Ипер.

— Почему он мне ничего не сказал?

Возмущение в голосе дяди зашкалило, но я даже не попыталась его снизить. Лишь развела руками:

— А я откуда знаю? Спросите у него сами.

Дядя вскочил и даже пару шагов к двери сделал, но замер, словно что-то вспомнил. Помедлил и повернулся ко мне, чтобы поинтересоваться:

— Так возраст моей будущей невесты — это единственное, что тебя смущает?

Вопрос был задан не просто так. Поза у дядюшки напряженная, взгляд внимательный… У меня сразу возникло подозрение, что это как-то связано с моей провокацией перед высадкой, когда я сказала, что он много о себе мнит. И вообще! Не просто же так дядя к этой теме вернулся, хотя и разговор наш уже о другом шел, и сам он уходить собрался.

— Смущает, — уверенно ответила. — Она не только моя родственница, но и ваша.

Облегчение, которое мой собеседник не сумел скрыть, доказало — не в этом дело. У дяди даже настроение поднялось, словно он убедился в беспочвенности своих опасений: я не знаю того, что он не желал афишировать. Дядюшка качнулся на мысках сапог и снизошел до объяснения:

— Достаточно далекая родственница для того, чтобы влечение ко мне у нее все же возникло.

— А если не к вам возникнет, а к другому? — спросила я, ощущая беспокойство от того, что никак не могу догадаться, что же скрывает дядя.

— Свое пятнадцатилетие она проведет со мной. Думаю, этого будет достаточно. Да и в дальнейшем рядом с ней буду только я.

— И вы уверены, что ее отец даст на это согласие? Лишит дочку выбора?

— А вот это уже мои проблемы, — предупреждающе понизились интонации. — Не лезь не в свое дело.

— Но хотя бы Луриту вы отпустите? — не сдавалась я. — Она же вам не нужна! И вообще, узнав о ее влечении к вам, вы говорили, что не позволите ей испортить себе жизнь. А сами сделали ее… фавориткой! Разве это правильно?

— Много ты понимаешь в том, что правильно, а что нет! — встал в позу несносный субъект. — Лурита останется со мной! Я совершил ошибку, отпустив ее мать. И не собираюсь повторяться.

— Вы ее любили? — тихо ахнула я. Ведь подружка высказывала такое предположение, когда у нее влечение начало проявляться.

— Я? — изумился дядя. — Нет. Она — да. Висла на мне не хуже своей дочки. Оставить ее при себе как постоянную любовницу я не мог, ведь в то время институт фавориток в империи не был законным. Брать в жены компаньонку сестры тоже не собирался. Ничего не оставалось, кроме как дать ей желаемое, чтобы успокоилась и смогла найти себе другого жениха. А ты решила… О-о-о! Ох уж эти женщины! — страдальчески закатив глаза к потолку и всплеснув руками, он посетовал: — Мнят себя умнее мужчин, а по факту даже выводов правильных сделать не могут! А еще творят глупости и ломают жизнь себе и другим. Что ты с матерью, что ваши подружки — без разницы.

— И чем это мама сломала себе жизнь? — окончательно теряя контроль, бросила я с вызовом. — Она была счастлива с папой! И он тоже ее любил!

При упоминании моего отца в зеленых глазах сверкнула такая ненависть, что я невольно вспомнила признание Луриты о сорвавшемся с уст дядюшки имени. И первая мысль, которая пришла в голову, — что чувства дяди к маме вовсе не похожи на братские. Да, это противоречит не только здравому смыслу, но и нашей физиологии, однако… Как еще я могу это объяснить?

Расспросить рассвирепевшего родственника у меня не осталось возможности — он выскочил из моих покоев, словно за ним кто-то гнался. Вот только я вспомнила о тех намеках, которые Атиус делал на Рооотоне, и поэтому не слишком расстроилась неудаче. Не все еще потеряно, возможность докопаться до правды все равно остается. Главное, я знаю, в каком направлении вести раскопки!

В том, что это нужно сделать, не возникло ни малейших сомнений. Наверное, интуиция сработала, которая подсказывала — моя свобода в будущем во многом зависит от того, что происходило в прошлом.

Несмотря на неприятный осадок в душе, положительные стороны от разговора все же были налицо — не просто же так наутро король Цесса столь кардинально изменил свое мнение относительно срока свадьбы! И ощущение, что это заслуга вовсе не Атиуса, а именно дяди Джаграса, меня не покидало. Очень уж явно он проявил недовольство тем, что его персону проигнорировали. И политику империи относительно новых планет оба дяди вели в пользу Цесса…

Так что именно связывает цессянского короля и моего родственника? Может, они давние друзья? И именно эту дружбу дядя раньше не желал афишировать, потому что она могла быть расценена как предательство? Ведь Цесс находился в противостоянии и с Зоггом и с Ипером.

Атиус поморщился, когда я за завтраком намеренно воодушевленно изложила ему свои догадки. Разумеется, сделала я это максимально позитивно, показывая, что с пониманием отношусь к подобному сценарию.

— Я бы не стал называть другом того, кто действует исключительно с позиции личной выгоды. — Принц неохотно, но все же опроверг мое предположение. — Да, ты права, мой отец и твой дядя знакомы давно, но…

Цессянин замялся и замолчал, определенно не желая посвящать меня в нюансы взаимоотношений. Только если раньше я могла позволить себе отступить и выждать, то теперь терять время не желала. К тому же каким образом можно спровоцировать альбиноса на откровенность, я уже догадалась.

— Можете не стараться. — Я добавила в голос презрительных интонаций и передернула плечиком. — То, что дядя ничего не делает просто так, я и без вас знаю, а его заинтересованность в контактах с Цессом только слепой не заметит. Как и обратное, впрочем. Кстати… — перескочила с одной темы на другую, словно не считаю нужным развивать первую, — сейчас дядя настроен не слишком позитивно. Сказал, что был о вас лучшего мнения. Кажется, собирался побеседовать об этом с королем…

— Да, я в курсе их разговора. — Атиусу даже в голову не пришло отпираться или лукавить. — Он практически скандал отцу устроил насчет того, что планы меняются в одностороннем порядке. Ему хочется принимать во всем самое активное участие.

— Такой уж у него характер, — вздохнула я. — Он и меня последние два года воспитывал и контролировал в несколько более жесткой форме, нежели было необходимо. Вам именно это не понравилось, помните?

— Помню. И до сих пор понять не могу, почему ты ему позволяла с собой так обращаться.

— Потому что мама перед отлетом просила меня его слушаться. Он ведь ее…

Я замолкла, ведь эти воспоминания для меня слишком тяжелые, чтобы продолжать.

— Брат, — с легким оттенком пренебрежения хмыкнул принц.

— Да, брат, — со вздохом подтвердила я, а потом, задумавшись, тихо добавила: — Несмотря ни на что.

Я-то сложный характер дяди имела в виду. И странную тягу к маме. А вот Атиус, похоже, понял меня несколько иначе.

— Так ты в курсе! Я думал, это тайна, — воскликнул он с облегчением. Даже напряженность, заставляющая его осторожно подбирать слова, чтобы не проговориться, исчезла.

— Семейная тайна, — приглушая голос, подтвердила я, маскируя свое изумление. — А вы как о ней узнали?

Все еще не понимая, о чем он, я сделала вид необычайно осведомленный.

— Отец рассказал, когда я на Рооотон за тобой собирался. Он вообще очень тщательно собирал информацию обо всем, происходящем в империи, вот и это тоже выяснил… Дейлина, скажи, неужели ни у кого ни разу не возникло подозрений, что Джаграс не родной сын Цафи и Зиана? Ведь в межрасовых браках не рождаются дети с расовыми способностями. Никогда. У твоей мамы их нет, ни у одного ребенка в других смешанных семьях нет, а у него, единственного, есть.

Не родной? Приемный?! Ох… У меня в голове все встало на свои места. Ведь это действительно многое объясняет. Многое? Да оно все объясняет! И ненормальную на первый взгляд тягу к сестре, которую дядя тщательно маскировал под заботу. И ненависть к моему отцу, который женился на его любимой женщине. И ужасное обращение со мной, ведь я — наглядное напоминание о сопернике. В моем облике нет ничего иперианского, лишь черты рооотонцев…

— Мама говорила, что это счастливая случайность. — Я все же ответила на вопрос, потому что не хотела вызывать подозрений у Атиуса. — Все полагали, что это связано с тем, что он потомок имперской династии и к тому же мужчина, то есть его способности более высокие, чем у остальных, вот они и не исчезли.

