home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Часть 26. Курсом на Антанту

5 апреля 1907 года, Белград, Королевский (ныне Старый) дворец, резиденция правящей династии Карагеоргиевичей.

Благая весть, принескнная в королевский дворец всемогущим, но везде отсутствующим капитаном Димитриевичем, изрядно переполошила его обитателей, и в первую очередь королевскую семью. В Сербию едет брат русской императрицы Михаил – он желает взять в жены Елену Прекрасную (то есть Сербскую), дочь короля Петра и королевы Зорки Черногорской. Больше всего известие о предполагаемом сватовстве взволновало саму потенциальную невесту. Господин Димитриевич, сам по себе имеющий несколько устрашающую наружность вкупе с такой же репутацией, в качестве свата смотрелся несколько жутковато. Этот человек способен по первой прихоти свергнуть династию Карагеоргиевичей – так же, как и возвел ее на трон. Уже поговаривали о тайных республиканских[9] устремлениях сербских карбонариев, возглавляемых этим господином. Если бы не поддержка Сербии Российской Империей, истребление династии Обреновичей закончилось бы провозглашением Республики.

Но, как оказалось, господин Димитриевич в этом деле не главный. Из-за его спины выступил человек куда более страшный, и в то же время гораздо более предсказуемый. Господин Баев, по прозвищу Паук, глава Загранразведки СИБ, легендарная фигура еще со времен русско-японской войны, когда он в одно касание вычистил Порт-Артур от японских шпионов и отечественных казнокрадов, заодно отправив под расстрел генерала Фока и начальника Квантунского укрепленного района генерала Стесселя. Смертный приговор фигурантам тогда, по странному совпадению, подписал Великий князь Михаил Александрович, нынче сватающийся к принцессе Елене. Да и сейчас, если где-нибудь в Европах от абсолютно естественных причин умрет какой-нибудь беглый оппозиционер или казнокрад, все начинают кивать в сторону господина Баева. Мол, он это, больше некому. А уж если причина демонстративно неестественна, как бывает с проклевывающимися время от времени вождями различных националистических организаций, то тем более. Людям, что еще два-три года назад с необычайной легкостью гавкали на Россию, теперь под каждым кустом мерещатся ликвидаторы СИБ.

Но, надо признать, если кто и может держать в узде Димитриевича-Аписа, так это господин Баев. Владыка жизни и смерти сербских королей сразу стал тихий и скромный, как нашкодивший гимназист в присутствии строгого родителя. Там уже явно все решено. Не только Димитриевич, но и вся верхушка той ужасной организации уже провели с русским эмиссаром свои переговоры, видимо, согласившись на предложенное условие безусловного подчинения в обмен на неограниченную поддержку… До короля Петра уже довели мнение конклава тайных руководителей Сербии, что он должен официально согласиться со всеми предложениями, которые поступят от представителя русской императрицы…

Но тяжелее всего приходилось потенциальной невесте. Решается ее судьба, а она не имеет даже совещательного голоса. Пресловутые государственные интересы ограничивают ее как прутья золотой клетки, и вырваться из этой западни нельзя ни вперед, ни назад, ни в стороны. И ведь, в самом деле, это совсем не та история, когда принцессу по королевской прихоти выдают за свинопаса. Совсем наоборот. Ее брак должен быть залогом союза Сербии с могущественной державой – и вне зависимости от своих сердечных пристрастий она должна, смирив свой норов, проследовать к алтарю с русским принцем, будь он даже котом в мешке.

– Джорджи, – тихо обратилась она к стоящему рядом брату, – ты же знал русского принца Михаила, когда учился в Петербурге. Скажи мне, каков он собой?

– Я был шапочно знаком с поручиком синих кирасир Мишкиным, – так же вполголоса ответил Георгий, – шалопаем, любителем вина, веселых попоек и доступных девок. Обычное для русской аристократии дело, если молодой человек не блаженен в тяжелой форме и не болен какой-нибудь тяжелой болезнью. Но тот временный командующий Маньчжурской армией генерал-лейтенант Михаил Романов, что неожиданно возник в Мукдене в самый разгар русско-японской войны, оказался вовсе на него не похож. Не родственник, и даже не однофамилец, а внушающая ужас глыба человекообразного металла. Так что я не знаю, какой из этих двух Михаилов Романовых решил к тебе посвататься – первый или второй.

– Скорее всего, второй… первый, как мне известно, надежно спрятан у него внутри… – вздохнув, прошептала Елена и уже громко, по-русски, но с заметным сербским акцентом, спросила у русского эмиссара: – Господин Баев, скажите, а у вас имеется портрет моего жениха? Хотелось бы знать хотя бы, каков он внешне.

– А вам какой портрет интереснее: парадно-официальный, или тот, на котором ваш жених выглядит обыкновенным человеком? – вопросом на вопрос ответил полковник Баев.

– Дайте оба! – громко ответила Елена, шокировав тем самым своего благопристойного отца, – будет даже интересно сравнить.

– Пожалуйста, Ваше Королевское Высочество! – сказал русский эмиссар и, как в сказке, три раза хлопнул в ладоши.

По этому сигналу двое плечистых мужчин внесли в залу большой ростовой портрет и, прислонив его к стене, сдернули прикрывающее полотно.

– «Портрет Победителя», – прокомментировал большой ростовой портрет на фоне батальной сцены господин Баев, – картина написана по мотивам Тюренченского сражения художником Василием Верещагиным[10]: холст, масло, позолота и толстый слой лака.

На самом деле это был групповой портрет, изображавший принца Михаил при полном блеске всех его регалий, находящегося в окружении соратников: генералов Келлера и Штакельберга, а также полковника Новикова в полной боевой выкладке, на фоне финальной фазы Тюренченского сражения. В воздухе часто рвутся шрапнели, а на земле фугасы; густые колонны русской пехоты идут в атаку на ошеломленные внезапным окружением японские войска. И выражение лица у главного героя такое непробиваемо-победоносное, будто он подобно Святому Георгию уже попирает ногой шею поверженного японского дракона. Не хватает только распростертого перед победителем японского императора или, по крайней мере, командующего первой армией генерала Куроки, который, дабы избежать позора, провел над собой ритуал сеппуку. Одним словом целая киноэпопея, заключенная в одном экономичном флаконе батально-портретного полотна.

– Да уж, действительно, господин Баев, позолоты и лака ваш художник для нашего будущего зятя явно не пожалел, – едко сказал принц Георгий. – Не хватает только божественного нимба и Солнца Аустерлица, зависшего у него над головой…

Наследник сербского престола, наверное, отпустил бы еще несколько подобных замечаний, ибо на мгновение испытал острое чувство ревности. И даже не по отношению к сестре, которую он считал себя обязанным беречь и защищать, а по отношению к даме по имени История, которая уже отпечатала имя русского Великого князя на своих скрижалях славы. Во-первых – победил японцев под Тюренченом, создав тем самым хорошие исходные позиции для окончательного разгрома Линевичем их войск в Корее. Во-вторых – после отречения старшего брата добровольно отказался от власти в пользу сестры и сам первый принес ей присягу на верность. Испытывая какие-то чувства, Георгий никогда не держал их в себе, а сразу высказывал свою реакцию вслух или выражал действием. Но тут излияние его мыслей было внезапно прервано.

– Господин Баев, – неожиданно охрипшим голосом произнесла Елена, – а теперь покажите, пожалуйста, непарадный портрет моего жениха.

– Вот, Ваше Королевское Высочество, – ответил тот, передавая ей полученный из рук помощника обтянутый красным сафьяном бювар, размерами примерно с альбом для рисования.

Волнение сербской принцессы можно было понять. Ореол победителя способен затушевать в глазах некоторых женщин даже такие физические недостатки как маленький рост, обрюзгшее от пресыщенности лицо, короткие кривые ножки и отвисшее волосатое брюшко, под которым ни к селу ни к городу болтается маленький такой крантик, вроде как от самовара (если что, это я о любви гордой полячки Марии Колонна-Валевской, урожденной Лончинской, к императору Наполеону Бонапарту, солнце которого после Аустерлица на тот момент находилось в зените). Но Великий князь Михаил внешностью отнюдь не походил на покойного Императора Франции. Высокий, рослый красавец с широкой грудью и жестким выражением породистого лица, был способен и без помощи лучей славы насквозь пронзать своим взглядом девичьи сердца. Если на непарадном портрете он будет хоть наполовину так же хорош, как и на парадном…

Раскрыв бювар, сербская принцесса покраснела и поджала губы, внимательно, свесив набок голову, разглядывая изображение своего потенциального жениха. Нет, с точки зрения людей, родившихся и живших сто лет тому вперед от тысяча девятьсот седьмого года, ничего неприличного в двух фотографиях изумительной четкости, вклеенных по обеим сторонам обложки, не имелось. На одной из них Великий князь, одетый по форме «голый торс», с кирасирским палашом в руке, скакал на вороном жеребце почти прямо на фотографа: мышцы на его груди и руках выглядели не менее внушительно, чем переливающаяся на солнце мускулатура коня. Подпись под фото гласила: «август 1906 года, Новочеркасск, рубка лозы». Вторая фотография, как и парадный портрет, была групповой и изображала счастливую семейную идиллию на летнем отдыхе. В центре фото с откровенно счастливым лицом стояла русская императрица – вся в белом; подол развевается ветром, широкополая шляпка сдвинута набекрень, складной зонтик откинут за спину, а по обеим сторонам от нее стоят муж и брат, одетые в одинаковые легкие светлые брюки и рубашки с короткими рукавами. Подпись под карточкой гласит: «июль 1906 года, Ливадия».

И, хоть на этом фото Великий князь Михаил не был так вызывающе обнажен, как в сцене скачки, одежда не скрывала ни малейшей детали его мужественной фигуры, которая выглядела впечатляюще даже по сравнению с атлетическими формами князя-консорта. Елене приходилось видеть признанных цирковых силачей, но тут впечатление было другим. Оба мужчины на этой фотографии выглядели не чрезмерно громоздкими, а, скорее, соразмерными и демонстрировали не только силу, но и ловкость. Переводя взгляд с парадного портрета на непарадные фотографии, Елена подумала, что художник ничуть не польстил брату русской императрицы. Напротив, шитый золотом мундир, неуместный на поле боя, и блеск орденов, большинство из которых были получены по праву рождения, только отобрали у фигуры Великого князя часть присущего ему мужественного обаяния.

Елена вздохнула. Подруга юности на этом фото как бы говорила ей, что нет в жизни ничего лучшего, чем крепкая семья, любящий муж и надежный брат… Елена даже обернулась в сторону дорогого Джорджи. Вот на чью поддержку она может положиться даже чуть больше чем, полностью. В свое время, с момента смерти своей матери в 1890 году и до 1903 года, когда династия Карагеоргиевичей утвердилась на сербском троне, Елена по большей части воспитывалась в Санкт-Петербурге у своих теток-черногорок Милицы Николаевны и Анастасии Николаевны. Обе этих особы были замужем за российскими Великими князьями и были вхожи в императорскую семью, так как считались сердечными подругами супруги Николая Второго Александры Федоровны. Именно через эту парочку Елена познакомилась с самой младшей сестрой русского царя, Ольгой Александровной, которая была на два года ее старше, и с его же старшей дочерью, тоже Ольгой[11], но только Николаевной, родившейся на одиннадцать лет позже нее. Но если царственные подружки Елены были бесхитростно милы, то правящая чета смотрела сквозь нее, даже не замечая ее существования.

А дело было в том, что Елену просто не воспринимали как партнершу для равнородного брака Михаила или кого-то еще из Великих князей. Ее папенька не был правящей особой и его права на престол зиждились на чрезвычайно слабых основаниях происхождения от Карагеоргия, вождя первого сербского восстания против турецкого ига, который и стал основателем их рода. Потом Карагеоргия убил основатель рода Обреновичей князь Милош (по происхождению, между прочим, такой же неграмотный крестьянин, как и его жертва), который мстил за своего родственника по имени Милан, убитого опять же по приказу Карагеоргия. Но счастье Милоша Обреновича тоже было недолгим. За жадность и деспотизм он был отправлен народом в изгнание, будучи вынужден передать власть своему сыну Милану. Затем Милан умер и сербский престол перешел к его сыну Михаилу. После этого сын Карагеоргия Александр вернулся в Сербию, сверг с трона Михаила III и уселся на него сам. Престарелый Милош вернулся из изгнания и, в свою очередь, сверг Александра Карагеоргиевича. Но, просидев на троне около полутора лет, основатель рода Обреновичей скончался в возрасте девяноста лет, и на трон снова воссел один раз уже свергнутый князь Михаил III, второе правление которого было принято считать эталоном прогрессивности.