На самом деле спорное объяснение, с учетом всех имеющихся фактов. Теперь я это понимала, а вот раньше… Раньше у меня ни тени сомнения не возникло. Маме я верила безоговорочно. Она, похоже, тоже не знала правды, иначе бы вела себя с Джаграсом иначе. По какой причине бабушка Цафи и дедушка Зиан от нее это скрыли? Сложный вопрос. Возможно, когда-нибудь я попаду на Зогг и это выясню. Почему не на Ипер? Да потому, что дедушки уже нет в живых, а бабушка после его смерти вернулась туда, где родилась и провела детство. Она наверняка тосковала по океану, и ей было незачем оставаться без своего любимого в лесах и горах Ипера.

Передо мной же сейчас стояла куда более сложная дилемма: при следующей встрече с «дядей» высказать ему все, что думаю о его отношении ко мне и о том, как он выполняет просьбу мамы обо мне заботиться, раскрыв свою осведомленность, или же промолчать, сделав вид, что мне по-прежнему ничего не известно.

Выбрала второе. Мне подобное разоблачение ничего не даст, а проблем может наделать. Не зря же Джаграс страхуется и планирует жениться на Лаарии! Значит, опасается, что открывшаяся правда лишит его права стать королем. Как бы не спровоцировала моя осведомленность еще одну «страховку», которая будет стоить жизни единственному ненаследному принцу королевской династии Ипера. Зная беспринципный и амбициозный характер дядюшки, можно и этого опасаться.

Зато теперь мне стало понятно, на каком поводке он оказался у цессян, когда король Дэйль Монт узнал столь тщательно скрываемую тайну. Похоже, Джаграса шантажировали, поэтому он и вел вместе с дядей Ютом политику, удобную для Цесса и исключающую расширение империи. Получается, Атиус мне врал, когда говорил о неожиданности приглашения вступить в состав Объединенных территорий и жениться на мне? Не думаю. Его вряд ли посвящали во все детали.

А сейчас он необычайно доволен, что ему не пришлось прикладывать усилий для изменения срока свадьбы. И к отбору невест принц подошел со всей ответственностью, которая в первую очередь направлена на мое одобрение.

Наблюдая за тем, как торопливо отделилась от других и приближается ко мне одна из цессяночек, я снимаю ноги с подставки и опускаю на гравий дорожки. Сажусь ровнее и с улыбкой встречаю потенциальную спасительницу. Вдруг Атиус влюбится именно в нее до такой степени, что все же откажется от меня?


— Тридцать разных платьев — это обязательный минимум, который положен любой девушке, принадлежащей к королевской династии. Их количество не зависит от того, кем она является: женой, фавориткой или дочерью короля или принца. Число нарядов может быть большим в том случае, когда дополнительные шьются как специальные, для какого-либо торжества или официальной встречи. Платья неприлично надевать повторно, если на церемонии присутствует хотя бы один гость, который их уже видел однажды. При этом всегда подбирается цветовая гамма, гармонирующая с костюмом мужчины, особенно для платьев парных, то есть жены и фаворитки. В этом случае фасоны будут разные, но с перекликающимися элементами.

Чинно сложив руки на коленях, альбиносочка вдумчиво и прилежно излагает мне основные моменты, связанные со спецификой женского гардероба. Я же внимательно слушаю и киваю, словно подтверждаю известную мне информацию. На самом деле именно это я слышу впервые, ведь каждой из претенденток задаю разные вопросы. Зато теперь не хуже самих цессян разбираюсь в особенностях их дворцового этикета, негласных правилах и даже в последних сплетнях.

— Отлично, — хвалю девушку, — об этом вы прекрасно осведомлены. Теперь мне хотелось бы услышать вашу позицию относительно внутрисемейных отношений жены и фаворитки.

Об этом я спрашиваю всех. Мне ведь нужно узнать истинное положение дел, а в этом вопросе девушки могут лукавить. Значит, верить можно только тому, что большинство опишет одинаково. Хотя и в этом случае есть вероятность ошибки, если принять во внимание желание претенденток мне понравиться.

— Разумеется, как жена, я всегда готова буду уступить фаворитке. И очень надеюсь на дружеское, спокойное взаимодействие: совместное решение вопросов, обсуждение проблем, достижение компромиссов… — вдохновенно принимается убеждать меня цессяночка.

Ясно. Она не первая, которая пытается льстить и заискивать. Хотя были и другие ответы. Те, которые куда более ловко маскировали истинное мнение. Лишь одна девушка, как мне показалось, сказала то, что думала на самом деле:

— Желания жены на первом месте для ее мужа. Мнение фаворитки учитывается, вне всяких сомнений, тем не менее с большей вероятностью мужчина примет окончательное решение в ее пользу, только если оно совпадет или будет одобрено супругой. Однако я готова признать, что в вашем случае приоритеты можно и нужно изменить. Правда, с ограничениями по времени действия. То есть до тех пор, пока у императора не родится дочь, которая получит статус новой наследницы.

Взрослая позиция. Умная. Хоть и неприятная.

Впрочем, я ведь не ради собственного удовольствия отбор устраиваю. Кстати, эта девушка, по имени Уграна, показалась мне старше всех не только по поведению, но и по внешности. И именно ее я одобрила и отметила как подходящую кандидатку в списке, который мне перебросили на вильюрер.

В компанию к ней пришлось взять и других. Недалекую в суждениях, но при этом безумно красивую, стройную альбиносочку. Жизнерадостную милашку, которая нервно хихикала, была необычайно разговорчива и готова выболтать мне всю подноготную королевской семьи. Скромную, спокойную, рассудительную молоденькую девчушку обычной для цессянок внешности. Еще одну, тоже не самую примечательную, которая отвечала очень коротко и не сказала ничего лишнего, зато я видела, каким долгим взглядом Атиус ее провожал, когда она шла ко мне…

— Покажешь результат? — отвлекает меня от столь важного занятия мужской голос.

Рука принца, присевшего рядом, застывает чуть приподнятой в ожидании. Я же, вручив ему технику, внимательно наблюдаю за реакцией.

Пробежав глазами по именам, Атиус задумывается.

— Мало? Или вас кто-то из них все же не устраивает? — решаю наконец спросить. Не нравятся мне столь долгие размышления.

— Я не понимаю, почему ты взяла ее?

Увидев имя, на которое указывает длинный палец, я удивляюсь:

— А что с ней не так? Хорошая девушка. Умная. Или вы предпочтете глупышку, которая будет беспрекословно вам подчиняться?

— Я думал, такая жена для меня в большей степени тебя устроит. Ты же сама опасалась, что окажешься на вторых ролях и без прав. Уграна, насколько мне известно, в этом вопросе категорична и не примет равноправия.

— Тогда зачем вы отправили ее ко мне? — испытующе смотрю на своего собеседника.

— Для сравнения. — Он даже не думает смущаться. — Не хотел, чтобы у тебя складывалось ложное впечатление, что все и всегда бывает идеально. И я дал тебе возможность предпочесть других, которые желают и могут быть более уступчивыми… Может, ты ее вычеркнешь?

— Давайте оставим, — подумав, я все же ему отказываю. — Если будет конкуренция, они все лучше себя проявят. А Уграна хотя бы честно и открыто высказывает свое мнение… Кстати, у меня большие сомнения в том, что уступки, о которых сейчас с такой готовностью говорят другие девушки, это не просто слова, которые ничего не будут значить после того, как свадебная церемония завершится и уже ничего нельзя будет изменить.

— Не веришь, — вздыхает Атиус.

Он смотрит на наручный коммуникатор, показывающий время, задумывается, словно что-то высчитывает, и неожиданно поднимается на ноги. Одергивает бледно-сиреневый пиджак, украшенный контрастной темной вышивкой, и приказывает:

— Идем!

— Куда? — предусмотрительно интересуюсь.

Принц лишь улыбается многозначительно и молча протягивает мне руку, предлагая на нее опереться. Он пользуется тем, что малыш глубоко зарылся в одежду, прячась от света, — даже яркий искусственный ему все же легче переносить, чем естественный.

Помощь Атиуса приходится принять, чтобы не вызывать лишних подозрений. Оправить юбку, надеть затемняющие очки, накинуть на плечи газовую шаль, опять же из соображений защиты от ультрафиолета, которым щедро заливает планету Бокус. Цессянам-то без разницы, для них регенерация — самая лучшая защита, а для моей беленькой кожи это опасно.

Вот в таком виде, под руку с цессянином, я и иду, прислушиваясь к непривычному хрусту гравия на дорожке. На Рооотоне подобный тоже имеется, в гротах, но он лежит плотно, и звук от него совсем иной.

За несколько минут мы доходим до парадного входа во дворец, где в нетерпении мнутся претендентки. Те, которые беседовали со мной, ждут решения своего будущего с возбуждением в глазах и перешептываются. Остальные, которых забраковал сам Атиус, понимая, что для них перспектив нет, стоят молча и угрюмо.

Тем не менее мой спутник весьма учтиво и деликатно благодарит всех за потраченное время, за доставленное удовольствие приятного общения и даже обещает, что они немедленно по возвращении в отведенные им покои узнают о результатах, которые появятся в их вильюрерах.