Еще восемь лет спустя князь Михаил был зарезан в собственной резиденции, и на сербский престол взошел усыновленный им дальний родственник, который назвал себя князем Миланом Первым. При этом в убийстве предыдущего князя обвинили сторонников еще живого Александра Карагеоргиевича, обитавшего на тот момент в Венгрии. Ну да: все знают, что если убили Обреновича, то виновен Карагеоргиевич, и наоборот. Но это весьма сомнительно. Унаследовавший трон князь Милан всей своей дальнейшей жизнью (а это отдельная история) показал, что за убийством предшественника и дальнего родственника мог стоять и он сам. Чего не сделаешь ради того, чтобы скорее прийти к власти. Но Скупщина, в первый раз созванная именно князем Михаилом, полная мстительных рефлексов, недолго думая заочно приговорила Александра Карагеоргиевича к двадцати годам тюрьмы и лишила его прав на престол вместе с потомством. Папенька нынешней принцессы Елены Петр Карагеоргиевич как раз и был старшим сыном этого лишенца – то есть прав на престол у их семьи не иммелось изначально.

Однако потом все в корне изменилось. Тридцать пять лет спустя после приговора, лишившего семью Елены прав на престол, на горизонте возник господин Димитриевич (вон он стоит), и вместе со своими единомышленниками затыкал последнего из Обреновичей острыми саблями, на чем это семейство окончательно иссякло. После чего свергнувшие прежнего короля прогрессивные офицеры потребовали от Скупщины аннулировать утратившее силу решение и призвать Петра Карагеоргиевича в сербские короли. Все равно другой альтернативы нет. А если кому-то из депутатов до сих пор что-то не понятно, то они сейчас ему все объяснят. Саблей поперек тонкой шеи – вжик! Так Петр Первый Карагеоргиевич стал сербским королем, Елена – принцессой, а ее брат Георгий – наследником престола. Тут бы старшему поколению Романовых спохватиться и включить новоявленную правящую семью в свою селекционную программу, но они банально этого не успели – новоявленные принцесса и два принца в спешке отбыли в Белград, ибо детям правящего монарха следует воспитываться на родине.

И вот для Елены все в очередной раз изменилось. Теперь она не золушка с неопределенным социальным статусом, а невеста, которую желает заполучить один из самых могущественных правящих домов Европы. Правда, при этом из России приходят достаточно противоречивые слухи о сущности правящего там режима, и присутствующий тут господин Баев – часть этих слухов. Но по сравнению с сербской кровавой чехардой все происходившее в Петербурге выглядит вполне благопристойно. Елена знает – ее подруга Ольга не злодейка, а значит, ни для нее лично, ни для Сербии никакой опасности от этого предложения грозить не может. Напротив, ожидаются такие политические выгоды, что папенька уже в нетерпении переминается с ноги на ногу, готовый уговаривать непутевую дочь… Но уговоры не потребуются.

«По крайней мере, – думает Елена, – можно попробовать встретиться с Михаилом и поговорить, ведь окончательного ответа сейчас от меня сразу никто не ждет, да и сердце мое пока свободно. Единственный, кого я люблю, это отец, да еще брат Джорджи. Отца мне жалко, он не имеет своей воли, и всяк играет им как тряпичной куклой-паяцем. Братом Джорджи я хочу гордиться, потому что он умный и честный и всегда говорит то что думает. Единственное мое горе – мой второй брат Александр. Он скрытный и все переживания держит при себе, а сегодня его и впрямь что-то разозлило…»

– Жених мне нравится, – спокойно говорит Елена, тихонько закрывая бювар с фотографиями, – но, поскольку замуж мне придется выходить за живого человека, а не за портрет, я хочу с ним сначала поговорить, и только потом принять окончательное решение. Я понимаю, что от моего выбора зависит судьба Сербии, но это моя жизнь и мой брак, который будет заключен только один раз, пока нас с мужем не разлучит смерть. И даже потом, если он уйдет раньше меня, я клянусь быть ему верной и посвятить жизнь воспитанию его детей. Это мое последнее слово.

И тут господин Баев протягивает ей еще какой-то конверт. Ах да. Жених написал ей письмо, точнее, записку, которую следовало вручить, если представление портретов пройдет успешно и потенциальная невеста ответит «да», а не убежит с криком спасаться от опасности в своих покоях. Достав из конверта лист бумаги, Елена развернула его и прочитала то, что Великий князь собственноручно написал на русском языке крупными неровными буквами:

«Милая Хелен. Не говорите сейчас ни да, ни нет. Как только позволят государственные дела, я сразу же приеду к вам в Белград. Мы встретимся, поговорим, узнаем друг о друге побольше, и тогда вместе решим, продолжится это сватовство или нет. Обещаю ни в чем не перечить вашей воле. Михаил.»

Читая эту записку, Елена улыбалась, и все присутствующие поняли, что она удовлетворена происходящим. Сватовство (по крайней мере, его начало) состоялось, теперь дело только за личной встречей будущих молодоженов. А так как это случится не очень скоро, то потенциальная невеста сейчас начнет наводить справки о своем женихе и об изменениях, что творятся сейчас на ее будущей второй родине. И почти всех это радовало. Лишь принц Александр был хмур и зол. Пару дней назад у него состоялся тяжелый разговор с одним из соратников господина Димитриевича, и тот без объяснения причин объявил, что организация отказывает ему, то есть принцу Александру, во вступлении в свои ряды и прерывает с ним всяческие связи. Все. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Александр чувствовал, что причина такого решения отчасти кроется в сегодняшнем сватовстве, а отчасти в том господине, что привез эту новость из Петербурга и который сейчас смотрит на него с выражением сурового и неподкупного судьи на лице. Но он, Александр, все равно любой ценой добьется своего, все выяснит и отомстит тем, кто посмел встать у него на пути – будь то хоть этот заносчивый господин Баев, хоть даже сама его императрица. Только он, принц Александр, должен унаследовать трон своего отца – неважно, каким способом придется этого добиваться. Ведь, кроме организации господина Димитриевича и русской Загранразведки, явно вступившей с ней в сговор, существуют и другие силы, с которыми можно попытаться выйти на контакт и попробовать поставить их себе на службу. Ведь он – член правящей семьи, а это значит, что ничего страшного с ним в любом случае не случится.

10 апреля 1907 года, 11:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец, кабинет Канцлера Российской Империи.

На этом совещании не было лишних; присутствовали исключительно соратники и единомышленники: великий канцлер, императрица, ее супруг князь-консорт, полковник Мартынов, Великий князь Михаил и вице-адмирал Карпенко. Днем ранее на торжественном приеме императрица поздравила Сергея Сергеевича званием вице-адмирала и вручила ему по совокупности заслуг орден Георгия Третьей степени и золотое оружие (надо сказать, что это награждение изрядно запоздало: все прочие фигуранты японской войны получили свои ордена еще осенью тысяча девятьсот четвертого года). Последним на свет появился именной рескрипт, поручающий вице-адмиралу Карпенко формирование нового Северного Арктического флота с главной базой на Мурмане, одновременно назначающий его наместником над Северными Территориями.

Остатки былой аристократии, что были поглупее прочих, при этом злобно зашипели: «адмирал без флота!», а те, что поумнее (не только аристократы, но и купцы с разными промышленниками) решили, что все это «шу-шу-шу» неспроста. На Кольский полуостров протянута железная дорога, там строится незамерзающий порт; и вот императрица назначает туда своего вернейшего человека, поправив Ломоносова в том, что богатства России будут прирастать не только Сибирью. Конечно же, многие ушлые люди будут искать знакомства с адмиралом, чтобы разузнать, чем там можно поживиться, но это случится далеко не сразу. Но экономический отдел Службы Имперской Безопасности уже наготове, чтобы брать гешефтмахеров за ушко и вывешивать их на солнышко.

Причиной собрания всех этих людей в одном месте стала телеграмма полковника Баева из Белграда: «Доехали нормально. Весь товар продали. Выручка больше ожидаемой. Высылайте вторую партию. Ибрагим». В переводе с конспиративного на русский фраза «Весь товар продали» означала, что предварительные переговоры с офицерской хунтой, которая чуть позже наименует себя «Черной Рукой» (в самом деле, детский сад) прошли успешно, и уже те изо всех сил надавили на сербского короля Петра. Ну а тот, по сути, имел самостоятельности не более чем кукла Пьеро в кукольном театре Карабаса-Барабаса, и потому поддался на это давление целиком и полностью.

Слова «выручка больше ожидаемой» подразумевали, что Елена встретила предложение с интересом. Отсутствие этой фразы означало бы безразличие, а слова о выручке ниже ожидаемой – отрицательную реакцию.

И главной была фраза «Высылайте второю партию». Она означала, что Великому князю пора собираться и при первой возможности выезжать в Белград, по пути стараясь поделать некоторые другие дела.

– Ну вот, Мишкин, – сказала Ольга, когда полковник Мартынов зачитал и растолковал значение телеграммы, – как только встретимся с дядюшкой Берти, так и отправляйся. И сразу хочу сказать, чтобы потом не было недомолвок: если у вас Еленой все сладится так, как мы и задумывали, то жить вы будете в Белграде…

– Но, Ольга, – по привычке протянул Михаил, – я думал, что…

– Планы меняются, – жестко сказала та, поймав одобрительный взгляд своего учителя, – русского главнокомандующего мы будем выращивать из моего Сашки, а ты мне должен гарантировать, что сербы будут четко исполнять свою партию в общем балете, а не выкидывать коленца в стиле художественной самодеятельности. Быстрые и успешные совместные действия России и Сербии, обеспечивающие разгром Австро-Венгрии в кратчайшие сроки, станут залогом того, что грядущая мировая война не затянется в многолетнюю бойню. Исчезновение Австро-Венгрии с европейской шахматной доски сделает положение Германии безвыходным, пусть даже ее полки в этот момент будут стоять прямо под Парижем.

Михаил вздохнул и спросил:

– Но что я смогу сделать, если буду всего лишь мужем сербской принцессы, без всяких официальных полномочий?

– Официальные полномочия у вас, Михаил, будут, – вместо императрицы ответил канцлер Одинцов, – сразу после заключения брака или немного погодя король Петр отойдет от дел, уступив всю полноту власти наследнику…

– Но, Павел Павлович, в настоящий момент наследником в Сербии числится принц Георгий, разве он уступит власть по доброй воле? – спросил Михаил.

– В ПРОШЛЫЙ РАЗ, – сказал канцлер Одинцов, – господин Димитриевич и компания Георгия отодвинули от должности наследника престола весьма грязными методами. Мы на такое пойти не можем, ибо это чревато необратимыми репутационными потерями. Георгия в Сербии любят и уважают. Остается надеяться, что после откровенного разговора он, ради интересов своей страны последовав твоему примеру, сам отойдет в сторону, уступив власть сестре.

– Да, Павел Павлович, – с некоторым сарказмом произнес великий князь, – стоило мне три года назад отказаться от Российского престола, а вы с Ольгой уже сажаете меня на сербский трон…

– Никто тебя, Миша, на трон не сажает, – сказал князь-консорт Новиков, – царствовать и даже править, если у нее на это хватит пороху, Елена будет сама, а ты станешь ее тяжелой правой рукой, заняв ту же позицию, что я занимаю при твоей сестре Ольге. Должность верховного главнокомандующего сербской армией при этом раскладе стопроцентно твоя, как и должность главного агента нашего влияния на Балканах. Вот аналога Павла Павловича я тебе не обещаю; такую фигуру ты должен вырастить в своем коллективе.

– Такая фигура в Сербии уже имеется, – кашлянул канцлер Одинцов. – Правда, если мне не изменяет память, этот человек сидит в тюрьме за разглашение государственной тайны. А упек его туда наш друг Драгутин Димитриевич, сильно разозлившись на него за книгу «Конец одной династии». Если что, я о Владане Джорджевиче, основателе Сербского Медицинского общества, полковнике санитарной службы, писателе, а также бывшем мэре Белграда и бывшем сербском премьер-министре. Насколько можно судить по собранной нами информации, это достаточно честный и компетентный политик и управленец, а уж выживать его из страны, чтобы он провел остаток дней в Австрии, и вовсе самое последнее дело.

– Хорошо, Павел Павлович, – сказал полковник Мартынов, делая пометку в своем блокноте, – я свяжусь с товарищем Баевым и передам ваше замечание. Указанного вами человека освободят, а господину Димитриевичу выскажут решительное «фу» за проявленный волюнтаризм.

– Мне кажется, – неожиданно сказал адмирал Карпенко, – что, занимаясь текущими политическими делами, мы забываем о том, что чуть больше чем через год на Землю упадет так называемый Тунгусский метеорит. Не исключено, что он тоже может оказать существенное влияние – как на военную, так и на политическую ситуацию в мире.