Запомнил он, кого я выбрала, что ли… Или скопировал данные? Второе, вернее всего. Наверняка успел сенсора передачи данных коснуться.

Поднявшись по ступеням широкой каменной лестницы, я с облегчением прохожу через услужливо раскрытые охраной двери в холл дворца и снимаю очки. Здесь светло, конечно, но это совсем иной свет, спокойный, не слепящий, а к бликующим поверхностям я уже привыкла. В некоторой степени они мне даже начали нравиться.

А вот мое отражение в зеркалах мне совсем не нравится. На фоне бледно-зеленого платья, которое меня фактически обязали надеть утром, темные волосы становятся броскими — их теперь нечему оттенять. Из-за этого я кажусь себе лишней в этом царстве света, и у меня создается ощущение, что сам дворец старается сделать минимальными последствия моего пребывания. По крайней мере, светильники при моем приближении вспыхивают ярче, чтобы хоть как-то компенсировать тот мрак, который я с собой несу. В общем, есть в моем присутствии здесь какая-то неправильность…

— Все правильно, — диссонансом моим мыслям звучит голос Атиуса, правда, имеет в виду он совсем иное. — На что я рассчитывал, когда пытался убедить тебя словами? Нужно было сразу показать.

— Что показать? — настораживаюсь я, когда он собственноручно открывает совсем маленькую, неприметную дверь в стене одного из коридоров, за которой отнюдь не так светло. Скажем прямо, совсем не светло. Мрак полнейший. Но какой приятный! Вот уж не думала, что буду по нему так скучать.

Жаль, долго наслаждаться знакомыми ощущениями «слепоты» не удается. Атиус быстро включает подсветку, совсем слабую, напольную, которой тем не менее хватает, чтобы увидеть, куда именно мы пришли.

Небольшое помещение, заставленное старой мебелью, пустыми рамами, какими-то коробками, тюками…

— Что это? — Я изумленно рассматриваю вещи, которые кто-то когда-то забыл вынести из дворца. А может, просто поленился.

— Обычный хламовник. Кладовка. — Атиус пожимает плечами, пробирается к одной стене и отодвигает в сторону полотно, свисающее откуда-то сверху. — Иди сюда, — зовет, приглушая голос, после того как заглядывает в маленькое светлое отверстие.

Похоже, мы за кем-то подсматривать будем.

Несколько секунд я все же медлю, не решаясь к нему присоединиться. Во-первых, оказываться в опасной близости от альбиноса мне не хочется. Да, я по-прежнему не чувствую к нему симпатии, но риск все равно остается. Одно дело касания рук или то, что он меня нес, когда я без сознания была, — это практически безопасно, и совсем иное, если ему сейчас придет в голову воспользоваться ситуацией и меня приобнять. А я прекрасно помню, что имеются у мужчины физиологические потребности…

Во-вторых, меня учили, что у каждого империанина есть право на тайну личной жизни, и вот такие «наблюдения» — это крайне неэтичный поступок. За который можно и наказание схлопотать, если тот, за кем следишь, не давал тебе права на это.

— Нам не нужно разрешение, не волнуйся, — словно прочитав мои мысли, торопит принц. — Это не частные покои, а главная гостиная. Она считается общественным местом. Мы с моей старшей сестрой, будучи детьми, здесь часто прятались и наблюдали, как нас ищут.

Мое любопытство вкупе с притихшей щепетильностью все же побеждают. Заглянув в маленькое смотровое окошечко (а здесь их действительно несколько), я вижу сидящую на толстом ворсистом ковре светловолосую женщину в бежевом платье, которая занимается с маленькой беленькой малышкой полугода от роду. Улыбается, протягивая ей игрушки, помогает сесть, когда та заваливается на пол, берет на руки и успокаивает, если девчушка хнычет. Рядом с ними расположилась еще одна альбиносочка в платье бирюзового цвета. Опираясь на высокий удобный подспинник, она просматривает информацию на вильюрере.

Первая — жена короля. Вторая — его фаворитка. А девочка…

— Моя младшая сестра, дочка Родизы, — шепотом объясняет Атиус. — Как видишь, жена и фаворитка прекрасно ладят.

Вижу. Это трудно не заметить. Орлея возится с девочкой так, словно это ее собственная дочь, а фаворитка, отыскав нечто занимательное среди иллюстраций, которые рассматривает, показывает изображение королеве. Обе женщины смеются, перебрасываются краткими фразами и возвращаются к прежним занятиям.

— До свадьбы отец не имел привязки к Родизе. Да и мама, насколько я знаю, не была для него смыслом всей жизни. Все это пришло позже. И семейное счастье тоже, — продолжает убеждать меня цессянин. — У нас с тобой ситуация мало чем отличается. Все зависит от того, как именно намерены себя вести те, кто будет взаимодействовать. Если изначально они готовы идти на компромисс и принимать друг друга на равных, так и будет. Это невозможно регулировать законами или запретами.

Ответить ему я не успеваю.

— А где Атиус? — раздается приглушенный, но вполне различимый женский голос. — Все еще выгуливает девочек?

— Видимо, так, — отвечает ей чуть более высокий, звонкий.

Вновь приникнув к окошку, я вижу, как Родиза заглядывает в планнер и откладывает его в сторону. Опускается с сиденья на пол, оказываясь рядом с Орлеей, спускает с плеча платье, освобождая грудь, и забирает дочку из рук королевы.

— Полагаешь, наследница со всей ответственностью подошла к вопросу выбора или все же пытается выиграть время, затягивая процесс? — продолжает разговор та, наблюдая за кормлением и поглаживая светлые волосы вцепившейся в маму девчушки.

— Затягивает, — веско, со знанием дела отвечает Родиза. — Дэйль сказал, что у нее к Атиусу уже есть влечение, значит, девчонка, скорее всего, мечтает о танце с ним без жены. Наверняка жалеет, что согласилась на статус фаворитки, она же не в наших традициях воспитана.

— Будет давить на мальчика, — расстроенно вздыхает Орлея. — Неужели она такая же, как ее прабабка?! Сначала та до такой степени влюбила в себя моего тогда еще будущего мужа, что он ради нее готов был на что угодно! На Зогг за ней полетел, хотя мой отец и просил его этого не делать. Даже жениться на этой вертихвостке собирался, несмотря на то, что это лишило бы его возможности стать королем Цесса. А Лила его отвергла! Мало того, отказалась помочь ему избавиться от навязчивой тяги к ней, обрекла на долгие годы мучений и обвинила в домогательстве![2] Неслыханно! Нашего Дэйля, такого искреннего, деликатного!.. — Королева даже задыхается от возмущения и смахивает слезы, выступившие на глазах. — Еще и ипериане насмехались и унижали, пока он был в плену. А теперь ее правнучка будет изводить моего сына! Говорила я, не нужно связываться с этой семейкой! Но у мужчин свои планы. Родиза, за что мне такое наказание?!

— Это политика… — в тон ей сетует королевская фаворитка.

Атиус не дает мне дослушать разговор. Схватив за локоть, тянет в сторону, торопливо задергивая штору. Он уже на словах родительницы начал проявлять беспокойство, а теперь совсем разнервничался.

— Это ложь! — возмущаюсь я вовсе не бесцеремонному обращению, а тому, что услышала от его матери. — Такого не может быть! Лила не могла…

— Тише, Дейлина, тише!

Принц успокаивает меня, оттаскивая подальше от стены, голоса за которой теперь слышны лишь как невнятный гул. Наконец, когда мы оказываемся у двери, отпускает и, уперев ладони в покрытие, замирает напротив. В тесном пространстве меж его рук мне не слишком комфортно. Но как изменить положение, если любая попытка вырваться приведет к тому, что он меня банально обнимет?

К счастью, цессянин переходить к активным действиям не намерен. А может, просто видит доблестного пограничника, который, деловито высунув наружу мордочку и одну лапку, внимательно следит за происходящим. Потому Атиус не позволяет мне сбежать, по всей видимости намереваясь нивелировать впечатление от услышанного. Ведь он определенно не на этот эффект рассчитывал, когда привел меня сюда.

— Дейлина, мне жаль, что ты это услышала, — торопливо шепчет. — Понимаю, насколько для тебя шокирующе…

— Это неправда! — шиплю тихо в ответ, не желая прислушиваться к его доводам. — Да, мама не рассказывала мне подробности о жизни прабабушки, но я знаю точно — Лила была порядочной и честной девушкой. Она рисковала жизнью и ради своей любви осталась жить на чужой планете. Которую, кстати, именно цессяне пытались сначала захватить, а потом и завоевать. Разве не так?