– А кого, простите, будет интересовать, что такое взорвалось на нашем заднем дворе в глухой сибирской тайге? – сказал Новиков. – Быть может, мы новое оружие испытываем…

– Если говорить серьезно, – ответил Одинцов, – главный вопрос для нас заключается в том, что это такое – тунгусский метеорит…

– Насколько я помню, – пожал плечами Новиков, – было точно установлено, что это не был корабли инопланетян, или каменный астероид. А остальное, Павел Павлович, от лукавого.

– Я не о том, – ответил канцлер, – главный вопрос в том, случайное это явление или, наоборот, детерминированное. В первом случае этот метеорит может вообще упасть в любом другом месте, не говоря уже о том, что может просто пролететь мимо Земли, а во втором – все пройдет точно так же, как и в ПРОШЛЫЙ РАЗ. Но тут уже возникает вопрос: а не получится ли так, что через некоторое время некая сила, задающая ту самую детерминированность исторического процесса, начнет сопротивляться заданному нами политическому вектору, стремясь загнать историю в прежнюю колею? Пока мы ничего подобного не замечаем, но вдруг…

– Что-то ты, Павел Павлович, сомневаться начал… – сказала императрица. – Быть может, стареешь? На этот вопрос уже однажды ответил римский император Марк Аврелий, сказавший: «Делай что должно – и да свершится что суждено». Вот мы с вами это и делаем и стараемся делать хорошо. А об этом вашем метеорите, пока он не прилетел, говорить преждевременно. Болты болтать – на это у меня и кроме вас специалистов достаточно. Из либеральной публики, только свистни, сразу набегут и начнут со всем старанием рассуждать из пустого в порожнее.

Сделав паузу, Ольга обвела взглядом собравшихся, вздохнула и добавила:

– Но если вы, Павел Павлович, считаете, что нам следует попытаться прояснить этот вопрос заранее, то давайте, говорите, что нужно делать. Только конкретно, а не в рассуждении общих вопросов философии. Философом у нас Лев Николаевич Толстой по штату работает, он вам тут нафилософствует.

При упоминании Толстого канцлер Одинцов поморщился. «Солнце русской литературы» регулярно разражалось злобными антиправительственными пасквилями, за которые давно следовало бы отправить деда пилить лес на Сахалин. Законов о богохульстве и об оскорблении величеств еще никто не отменял, а престарелый литературный граф проходился и в адрес Ольги, и по поводу самого Создателя, который терпит на земле таких чудовищ как канцлер Одинцов и его присные. Либеральная интеллигенция встречала всю эту писанину с восторгом, принимая бредни графа от литературы за чистую монету, а вот народ рвал эти книжонки на четвертушки, определяя их в сортир, потому что подтираться ими всяко лучше, нежели лопухом. Именно поэтому СИБ Толстого и не трогала. Мол, старый уже, скоро сам рассосется.

– К черту Толстого, – отмахнулся Одинцов, – вступать с ним в полемику – это все равно что пытаться перелаять собаку стоя на четвереньках. Нет лучшего способа отвратить юношество от русской литературы, как ввести произведения этого деятеля в гимназическую программу. Что касается конкретики, то России давно нужна хорошая высокогорная астрономическая обсерватория – где-нибудь там, где небо большую часть времени ясное, а воздух чистый. И пригодится она не только для охоты за тунгусским метеоритом, но и вообще для науки и международного престижа.

– Я знаю на Кавказе такое место, где самый чистый воздух, – сухо кивнула Ольга, – восемь лет назад там от туберкулеза скончался наш с Мишкиным любимый брат Жорж. Вроде он писал, что там на временной основе прежде уже проводились астрономические наблюдения, и наши петербургские профессора оказались тем местом очень довольны.

– Абастумани, – утвердительно кивнул адмирал Карпенко, – насколько я помню, у нас в будущем там от Академии Наук тоже была устроена крупная обсерватория.

– Ну вот и хорошо, Сергей Сергеевич, – промокнув платочком краешек глаза, согласилась императрица, – вас я этим вопросом озадачивать не буду, ибо вам и собственных забот хватит выше головы, а попрошу Павла Павловича в недельный срок представить мне кандидатуру будущего директора Высокогорной Абастуманской Обсерватории имени Великого князя Георгия Александровича. Мой брат умер слишком рано и не успел совершить ничего великого, хотя, несомненно, был к тому предназначен самой судьбой; так пусть хоть его имя будет связано с воистину великим делом. А теперь давайте вернемся к нашим баранам. Павел Павлович, у вас есть что еще сказать по Балканскому вопросу?

– Разумеется, – кивнул тот. – Балканы – это не только сербы и их производные, бошняки и хорваты, но еще и болгары, греки, турки и албанцы, а также их межнациональные противоречия. В первую очередь нам следует озаботиться, чтобы из-за Македонии не передрались между собой сербы и болгары. Межславянская вражда пойдет на пользу только туркам и австрийцам.

– Ну хорошо, Павел Павлович, – согласился полковник Мартынов, – предположим, мы пойдем навстречу болгарам и уговорим сербов во имя славянского братства уступить им Македонию. Но пойдет ли в коня корм, если болгарский князь Фердинанд ориентируется на Австро-Венгрию и в очередной раз устроил гонения на русофильски настроенных офицеров? Вы же помните – Болгария, получившая свободу из рук России, в двух мировых войнах сражалась на стороне ее врагов.

Канцлер Одинцов вздохнул и сказал:

– Не думаю, что вопрос князя Фердинанда стоит решать радикально, по методу господина Димитриевича. Но и оставлять все как есть тоже нельзя. Насколько я понимаю, Михаил поедет в Белград именно через Софию. Пусть поговорит с болгарским князем откровенно и предложит ему сделку. Россия после победы над Турцией добивается восстановления Болгарии в границах, описанных Сан-Стефанским договором, а князь Фердинанд в обмен на это добровольно подает в отставку, оставляя власть своему старшему сыну Борису, над которым еще потребуется установить регентство.

– А что если Фердинанд откажется решать вопрос таким образом? – с сомнением спросил Михаил. – Ведь далеко не каждый монарх готов поступиться властью ради интересов своей страны.

– В таком случае мы выплеснем информацию об этом отказе в болгарские газеты, – ответил Одинцов. – Тамошнее общественное мнение крайне чувствительно к македонскому вопросу, и Фердинанда вынесут из княжеского дворца как бы не ногами вперед. Военный переворот при поддержке большинства населения в таком случае практически гарантирован, и еще неизвестно, кто тогда станет преемником свернутого князя. Быть может, даже один из безработных на данный момент Романовых. Есть среди ваших родственников умные и порядочные люди, а не только бонвиваны и прожигатели жизни. Вы можете сказать ему об этом прямо в глаза. Пусть имеет в виду: мы играем честно, но на пути у нас лучше не становиться.

– Хорошо, Павел Павлович, – кивнул Михаил, – только если мы посадим на болгарский престол кого-то из нашей родни, то крику потом будет на всю Европу. Это Саксен-Кобургским и Гогенцоллернам можно приискивать себе по соседству бесхозные троны, а Романовым такое не можно ни под каким соусом. Даже мой брак с Еленой, хоть я, по вашим словам, и не буду коронован, тоже вызовет в европейских дворах немало треволнений.

– Как говорил один известный в наше время персонаж, на европейские крики следует наплевать и забыть, – хмыкнул Новиков. – Вопить они в любом случае будут, по поводу и без. Впрочем, я думаю, до этого не дойдет. Европейцы люди практичные, и если отставка князя будет почетной и пройдет под лозунгом «по состоянию здоровья», а Российская Империя обяжется выплачивать отставнику небольшой, но весомый пенсион, душка Фердинанд согласится, да еще и с радостью. В нашем прошлом его «ушли» после проигранной Первой Мировой, и он, оставляя трон сыну Борису, даже особо не трепыхался…

– Хорошо, – согласился Великий князь Михаил, – как говорит Ольга, будем делать что должно, а там куда кривая вывезет. Теперь меня интересует, что из обсужденного сегодня мы сообщим нашему дядюшке Берти и его верному клеврету адмиралу Фишеру?

– А ничего им сообщать не надо, – твердым тоном ответил канцлер Одинцов. – Запомните, товарищи и некоторые господа. Наши дела на Балканах англичан не касаются ни в коей мере. Между Российской Империей и Великобританией возможен только чисто ситуативный союз, который начнет распадаться сразу, едва исчезнет германская угроза.

– Да, пусть будет так, – подтвердила Ольга. – С Великобританией и, возможно, с Францией мы будем обсуждать совместные действия на германском направлении, а вот в то, что случится с Турцией и Австро-Венгрией, они пусть не суются.

– Турок следовало бы хорошенько отлупить летом будущего года, приурочив это хорошее дело к их младотурецкой революции, – сказал Новиков. – Бить надо так сильно, чтобы они еще сто лет не решались объявить кому-либо войну. Этим мы избавим себя от множества проблем, в том числе от необходимости иметь фронт на Кавказе, одновременно сражаясь с Германией. Насколько мне помнится, наибольшими волнениями была охвачена как раз армия в Македонии. Одновременно следует надавить на Австро-Венгрию, понуждая ее по-хорошему оставить Санджак и Боснию с Герцеговиной. Возможно, именно эту операцию тут назовут «Второй Балканской».

– Возможно, – согласился Одинцов, – но это еще как карта ляжет, хотя нам следует быть готовым ко всему…

12 апреля 1907 года, Санкт-Петербург, Выборгская набережная, машиностроительный завод А.Г. Лесснера, секретный цех № 1 (торпедного оружия).

Заведующим минно-торпедной частью Морского ведомства контр-адмирал Александр Георгиевич фон Нидермиллер.

Два с половиной года назад я был назначен на нынешнюю должность, и то лишь потому, что больше было некому. Прочие наши адмиралы в минном деле разбирались еще меньше моего. А я за время своей, на тот момент тридцатипятилетней беспорочной службы, с этим делом был связан, быть может, поболее многих. Одним из первых в 1878 году закончил минный офицерский класс, в то время самодвижущиеся мины Уайтхеда только начинали входить в употребление. Потом служил флагманским минным офицером в штабе заведующего минной частью Балтийского флота, помощником заведующего Минным офицерским классом в Кронштадте, заведовал этими самыми минными классами, преподавал и исполнял обязанности заведующего минной частью Балтийского флота и в то же время принимал участие в конструировании миноносного прицела для поворотных минных аппаратов.

На нынешнее место меня назначили с должности помощника начальника Главморштаба, как раз перед тем, как там начались пертурбации и головы полетели во все стороны. На все стоны безвинно казнимых императрица отвечала и отвечает коротко: «Воровать у флота не можно. Ольга». Ну прямо как ее пра-прапращур Петр Великий, рубивший головы непокорным боярам. В наш просвещенный век голов не рубят, в ходу все больше отставки без мундира и пенсии, с возмещением ущерба, и редко когда случится каторга с конфискацией всего нажитого имущества. Правда, такая мера чаще всего касалась не проштрафившихся чинов флота, а всякого околофлотского люда: поставщиков, директоров заводов и верфей и прочих частных подрядчиков. И в самом деле, много ли конфискуешь у капитана первого ранга или контр-адмирала, пусть даже у него морда в пуху по самый гульфик; зато купеческое сословие, фабриканты-заводчики, господа предприниматели – люди на деньги весьма жирные.

Не пожалела матушка-императрица и родного дядю, Великого князя Алексея Александровича, хотя он участия в мятеже Владимировичей и не принимал – по причине отсутствия своего наличия в столице. На царский суд из Парижа генерал-адмирал явиться отказался, да еще обозвал государыню сопливой девчонкой. В ответ императрица дала ему полную отставку со всех постов, а также заочно приговорила его к лишению всех званий, титулов и наград, включая фамилию Романов, конфискации всего имущества, каковое найдется на территории Российской Империи, а также распорядилась именовать его теперь мещанином Живоглотовым и определить для него местом жительства Оренбургскую губернию…

Впрочем, проживающему в Париже бывшему генерал-адмиралу, припрятавшему в европейских банках достаточно денег, от этого императорского указа было ни холодно ни жарко – и он продолжал жить на широкую ногу, пока однажды ночью к нему в парижский дом не забрались агенты СИБ и не привели в исполнение второй приговор: «Не явившийся отбывать наказание, вынесенное заочным императорским судом, повинен смерти». Попутно они конфисковали в пользу казны все, что было ценного в доме, включая драгоценности пассии бывшего Великого князя Элизы Балетты. Саму мадмуазель Балетту полиция обнаружила спеленутой подобно младенцу по рукам и ногам, рядом с обнаженным трупом ее слоноподобного «возлюбленного».