— Так, — миролюбиво соглашается Атиус и тут же вновь переходит к давлению: — Но при чем тут война между Зоггом и Цессом? Мы же о личных отношениях моего отца и твоей прабабушки говорим. Ты сама посуди, раз тебе не рассказали всего — значит было что скрывать…

Я задыхаюсь от очередной волны возмущения, а принц немедленно извиняется:

— Прости. Не важно это. Для меня все, что было между нашими родственниками, не имеет значения. И если уж мой отец простил Лилу, забыв о нанесенном оскорблении, то уж я тем более не собираюсь переносить на тебя эту обиду. Прошлое пусть останется в прошлом. Наше будущее зависит только от нас.

И от мстительности твоей мамы! Которая, определенно в отместку своей сопернице, убедила тебя сделать меня, наследницу, всего лишь фавориткой. Девочкой для удовольствий, на вторых ролях! Как бы красиво ни смотрелась ваша тройственная семья, какими бы идеальными ни выглядели отношения — для меня они неприемлемы. И согласилась я только потому, что на тот момент это был мой единственный шанс избавиться от опеки дяди и вырваться на свободу. А это значит…

Это значит, что ни одну из тех мыслей, что рождались в моей голове, я Атиусу не открыла. Закрыла глаза, прижалась затылком к прохладной стене и ровно дышала, утихомиривая бушующие в душе эмоции.

Негромкий голос цессянина раздался не сразу. Наверняка он понял, что мне нужно время прийти в себя. И даже на шаг отступил, убрав руки.

— Дейлина?..

— Вы правы. — Я нахожу в себе силы улыбнуться и сделать вид, что приняла его позицию. А потом и вовсе меняю тему, чтобы больше к ней не возвращаться: — Сколько времени осталось до представления?


Сорок минут. Казалось бы, всего ничего. Однако за это время я успеваю так много!

Успокоиться окончательно. Отослать из комнат прислугу, которой тут даже больше чем нужно, просто в первый день в расстроенных чувствах я не успела этого заметить. Обменяться новостями и впечатлениями о претендентках с дожидающейся меня Файолой. Переодеться с ее помощью в свежее белоснежное платье. Принять решение завтра ультимативно заявить Атиусу, что не собираюсь ходить в этих бледных одеждах, и потребовать, чтобы портные все же учитывали мой вкус и делали наряды хоть немного ярче, раз уж меня вежливо, но настоятельно попросили не носить черные платья, чтобы не пугать ими местных обитателей. Пожурить припоздавшую, чуть встрепанную и раскрасневшуюся, но чрезвычайно довольную Луриту. Полюбоваться новой прической, которую она соорудила за считаные мгновения. Примерить и выбрать украшения, отдав предпочтение ожерелью с черными капельками ротонита. Пусть хоть они гармонируют с моими темными волосами, глазами и хвостиком шигузути, который по-прежнему выразительно висит на фоне светлого атласного корсажа. Впрочем, наверное, правильнее сказать не выразительно, а провокационно. Потому что все, кто меня встречает — в коридоре, на лестнице, в церемониальном зале, — в первую очередь обращают внимание и находят глазами именно этот необычный аксессуар.

Не знаю, рассказал ли Атиус о моем грозном охраннике, но цессяне ведут себя со мной предупредительно вежливо и держат дистанцию. А может, причина в ином — в том, кем именно я являюсь. Ведь гости с других планет демонстрируют не меньшее почтение и деликатность. Притом что к моему беловолосому спутнику той же степени уважения с их стороны я не замечаю. И это тоже объяснимо — сейчас он всего лишь принц, который лишь в будущем имеет возможность стать императором. Правда, практически стопроцентную возможность.

Увы, но надежды на наличие у фаворитки права освободиться от своего любовника не оправдались. Мои компаньонки, пока я занималась отбором невест, времени даром не теряли. Лурита в очередной раз вымотала Джаграса и фыркнула, что он не способен ее нормально удовлетворить. На что тот в сердцах язвительно бросил: «Какое счастье, что ты не можешь от меня отказаться», подтвердив прерогативу мужчины решать вопрос, быть или не быть девушке фавориткой после свадьбы. Файола весьма продуктивно вела допрос местного населения и выяснила, что моя угроза Атиусу — отказаться танцевать — для Цесса настоящий нонсенс и скандал. Лишь сам любовник имеет право отказаться от той, которая приняла подаренный им цветок. Сделать он это может официально задолго до свадебного танца с невестой (даже если ее еще и в помине нет), и перед танцем, и после него. Возможен также неофициальный отказ, когда мужчина танцует с избранницей в отсутствие фаворитки, не предупредив ту, что собирается жениться. Для него в этом нет ограничений.

В общем, я в очередной раз убедилась в справедливости слов моей мамы, которая, когда папа настаивал на своем, мотивируя тем, что он лучше знает, как правильно поступать, потрясенно закатывала глаза и стенала: «Этот мир создавался мужчинами и для мужчин!»

У папы на этот счет было совсем иное мнение, и с мамой он не соглашался: «Мужчина живет для того, чтобы оберегать свою женщину, заботиться о ней и об ее удовольствии. И если он стремится именно к этой цели, разве важен путь, который был выбран?»

«Важен! Потому что мужчина заботится о женщине так, как хочет он, а не как этого желает она!» — восклицала мама.

«Мужчина всегда пойдет навстречу и учтет мнение женщины, если оно не навредит ей самой», — мягко парировал папа.

Спорить с ним было бесполезно. К тому же стоило папе маму обнять, как вся ее решимость завоевать право единолично принимать решения и действовать, не получая его одобрения, стремительно угасала. Она его любила. И с радостью принимала все, что он готов был для нее сделать. А делал он ох как немало…

— Уверен, тебе понравится развлечение. Оно уникально. Нигде, кроме Цесса, ты такого не увидишь. — Голос Атиуса нарушает пусть и грустное, но все же обретенное мной душевное равновесие.

Вздрагиваю от неожиданности, сообразив: я настолько углубилась в воспоминания, что не заметила, как начался обещанный праздник. По главному церемониальному залу, который больше похож на огромную городскую площадь и даже располагается под открытым небом, перекатываются разноцветные живые волны. Девушки-цессянки, с головой закутанные в наряды из легких тканей, сидя на корточках, медитативно раскачиваются в ритме едва слышных гулких ударов.

Там… Тум… Там-тум… Тум-там… Тум-да-да-там…

Темп медленно ускоряется. Звук становится громче, отчетливей. Стремительно темнеющее небо покрывается мерцающими точками-звездами, а фигуры зрителей, расположившихся на ступенчатой конструкции, растворяются в темноте. Центральная часть площади остается расцвеченной и светлой — светится ткань, из которой сшиты наряды танцовщиц. Она флюоресцирует, тускнеет и вспыхивает снова, подчиняясь ритмичным звукам.

Дам… Та-дам… Та-ду-ду-дам… Ду-рум-дум-дам…

Это не музыка ипериан — переливчатая, глубокая, струящаяся, словно водный поток. Здесь звук совсем иной. Первобытный, грубый, рваный. Пробуждающий что-то древнее, дремлющее глубоко в душе, начинающее ворочаться и сердито ворчать, будто сетующее на то, что его разбудили.

Девушки по-прежнему раскачиваются, однако теперь двигаются не только их тела, но и руки. Они порхают, взмывая ввысь. Медленно опускаются, оставляя за собой причудливые световые дорожки. Переплетаются, вспыхивая в местах соприкосновений радужными переливами.

Рум-дум… Ту-дам-дум… Ту-да-дум-рум-рум-рум…

Темп быстрый, острый, похожий на стук камней, осыпающихся с уступа. Он заставляет танцовщиц вновь изменить рисунок танца. Сначала одна изящная фигурка вскакивает на ноги, продолжая изгибаться, подобно траве на ветру. Потом их оказывается две. Три… Еще немного, и все девушки приходят в движение.

Они не стоят на месте. Скользят между друг дружкой, увлекаемые безумным ритмом. Устремляются к центру площади, останавливаются, замирая в неподвижности, а оказавшись во власти очередного перестука, разбегаются разноцветными кольцевыми волнами. Теперь они медленно кружат на периферии, стараясь не привлекать к себе внимания, и служат лишь фоном для солистки-танцовщицы, которая осталась на открытом пространстве.

Ду-гамм-м… Ду-гамм-м… Ди-ди-ди-дамм-м…

Звук дробится, наполняется отголосками, эхом разносящимися над зрителями, завороженными зрелищем. Девушка, сбросив накидку с головы и удерживая ее в руках, перемещается по свободному участку. Ее босые ноги, по щиколотку скрытые длинной развевающейся юбкой, делают мелкие шаги, а я с изумлением не могу оторвать от цессянки взгляда, понимая, что она вовсе не альбиноска. Невысокая и не столь хрупкая, как другие белоснежные красавицы. С темными волосами, смуглой кожей и глазами, возможно, и светлее моих, но все равно…

— Лучшие танцовщицы — меланистки. — В голосе Атиуса, склонившегося к моему уху, слышны нотки пренебрежения. — Они отдаются танцу без раздумий и двигаются необычайно красиво. У других так не получается. Да и редко у кого встретишь столь непреодолимое желание танцевать. Разве только свадебный танец… Но он ведь завязан на физиологии. Это же совсем иное, верно?

Я, растерянно посмотрев на него, неуверенно киваю и вновь возвращаюсь взглядом к танцовщице. Для меня дико, о чем он говорит. Как это — нет желания? Да я уже давно готова последовать примеру девушки и соединиться с этим безудержным ритмом.

— Это обрядовый танец, — продолжает принц. — Полагают, что ему не меньше семи тысяч лет. Наши предки верили, что в этих движениях обретают связь с древними богами, которые сотворили первых цессян, а потом ушли. Они надеялись, что танец привлечет внимание создателей и те вернутся.

— Не вернулись? — заинтересовываюсь я.

— Нет, конечно. — Атиус снисходительно улыбается. — Их ведь и не было. Это же миф. В каждом новом поколении цессян тех, кто верит в создателей и готов разучивать сложные ритуальные движения, посвятив этому свою жизнь, становится все меньше.

Ну не знаю… Я бы с удовольствием это делала, хотя и не знаю ничего о богах. Просто ритм и танец так увлекают…

Ди-рам… Тум-дам… Ди-рам-рам-рам…

Звук то стихает, то нарастает, и девушка, покорная его модуляциям, плавно скользит, подпрыгивает, падает, поднимается…

Мне безумно хочется быть сейчас на ее месте. Я ловлю себя на том, что мое тело реагирует, отзываясь не только эмоционально. Оно покачивается в унисон с движениями других танцовщиц, которые по-прежнему остаются на периферии, словно не решаясь встать и обрести свободу.

И я не выдерживаю. Забыв обо всем, ничего не замечая вокруг, послушная лишь манящим ударам, отталкиваюсь от сиденья, чтобы спуститься по ступенькам. Радужный строй вскочивших на ноги девушек расступается и исчезает за спиной. Впереди лишь вибрирующий воздух, ночное небо, световые всполохи и прохлада рельефного покрытия под босыми ступнями.

Шаг танцовщицы мне навстречу. Протянутые руки, по ладоням которых я скольжу легким касанием пальцев. Задорная улыбка и приглашающий взгляд. «Верь только тому, что чувствуешь. Слушай лишь то, что внутри тебя», — шепчут ее губы.

Взмах рук. Круговорот движений. Легкость тела, обретающего невесомость. И звезды, ставшие такими близкими…

Ритмичный перестук смолкает, а в наступившей тишине я отчетливо слышу:

— Смелая малышка.

Замираю, пытаясь понять, что происходит. Взгляд ищет танцовщицу, а находит ступившего на освещенное пространство темноволосого мужчину, который останавливается напротив и с любопытством меня рассматривает. Обнаженный торс, свободного покроя светлые брюки на широком поясе, украшенном вышивкой. Короткая стрижка, заинтересованный взгляд карих глаз…

Я беззвучно ахаю, узнав в мужчине зоггианина. Неужели кто-то из них тоже прилетел на Цесс? Но ведь они никогда не покидают своей планеты! Не могут жить без океана. Невероятно…

Не успеваю прийти в себя, как ему отвечает еще один мужской голос:

— Забавная.

Оборачиваюсь и, готовая к неожиданностям, даже не слишком удивляюсь появлению мужчины знакомой внешности. Иперианин. Высокий, худощавый, в темно-синем военном комбинезоне. Изумрудные волосы заплетены в толстую длинную косу, перекинутую через плечо, и насмешливый, беспечный взгляд зеленых глаз, в глубине которых скрывается совсем иное — пристальное внимание и настороженность… адресованные не мне. Тому, кто явился первым.

— Ты тоже здесь? Однако! — изумляется зоггианин, обходя меня кругом и не выпуская из виду собеседника.

— Я думал, что не доведется нам больше общаться, ан нет. Не понимаю… — качает головой тот. Находит меня глазами и констатирует: — Она другая. Не твоя. Не моя. Но мы с ней. Вместе. Как так?

— Генетический дефект? — повисает в воздухе первое предположение.

— Или сбой информационно-полевой матрицы, — ему на смену приходит второе.

— Больше похоже на побочный эффект, которого мы не учли, — звучит третье, сказанное кем-то другим.

Мы синхронно разворачиваемся, и я задыхаюсь, не веря своим глазам. Папа?!

Невысокий, крепкого телосложения рооотонец, с такой милой ямочкой на подбородке, одетый в его любимый черный парадный мундир, до боли мне знакомый.

— Папа… — шепчу одними губами, не в силах пошевелиться.

Видимо, он меня слышит. Одаряет понимающей грустной улыбкой, но почему-то отрицательно качает головой.

— Я не он. Прости, — говорит так тихо, что наверняка только я его слышу. Смотрит на мужчин и обвиняюще громко восклицает: — А я все не могу понять, кто же мне мешает!

— По всему выходит, что ответ на вопрос, кто и кому мешает, тут спорный, — не соглашается с ним зоггианин.

— И неуместный, — добавляет иперианин. — Права равные, раз мы все здесь.

— Все здесь, а девочка, получается, ничья. И потому без способностей, — недовольно констатирует мой «отец».

— Ну и что с этим делать? — задумывается зоггианин. — Оставить как есть?

— Жалко малышку, — высказывается зеленоволосый. — Умная. Сильная. Не сдается, хотя оказалась в безвыходном положении. Такие, как она, достойны большего.

Мужчины замолкают, впиваясь в меня испытующими взглядами. Видимо, ждут от «достойной» подтверждения того, что она хочет этого самого большего.

— Простите, что стала для вас проблемой. Без способностей я жить привыкла, но все равно спасибо за заботу, — вежливо благодарю.

Не знаю, почему именно мне явились эти древние боги, которым поклонялись меланисты и в которых не верят альбиносы, но злоупотреблять их щедростью определенно не стоит. Однако можно воспользоваться тем, что они наверняка в курсе происходящего.

— Честно говоря, я бы с большим удовольствием узнала, кто виноват в смерти моих родителей. Вы знаете? Можете мне сказать?

— Это ты и без нас выяснишь. А вот способностями я бы на твоем месте не разбрасывался и от нашей благосклонности не отказывался, — нравоучительно выговаривает мне рооотонец и вновь обращается к своим спутникам: — Так что решим?

— Потенциал есть. Резерв фиксации высокий. Матрица… Матрица не измененная. Как у изначальных. Потому и удерживает нас всех, — перечисляет зоггианин. Приспустив веки, он водит руками в воздухе, словно что-то прощупывает. В итоге заявляет: — Можно попробовать.

— Предлагаешь интегрировать? — Изумрудные брови недоверчиво ползут вверх.

— А разве мы не к этому стремились? Да, в плане был иной способ, но… — Зоггианин выразительно замолкает.

— Согласен! — Иперианин хлопает рукой по его плечу. В зеленых глазах появляется лихорадочный блеск, а в интонациях возбуждение. — Не подведи меня, девочка!

Его тело теряет плотность и исчезает, словно некачественная голограмма.

— Любопытно будет посмотреть, что из этого выйдет, — удовлетворенно потирает руки зоггианин. — Надеюсь, ты справишься, малышка!

Он подпрыгивает, зависает в воздухе и осыпается тлеющими разноцветными искрами.

— Что мне нужно делать? — торопливо спрашиваю я у того единственного, кто остался рядом. А то ведь тоже исчезнет, и думай потом, как наказ выполнить.

— Ничего не нужно, — улыбается «папа». — Живи. Выбирай. Влюбляйся. Детишек расти. Тогда и мы получим, что хотим.

Легко ему говорить. Выбирай! Кого? Альбиноса, который делает все, чтобы я навсегда осталась его фавориткой? Брата Файолы, недвусмысленно мне намекнувшего, когда она нас знакомила, что он готов помочь разорвать отношения с Атиусом, если я обещаю, что выйду за него замуж? Леянина, по-прежнему не делающего никаких, даже минимальных попыток со мной сблизиться?

Вот только помогать мне определяться никто не собирается. Фигура собеседника превращается в плотную черную дымку, порывом ветра уносимую прочь и растворяющуюся в темноте. А на меня обрушивается:

Тум-дам! Дум-дам-дам-дам! Там-м-м…

Звук тает в завершающем аккорде. Световые всполохи, рожденные платьями танцовщиц, разлетаются в стороны. И только теперь я понимаю, что танец вовсе и не прекращался.

Тогда что это было? Транс? Галлюцинация? Фантазия, порожденная словами Атиуса? И ни с какими богами-создателями я не общалась?