Но, несмотря на очевидный разгул в России деспотизма и реакции, большинству наших молодых флотских офицеров, среди которых и мой богоданный сын Владимир, происходящее даже нравится. Моему чаду, можно сказать, «повезло» служить на броненосце «Ослябя», построенном как попало и из чего попало на верфи «Нового Адмиралтейства». Корабль, вышедший в плавание на Дальний Восток, фактически сразу после завершения постройки, уже на подходе к Суэцкому каналу, больше напоминал старую развалину, на которой все время что-то ломалось. К тому же при прохождении Гибралтарского пролива броненосец даже не сел на мель, а всего лишь коснулся дна, что вызвало тяжелые последствия, потребовавшие капитального ремонта. Будь корабль нормально построен, этого не случилось бы. Разве могли после этого наши молодые люди не аплодировать, когда ушлых деятелей, наживавшихся на военных заказах, суровые господа из Имперской Безопасности выбривали на полголовы и по этапу отправляли на стройки Империи…

Правда, меня все это – тьфу-тьфу-тьфу – лично почти не коснулось. Хоть и не был я совсем безгрешен, но по сравнению с иными-прочими мои грехи были сущей мелочью. Много ли наворуешь, заведуя минной частью или командуя броненосцем, находящимся в постройке? Когда список моих мелких прегрешений положили перед государыней, она все внимательно прочитала, потом взяла красный карандаш и перечеркнула лист крест-накрест, что обозначало полное и безусловное прощение.

«Ты, Александр Георгиевич, человек для государства нужный, так что виновное передо мной отслужишь, а перед Богом – отмолишь», – сказала она мне.

Вот так и служил я до сего дня, позабыв покой и сон, даже не мечтая об отставке. Страсти на новой службе начались у меня почти сразу, едва я успел обосноваться в выделенном мне для работ над самодвижущимися минами цеху завода господина Лесснера. Сначала с Черноморского флота из Севастополя прибыли прикомандированные в мою команду капитан второго ранга Иван Назаров и лейтенант Юлиан Данильченко. Господин Назаров был у нас уже признанным изобретателем, сконструировавшим спиртовой подогреватель сжатого воздуха для самоходных мин Уайтхеда, на несколько узлов увеличивший скорость и почти вдвое дальность хода; он даже получил за это изобретение (так и не использованное) полторы тысячи рублей премии. Зато лейтенант Данильченко оказался изобретателем непризнанным, задумавшим применить для движения самодвижущихся мин турбину, получающую энергию от горения заряда бездымного пирроколлодийного пороха. Затея насчет пороховой турбины по моему мнению, совершенно безумна; и тогда я совершенно не понимал, для чего Великий князь Александр Михайлович пригласил этого господина в нашу команду.

Все прояснилось позже, примерно месяц спустя, когда из Владивостока в адрес завода Лесснера (а если точнее, в мое распоряжение) прибыла особая команда, а с ней секретный груз. Возглавлял команду офицер с минного крейсера «Быстрый» лейтенант Михаил Ватугин, сопровождаемый двумя подчиненными ему прапорщиками по адмиралтейству Сергеевым и Вострецовым, которые явно еще совсем недавно были нижними чинами. Мне даже не нужно было наводить справки. «Быстрый» – это один из тех кораблей из будущего, что устроили японскому флоту побоище при Порт-Артуре. Всем известно, что на тех кораблях изначально не было нижних чинов в нашем понимании, ибо каждый матрос или кондуктор имеет за плечами полный курс реального училища. Я бы даже сказал, что кое в чем эти мокрые прапора будут грамотнее некоторых наших мичманов и господ лейтенантов. Но главное заключалось не в них, а в грузе, который они сопровождали. Заколоченные в крашенные шаровой краской деревянные ящики, к нам приехали три самодвижущиеся мины 53-65К калибром в двадцать один дюйм, из начала двадцать первого века: одна практическая и две боевых. После я узнал, что на самом деле разрыв между нашим временем и временем конструирования этой самодвижущейся мины не так велик, всего шестьдесят лет.

– Торпеда, конечно, древняя как замороженное дерьмо мамонта, – используя итальянское слово, сказал лейтенант Ватугин, – но зато простая и убойно надежная…

И вот тогда я понял, к чему мне прислали капитана второго ранга Назарова и лейтенанта Данильченко. Во-первых – с одной стороны двигатель этой самодвижущейся мины был тепловым и работал от сжигания керосина в чистом кислороде, с последующим впрыском в продукты сгорания воды, из-за чего сама мина называлась «парогазовой». А это уже прямое сродство с идеями господина Назарова и отчасти господина Данильченко, который тоже предлагал охлаждать пороховые газы водой, из-за чего они еще дополнительно увеличивались бы в объеме. Во-вторых – винты этой самодвижущейся мины вращала не двух-, трех- или четырехцилиндровая поршневая машинка, а турбина. Отработанные продукты выбрасывались прямо в воду, но, в отличие от пневматического двигателя мины Уайтхеда, не оставляли цепочку пузырьков, потому что пар из парогазовой смеси тут же конденсировался, а отработанная углекислота растворялась в воде. Ценнейшее свойство – когда наблюдатели на мостике вражеского корабля не смогут определить, каким курсом к ним следует смерть.

Шок пришел потом, когда я узнал, чего хочет от меня государыня-императрица… Скопировать и произвести самодвижущуюся мину, спроектированную и изготовленную через шестьдесят лет после этого момента – вот как. Шестьдесят лет, господа – вы только вдумайтесь в это слова! – шестьдесят лет назад на дворе стояли тяжелые времена императора Николая Павловича. До Крымской Войны и обороны Севастополя оставалось еще десять лет, а наимощнейшим орудием считалась бомбическая пушка Пексана. Мы за тридцать лет, с момента изобретения самодвижущихся мин, не выдумывали ничего самостоятельно, а закупали готовые мины у немцев и англичан или делали их у себя, но по готовым европейским образцам. А как же иначе? Если вдруг откажет мина отечественного образца, то кто-то обязательно окажется виноват. Поэтому наши чины под Шпицем (в Адмиралтействе) не принимали отработанные новшества кавторангга Назарова – и поганой тряпкой, как надоедливую муху, отгоняли от себя господина Данильченко с его безумной идеей порохового двигателя самодвижущейся мины.