Под гром аплодисментов я разворачиваюсь, чтобы вернуться на свое место, и с замиранием сердца вижу ожидающего меня цессянина. Атиус хмурится и ждет, когда же я соизволю к нему подойти. Осторожно берет под локоть, помогая подняться по ступенькам. А когда усаживает в кресло и опускается в соседнее, наклоняется ко мне.

— Я прошу тебя, Дейлина, больше так не делать.

— Вам не понравилось, как я двигалась?

— Мне не понравилось, что ты вышла танцевать одна. Да еще и этот обрядовый танец, тем самым поддержав идеи меланистов, полные предрассудков и домыслов. Это неприлично! Ни для моей фаворитки, ни для наследницы империи.

Вот как. Он недоволен! Ставит ограничения. А как же свобода выбора и лояльность к моим желаниям? И вообще…

— Меня учили, что наследница ко всем жителям империи должна относиться с уважением, как и император. Меланисты ведь теперь тоже империане, раз являются жителями Цесса. К тому же я сама прямой потомок меланистки. И волосы у меня темные. Вас это не смущает?

— При чем тут твоя внешность, Дейлина? Мне совершенно безразлично, блондинка ты или брюнетка. — Атиус морщится, невольно доказывая обратное. — Я же говорю об этикете. Допускаю, что как наследница ты можешь вести себя подобным образом, но фаворитке неприлично выставлять себя на всеобщее обозрение.

Не желая с ним спорить, я осматриваюсь, чтобы понять, кто еще принял сторону Атиуса. Вижу столь же явное неодобрение в глазах Орлей и Родизы. Замечаю вертикальную морщину, прорезавшую лоб короля, хоть он и не на меня смотрит, а на сцену, где продолжается шоу. Лансианочка завороженно следит за красивым зрелищем — ей до последствий произошедшего нет никакого дела. На лице экс-королевы Виона спокойное доброжелательное выражение. Такое же, разве что более задумчивое, — у леянина. Обеспокоенное — у семейной пары видийян. Дядя Джаграс занят Луритой. Или это она им занята. Кто же разберет, если они обнимаются? В глазах фаворитки брата Файолы недоумение, она, склонившись к уху любовника, что-то ему шепчет. Наверняка комментирует мой поступок. А вот сам Эстон, похоже, пребывает в веселом восхищении. Он мне подмигивает и отвешивает короткий поклон, спровоцировав негодование своей спутницы.

Атиус тоже замечает оказанный мне знак внимания. Тихо шипит сквозь зубы что-то не слишком приятное в адрес рогранина, бросает гневный взгляд на сидящую слева от меня Фай. А когда представление заканчивается, провожает нас к моим покоям и, едва мы оказываемся без свидетелей, не выдерживает.

— Файола Олир Шас! Я думал, мы с вами все прояснили и договорились! Вы не имели права раскрывать своему брату всех нюансов наших отношений с Дейлиной. Мое согласие видеть вас здесь в качестве компаньонки подразумевало наличие ограничений в распространении личной информации. Я могу понять и простить Дейлину, как женщину, которой хочется поделиться своими секретами хоть с кем-то. Но вы?! Как вы могли поступить столь неэтично?

— Я ничего не раскрывала, — холодно парирует рогранка.

— Тогда на каком основании Эстон Азир гив’Ор ведет себя столь вызывающе и провокационно?!

— Да на том, что будь вы настоящим любовником наследницы, разрыв отношений с вами освободит ее от развившегося влечения, ведь танца еще не было. Если же ваши отношения фиктивны и симпатии нет, то Дейлина по-прежнему остается свободной и у нее может возникнуть влечение к другому. А брат даже не спрашивал меня, какой из этих вариантов верный. Он в любом случае готов жениться на той, которую вы оскорбили! — не выдерживает и взрывается Файола, шагая к нему и фактически закрывая меня собой. — Это же уму непостижимо — сделать наследницу фавориткой!

— Для меня и моего мира это нормально. А теперь и для всей империи, — злится Атиус. — Ваш брат с готовностью принял эту форму отношений, взяв себе фаворитку. Так что ваш упрек и его намерения относительно наследницы возмутительны!

— Возмутительны ваши обвинения и домыслы! — Указательный палец девушки упирается в грудь цессянина, словно удерживая того на расстоянии. — Впрочем, чего еще ожидать от эгоиста, для которого на первом месте всегда были и будут лишь меркантильные интересы и который не думает ни о ком, кроме себя.

Ее слова порождают у альбиноса столько ярости, что он, забыв обо всем, перехватывает руку Файолы, отводит в сторону, стискивает зубы, пытаясь сдержаться… Но в итоге спохватывается, отпускает рогранку и стремительно вылетает из комнаты. Он даже о моем присутствии не вспомнил. И не попрощался.

— Ну ты даешь… — Я опускаюсь на диван и с трудом перевожу дыхание, не в силах найти объяснение тому, что сейчас видела.

— Ему полезно, — сердится Фай, принимаясь расхаживать по комнате, чтобы успокоиться. — Раз уж тебе нельзя настраивать его против себя, так хоть я нервы потреплю. Пусть не расслабляется и не думает, что все получит легко и просто. А то ведь взрослый мужик, а ума и самостоятельности решений — как у подростка.

— Ты узнала, сколько ему лет? — заинтересовываюсь я.

— Пятьдесят.

Рогранка садится напротив, расправляя сиреневую юбку. Одергивает корсаж, упирает локоть в подлокотник кресла и подпирает кулаком голову.

— Даже пятьдесят два, если уж быть точной.

— А его отцу? — продолжаю любопытствовать, ведь сама-то этого не выяснила.

— Двести сорок, — с готовностью сообщает подруга, доказывая, насколько удачно проводила разведку. — Говорят, кое-кто из первых альбиносов, появившихся на Цессе, чуть-чуть не дожил до пятисот лет. У них из-за быстрой регенерации организм обновляется, вот и удлиняется срок жизни. Поэтому король и не выглядит старым. Его жене двести три года, а фаворитке сто девяносто восемь. Можно считать, они почти ровесницы. Орлея вышла замуж за Монта, когда ей тридцать исполнилось. Это произошло за пятнадцать лет до основания империи.

— Фай, ты просто кладезь информации! — удивляюсь я. И сетую: — Несправедливо! Заносчивая, амбициозная раса, а имеет такие преимущества.

— Точно, — кивает Фай. — Меланисты куда более адекватные, а всего сто пятьдесят лет живут. В два раза меньше, чем мы, например. И на Цессе их уже почти не осталось, альбиносы постарались, размножились за их счет.

— Ты с кем-то из них познакомилась?

Файола отрицательно качает головой.

— Это Эстон мне рассказал. Во дворце меланистов нет. Разве что танцовщица, с которой ты… — Подруга, вспомнив мою выходку, спохватывается и аж подпрыгивает на месте. — Дейлина, что на тебя нашло? У меня чуть инфаркт не случился от шока.

— Понятия не имею. — Я улыбаюсь, не желая обсуждать то, в чем так и не разобралась. — Просто захотелось, и все. А что, было необычно?

— Было сногсшибательно! — вдохновляется рогранка. — Видела бы ты лица мужчин! Неудивительно, что Атиус так отреагировал. Долго ты собираешься терпеть это издевательство над собой? Может, пора уже действовать? — Она вновь неожиданно меняет тему и напоминает: — Эстон тебя поддержит.

— Знаю, спасибо.

Я нахожу повод для отказа, потому что не хочется мне, избавившись от одного озабоченного будущим императорством субъекта, попасть в зависимость от другого.

— Нельзя допускать скандала. Да и не критичная пока ситуация. Подождем.

— Не понимаю, чего ты собираешься ждать. А скандал… Подумаешь, скандал. Если правильно его разрулить, то и последствий значительных для империи не будет. — Файола пожимает плечами, но все же принимает мою позицию. — Ладно. Тебе видней… Ну и какое развлечение на завтра нам приготовили?

Она поднимается, чтобы забрать со стола планнер. Заглядывает в него и, изумленно подняв брови, сообщает:

— Катание на хинари… Это что за транспорт такой?

Я лишь развожу руками, потому как даже не представляю, что это может быть. А по факту… По факту оказывается, что хинари вовсе и не транспорт.

Изящное, грациозное животное, с идеально гладкой, словно покрытой воском коричневой шкурой, осторожно переступает тонкими длинными ножками, поводя тремя короткими остренькими ушками и косясь черными блестящими глазами на свою наездницу. А та, вцепившись в поводья, думает вовсе не о приятных минутах стремительного бега, которые ей так живописно расписывали перед поездкой, а о том, как бы не свалиться с этого живого средства передвижения. И совсем не обращает внимания ни на красоты цессянской степи, ни на других «счастливцев», согласившихся на экстремальную прогулку, ни на своего спутника, который едет рядом и ласково выговаривает:

— Шаса — самая послушная и чуткая хинари. Она отлично объезжена и не позволит тебе упасть.

Возможно, так и есть, но мне, непривычной к тому, что сиденье подо мной раскачивается, а земля где-то очень далеко внизу, спокойствия это не приносит.

Осваиваюсь я только тогда, когда стены города, за пределы которого мы выехали, превращаются в белесое пятно на далеком туманном горизонте. Бокус сегодня так и не появился, скрытый плотной облачной завесой — серой, давящей, превратившей яркий цессянский день в весьма умеренный по световому режиму и вполне приятный глазу. Я даже не стала очки надевать, хоть и прихватила с собой на всякий случай.

Шаса за время нашего с ней взаимодействия дважды пыталась ускорить шаг — очень уж ей хотелось доставить мне удовольствие. Или себе. Кто этих животных поймет? Однако я предусмотрительно натягивала повод, притормаживая ее порывы до тех пор, пока наконец не обрела уверенность. Даже по сторонам посматривать начала, заинтересовавшись своим окружением.

А оно и вправду достойно внимания. Шесть девушек-альбиносок — пять одобренных мной потенциальных невест и фаворитка Эстона с самым что ни на есть гордым видом восседают на своих хинари и с хорошо заметным превосходством посматривают на инопланетных гостей. Цессяне-охранники делают это менее явно, но ясно, что поездки на живом транспорте для них привычны. Атиус по-прежнему держится со мной рядом, бок о бок, можно сказать, старательно закрывая меня от взглядов рогранина. Файола едет с другой стороны и особого комфорта тоже не испытывает — сердится даже, когда теряет равновесие, забывая наклонять корпус, чтобы держаться в седле ровно. А вот Лала сидит уверенно, хоть и старается этого не демонстрировать. В отличие от нее, Диора уже вовсю резвится, гарцуя на своей почти черной хинари.

Неужели на их планетах им приходится перемещаться, используя что-то аналогичное? Видимо, так. И похоже, такой экзотикой обладают не только Ланс и Вион, но и Ле. Непринужденности и свободе движений Атиса, который едет рядом с лансианочкой, можно только позавидовать.

Проходит еще немного времени, и спокойная прогулка превращается в гонки на хинари — Диора спровоцировала амбициозных цессян, посетовав на медленный темп, который они выбрали. И слов Атиуса, пытающегося оправдаться заботой обо мне, слушать не стала. Фыркнула, подстегнула свою хинари и рванула в степную даль. Следом за ней умчались невесты, половина охранников и леянин.

— Я — пас! — посмотрев им вслед, заявляет Файола. — Знаете, какая самая удобная скорость передвижения? Вот такая! — Она туго натягивает повод, ее животное послушно останавливается и замирает.

Я, поскольку успела подругу обогнать, разворачиваюсь, чтобы к ней вернуться, не сообразив, что Атиус совсем рядом, а габариты хинари не позволят им разминуться. В итоге едва удерживаюсь в седле, когда Шаса, в попытке избежать столкновения, встает на задние ноги, высоко задирая передние. От неожиданности шигузути, который тоже решил насладиться красотами Цесса и вылез на мое плечо, там не удерживается. Я ахнуть не успеваю, а он уже где-то внизу, в желто-зеленой граве, которую топчут маленькие острые копытца.

Дальше… Дальше все происходит настолько стремительно, что я не в состоянии на это повлиять. Ум фиксирует происходящее, а вот тело за восприятием не поспевает.

Черная молния пронзает стебли растений в направлении единственного безопасного места — неподвижных ног хинари Файолы. С той же скоростью взбирается вверх, оказываясь на крупе животного, а оно, не ожидающее, что по нему кто-то будет бегать и впиваться в шкуру крошечными коготками, встает на дыбы. А потом и вовсе принимается прыгать, высоко вскидывая круп. От падения рогранку спасают страховочные фиксаторы и то, что она успевает приникнуть к шее животного и обхватить его руками. Малыш же долго не раздумывает. Сообразив, что удержаться будет сложно, оперативно взмывает в воздух, выбрав в качестве посадочной площадки ближайшую животину. Ею оказывается хинари Атиуса, которая, и без того ошарашенная поведением своей товарки, пугается появлению нового наездника ничуть не меньше. И прыгает едва ли не выше, да еще и забрасывая назад ноги. Шаса в испуге отшатывается, чтобы не попасть под удар. Ей это удается, а вот хинари Эстона отойти не успевает, острые копытца с силой впечатываются в ее бок, и она валится на землю, придавливая собой наездника. Шигузути в это время ухитряется оказаться на мне. Оперативно забирается по корсажу и ныряет в горловину выреза, не обращая внимания на бедлам, который творится вокруг.

Охранники, успевшие спрыгнуть со своих хинари, суетятся. Двое пытаются помочь упавшему рогранину, один ловит болтающийся повод хинари Файолы. Рогранка, зажмурившись, замерла, мертвой хваткой вцепившись в сбрую. Атиус старается вернуть себе контроль над животным, никак не желающим успокаиваться. Лала, за эти минуты присоединившаяся к нам, смотрит с тревогой, остановив свою хинари на безопасном расстоянии. Я же, в шоке от происходящего, глажу по шее Шасу, успокаивая и поощряя, — она, по сравнению с остальными, действительно оказалась самой послушной и смирной. А я — виноватой. Ведь причина всего — моя невнимательность.

— Вы здесь вовсе ни при чем. Виноват тот, кто устроил эту прогулку, не предусмотрев возможных экстремальных ситуаций и не проведя с вами ни нормального инструктажа, ни самой простой тренировочной поездки, — успокаивает меня Лала, когда я жалуюсь ей, за неимением никого другого. Файолу сняли с хинари, и она занята братом. Атиус сам спешился, теперь один охранник держит животных за уздечки, а все остальные хлопочут над Эстоном. Он, похоже, даже сознание потерял на несколько минут и только-только приходит в себя.

— Но ведь напугал животных мой питомец, а я несу за него ответственность, — вздыхаю я, наблюдая, как рогранина усаживают, ощупывают на предмет повреждений, расспрашивают, пытаясь выяснить, как он себя чувствует и нужна ли ему более серьезная помощь. Его хинари уже поставили на ноги и тоже осматривают, решая, сможет ли она сама вернуться в замок или нужно вызывать транспортник.

— Верно. И это замечательно, что вы ее с себя не снимаете, — соглашается вионка. — Ответственность — понятие очень важное для любого, кто должен в первую очередь думать о других и лишь затем о себе. И наличие этого чувства наглядно свидетельствует о порядочности… Помните, вы просили узнать о нападении на императорскую эскадру?

Она неожиданно меняет тему, и я впиваюсь в нее взглядом, боясь упустить хоть слово.

— Так вот, — продолжает Лала, — корабли лансиан действительно находились в той точке пространства и в то время, которые стали роковыми для ваших родителей. Именно поэтому их изначально и сочли теми, кто совершил нападение. Однако лансиане, получив сигнал бедствия, подошли к месту сражения уже после того, как все закончилось. А те, кто атаковал на самом деле, к этому моменту уже ушли в подпространство.

— Ясно, — киваю я, когда она замолкает. — Жаль, что осталось неизвестным, кто же совершил нападение.

— Вы невнимательно меня слушаете, наследница, — улыбаясь, поучительно выговаривает Лала. — Я говорила об ответственности. О том, что иногда для пользы дела приходится действовать в ущерб самому себе. Лансиане не стали доказывать свою непричастность, однако сделали все, чтобы выйти на след виновных.

Хотя я молчу, но мой умоляющий взгляд наверняка красноречивее слов.

— Милбарцы, — практически беззвучно открывает мне секрет экс-королева.

Секрет, который так много раскрывает и одновременно не раскрывает ничего.

Милбарцы — наемники, они выполнят любой заказ вне зависимости от его этичности. Лишь бы им за это заплатили. Так что заказчиком нападения мог быть кто угодно. И раз Лала не сказала мне, кто именно, значит, этого лансиане не узнали.

— Не пытались узнавать, потому что это должны выяснять другие, — наставительно корректирует мой вывод вионка. — Те, кому на самом деле нужно знать истину. Вам так не кажется?

Еще как кажется! Тем более что именно я и являюсь самым заинтересованным лицом. Следовательно, дальнейшее расследование предстоит организовать мне, раз уж моим дядям не пришло в голову этого сделать. А почему не пришло? Вариантов тут два. Первый — они сами причастны, потому и пытались сначала переложить вину на других, а потом прекратить расследование. Второй — заказчик, не желая разоблачения, вводил всех в заблуждение.

Что из всего этого является верным? Понятия не имею. Логические выводы тут не помогут. Нужны информаторы, союзники, единомышленники, причем более влиятельные и свободные в своих поступках, нежели мои компаньонки. А где их взять?

Идея приходит в голову быстро. Атис. Он же обещал помочь. Правда, я планировала использовать его предложение несколько иначе, но мне кажется, он и от такой формы взаимодействия не откажется.

Приняв решение, скольжу пальцем по гладкой поверхности датчика, прикрепленного к моему браслету. Однако экран коммуникатора остается пустым — никаких сообщений. В ответ я чувствую лишь легкую вибрацию, коснувшуюся кожи.

И все? Как я должна это понимать? Как подтверждение получения запроса или как вежливый намек, что обо мне помнят, но помогать не собираются?

Расстроенная, я вновь возвращаюсь к своему окружению. Лала, увидев, что я задумалась, тактично отъехала, оставляя меня наедине с моими мыслями. Атиус, хотя поглядывает в мою сторону, все же сосредоточен на пострадавших — хинари Эстона долго стоять не смогла и снова опустилась на траву. Роотонец если не сломал ногу, то ушиб получил сильный — ходить он тоже не может и морщится от боли, когда пытается встать. Файола на него сердится, не позволяя двигаться.

Не проходит и пяти минут, как ситуация меняется. Во-первых, становится понятно, что со стороны города к нам приближаются транспортники. Все же принц вызвал подмогу. Во-вторых, из степи возвращаются наши спутники.

Рядом с нами все они оказываются одновременно, и теперь меня окружает суета и неразбериха. Атиус объясняет положение дел Атису, одновременно отдавая приказы прибывшим, невесты возбужденно и испуганно ахают, громко обсуждая происшествие. Диора расспрашивает Лалу, цессяне суетятся, заводя на платформу хинари и устраивая на такой же, но чуть меньшей, Эстона… Голова кругом.

Я думала, что нас всех пересадят на транспортники и вернут в замок, однако же ошиблась. Привычные и надежные средства передвижения увезли только принца, Файолу и Эстона. Остальным предоставили возможность продолжать прогулку. Меня Атиус тоже предложил забрать, но не стал спорить, когда я отказалась. И даже улыбнулся с явным облегчением. О причинах я догадалась легко — чем дальше моя персона от Эстона, тем принцу спокойнее. А вот к Атису, похоже, никакой ревности он не испытывал, потому что именно ему доверил надзор за мной, гостями, невестами и руководство оставшейся в наличии охраной.

И теперь мы едем в обратном направлении, неторопливо из-за того, что я хоть и освоилась, но все же не рискую разгоняться. Первой снова не выдерживает Диора. Застонав, что с ума сойдет от скорости, с которой разве что туки[3] передвигаются, красноволосая девчушка в розовом эластичном костюме для скачек стремительно вырывается вперед. Ускоряет темп движения и Лала, которая понимает, что ответственность за меня теперь лежит на леянине, а присмотр за лансианочкой — ее забота. Следом за ними ускакали четверо охранников-цессян, которым Атис непререкаемым жестом приказал сопровождать женщин. Невесты и остальные безопасники остались рядом. Если, конечно, можно так назвать расстояние, при котором я лишь слышу их голоса, но сути разговора не воспринимаю. Ветер сильный, он все звуки подхватывает и уносит в бескрайнюю степь. А вот смысл вопроса леянина, с которым мы сейчас практически наедине, прекрасно понимаю.

— Тебе нужна моя помощь, Дей?

Интонации ровные, взгляд спокойный и внимательный, выражение лица невозмутимое… Его слова можно было бы расценить как заботу о настоящем моменте — окончательно освоиться на хинари, получить совет, с какой силой натягивать уздечку, еще какие-то мелочи, если бы не одно «но». Он обратился ко мне в неофициальной форме и назвал не полным именем, а кратким. Именно таким, каким я ему представилась на цессянском крейсере.

— Как вы меня узнали? — спрашиваю в легком замешательстве.

— Ты датчик активировала, и он начал передавать мне направление и расстояние до объекта, на котором закреплен.

Атис бросает короткий взгляд на свой коммуникатор, где высвечиваются цифры, близкие к нулю. Понятно. С таким «опознавательным знаком» трудно ошибиться. А я уж было подумала…

— Но я и без него знал, что это ты, — продолжает леянин, словно почувствовав мое разочарование.

— Вот как? — Растерянность сменяется любопытством, и я с нетерпением жду его объяснений.

— Поначалу сомневался, хотя твой голос на церемонии показался очень знакомым, да и имя наводило на определенные подозрения. А потом увидел твоего защитника, когда тебе плохо стало, и сомнения исчезли. Я ведь потом, когда остался один, долго недоумевал, что за черные крохотные шарики разбросаны по кровати. Анализ сделал на всякий случай. Сама понимаешь, трактовать результат в неправильном контексте было сложно, — объясняет Атис, доказывая, что детектив он превосходный. То есть для меня, с учетом моей цели, самый что ни на есть идеальный кандидат.

И все же я краснею, потому что следы жизнедеятельности шигузути — не самый приличный предмет обсуждения. А оставляет их малыш в самых непредсказуемых местах и совершенно нерегулярно. Сомневаюсь, что можно приучить его делать это как-то… упорядоченно.

А еще вспоминаю, что в каюте леянина я была не одна. И волна недовольства по отношению к цессянке, возникшая и угасшая в ту ночь, накатывает вновь, удивляя меня саму. Ведь нет у меня никаких моральных прав требовать единоличного внимания к моей персоне. Тогда почему при мысли о другой девушке в его кровати в душе что-то так гневно бурлит? Может, я просто возмущена тем, что его, как и меня, пытаются использовать?

— Так какая же помощь тебе нужна, Дей? — мягко спрашивает Атис.

Он определенно торопит меня с откровениями. И понять его легко — пусть и медленно мы движемся, но ведь путь не бесконечный, а общаться во дворце, не вызывая подозрений, мы уже не сможем.

Потому я и не раздумываю больше. Коротко, насколько возможно, излагаю факты, касающиеся гибели родителей, избегая своих личных выводов и предположений. Пусть он сам их сделает. А еще лучше — найдет доказательства, чтобы обвинения были не абстрактными домыслами, а неоспоримыми аргументами.

— Как я понимаю, ты не рассказала об этом принцу ли’Тону? — выслушав меня, спрашивает леянин. — Почему?

Логичный вопрос. Для всех, и для него в том числе, альбинос — мой любовник. В истинном смысле этого слова. Значит, я в первую очередь должна стремиться привлечь его к решению своих проблем, а не просить разобраться того, кто мне в общем-то ничем не обязан.

Но раскрывать Атису реалии наших отношений с цессянином я не хочу. Потому что… Потому что это не важно для расследования!

— Он заинтересованное лицо, — предлагаю самый нейтральный и правдоподобный вариант объяснения. — Его подход к разбирательству и поиску истины может оказаться субъективным. Или зависимым. А вам я доверяю.

Молчание в ответ, и я, оторвав наконец глаза от дороги и взглянув на леянина, вижу, как удивленно ползут вверх белые брови.

— Спасибо, — немедленно реагирует Атис, словно спохватывается. — Это более чем неожиданно, но ты права. Я сделаю все, что можно, и так, как нужно. Если у тебя появится новая информация, которая может помочь, снова активируй датчик, я найду способ с тобой встретиться, чтобы все обсудить.

Последнее он говорит торопливо, приглушая голос, потому что наши спутники теперь к нам намного ближе. Мы пересекли городскую черту, а здесь не те пространства, чтобы можно было двигаться далеко друг от друга.

Я лишь киваю и благодарно улыбаюсь, надеясь, что этого будет достаточно. И до самого дворца наслаждаюсь приятным ощущением перспективы, надежды и… свободы. Ведь Атис, в отличие от Эстона, не стал ничего требовать взамен той помощи, которую готов мне оказать. Даже намека не сделал, что было бы неплохо и ему что-то получить от меня. Не поинтересовался выгодой для себя. Конечно, может, она и есть, какая-то опосредованная, вторичная, но это не навязанный долг, основанный на конкретных обязательствах.

Вот, оказывается, сколько событий может произойти и как много измениться всего за пару часов! И как же я благодарна моему маленькому своенравному и шустрому питомцу, ведь именно из-за его привязанности обстоятельства сложились для меня настолько удачно.

К тому же теперь, когда по приезде во дворец я встречусь с Атиусом, а он первым делом спросит: «Какая девушка на прогулке вела себя наиболее достойно? Ты определилась с невестой?» — ведь именно с этой целью столь необычное развлечение и было организовано, — я имею полное право ему ответить со всем трагизмом, на который способна: «Как же в стрессе делать выбор? Спорным будет результат! Обстоятельства мешают, планы на корню горят… Поиски мои напрасны, завершаться не хотят».


ГЛАВА 4 На пятнадцать — испугаться, на шестнадцать — убежать, на семнадцать-восемнадцать я вернусь в игру опять | Институт фавориток | ГЛАВА 6 Шестьдесят — смотреть налево, семьдесят — шагнуть вперед, а на восемьдесят нужно сделать все наоборот