Но времена изменились: теперь нельзя не только воровать у флота, но и упускать благоприятные возможности сделать его еще сильнее. Поэтому деваться мне было особо некуда, ибо я обязался конструировать новые самодвижущиеся мины по долгу службы. И уж надо было видеть, как загорелись этой задачей господа Назаров и Данильченко – никакой водой не потушишь. Правда, как оказалось, и императрица тоже не требовала от нашей команды всего и сразу. Нам предстояло соединить известные нам конструкции и знания, полученные в процессе изучения самодвижущейся мины из будущего, а также бесед с господами Ватугиным, Сергеевым и Вострецовым. Да-да: бывшие нижние чины, а ныне полноправные господа офицеры, тоже сделали свой вклад для того, чтобы будущие самодвижущиеся мины нашего флота стали лучшими во всем мире: самыми быстрыми, самыми дальноходными и самыми точными.

Были у нас и сложности, не без того. Чтобы изготавливать миниатюрные паровые турбинки, которые должны крутить винты самодвижущихся мин, а также некоторые другие детали, нам потребовались высокоточные станки, которые можно было купить только в Германии, но она их нам не продавала, так как не хотела нашего усиления. Для получения желаемого пришлось прибегать к помощи специального агента министерства экономического развития, которого звали господин Красин. Именно он через свои связи в Швеции закупил для нас все необходимое оборудование: станки и оснастку. Такие люди, как это господин Красин, оказываются незаменимыми в те моменты, когда европейские державы за счет разных ограничительных мер пытаются сдержать развитие Российской Империи. А это и моя Империя – ведь, несмотря на то, что я по крови являюсь немцем, служу я России, и только ее считаю своей Родиной. Кстати, господин Данильченко все же получил в свое распоряжение пуд пироколлодия и в рамках стендовых испытаний своего двигателя убедился, что бездымный порох – не самое лучшее топливо для самодвижущихся мин.

Но как бы там ни было, а два с лишним года усердных трудов дали свои результаты. Нынче к испытанию готовы самодвижущиеся мины нескольких типов. У всех образцов одинаковый калибр в двадцать один дюйм, турбинные машинки и боевой заряд в двадцать пять пудов специальной взрывчатой смеси на основе тротила; различаются только генераторы парогазовой смеси.

Наиболее простой и надежный вариант – это воздушно-керосиновый двигатель с впрыском воды, питающийся от стандартного воздушного баллона высокого давления. Конструкция, очень близкая к той, что придумал господин Назаров: простая, надежная, и к тому же дальность и скорость этой мины в любом случае превосходит то, что способны выдать лучшие европейские образцы. Недостатком такой мины является не самая большая дальность и скорость хода (ибо воздух не самый лучший окислитель), а также остающийся за движущейся миной явный пузырьковый след. Но это расплата за простоту, надежность и близость к классическим конструкциям для нашего времени.

Еще один образец двигателя мины основан на том, что воздушный баллон заменяется емкостью с маловодной перекисью водорода. В таком случае отпадает надобность в баке для воды, ибо она получается при разложении перекиси, а мина имеет прекрасные дальность и скорость, и к тому же при движении почти не оставляет за собой пузырькового следа. Но есть и недостатки. Во-первых – перекись водорода достаточно дорога в получении, во-вторых – это вещество весьма химически активно и имеет свойство разъедать резервуар. Самодвижущиеся мины такой конструкции придется снаряжать в специальных мастерских в порту, ибо перекись – это не воздух, который можно закачать в баллон прямо на корабле, и срок их безопасного хранения в походе оказывается небольшим.

Последний образец наиболее близок к тому, что был доставлен к нам из будущего. Чисто кислородный двигатель с водяным впрыском. Сочетая относительные простоту и надежность мины с воздушным баллоном, такая конструкция обеспечивает скорость и дальность, соответствующие двигателю, основанному на применении перекиси водорода. Единственный его недостаток заключается в том, что в порту необходимо иметь специальные машинные стации для разделения воздуха на фракции, а на корабле – запас баллонов со сжатым кислородом, чтобы было чем заправлять торпеды перед зарядкой их в аппараты. Правда, если клапаны на баллоне с кислородом будут надежны, хранить такую мину в снаряженном состоянии можно долго. Господин Ватугин сказал, что у них снаряженную и готовую к применению мину держат на стеллажах, или даже заряженной в аппараты, до двенадцати месяцев кряду. Кстати, он уже не лейтенант. За успехи при создании новейшего минного оружия императрица поздравила его капитаном второго ранга, как и господина Данильченко. А господин Назаров у нас уже каперанг и преисполнен чувства собственной важности; да и мне в случае полного успеха тоже светит повышение до вице-адмирала и, возможно, долгожданная отставка. Мне уже говорили, что теперь господин Назаров справится с руководством и без меня.

Что ж, теперь дальнейшее должны показать испытания. И если синицей в руках я бы счел первый вариант с двигателем, работающем на обычном воздухе, то журавлем в небе можно считать конструкцию двигателя на чистом кислороде. А эту перекись – ну ее ко всем чертям… Ведь это настоящее адово зелье. Лично мне хватило прожженного насквозь мундира, когда не него по неосторожности попало всего несколько капель. Свят-свят-свят, а ну как попало бы не на мундир, а, к примеру, в глаза? Так и инвалидом недолго остаться. Так это я, человек пожилой, а потому осторожный и рассудительный, и то не уберегся, а вот сколько матросиков поперекалечится с этой перекисью, даже подумать страшно…

20 апреля 1907 года. 14:35. Финский залив, 10 миль севернее острова Мощный, мостик линейного крейсера флота его Величества «Дредноут».

Линейный корабль флота его Величества «Дредноут» – краса и гордость британского кораблестроения… После долгих размышлений адмирал Фишер все же убедил своего друга Берти подождать до тех пор, пока детище королевский верфей в Портсмуте, порожденное гением кораблестроителя Уотса, не вернется из своего трехмесячного учебно-испытательного похода к британской Вест-Индии, острову Тринидад. В поход «Дредноут» вышел пятого января, а двадцать третьего марта он уже бросил якорь в гавани Портсмута, после чего Великобритания, позабыв обо всем, предалась неумеренному ликованию. Подумать только – британский флот получил самый лучший и самый мощный корабль в мире! В наибольшей мере восторг испытывал первый командир этого чудища – кэптен Реджинальд Бэкон, ученик и единомышленник адмирала Фишера.

««Дредноут» – это исключительно удачный проект! – вещал он. – Турбинная установка без серьёзных поломок выдержала поход в десять тысяч миль со средней путевой скоростью в семнадцать узлов, как у лучших крейсеров – и находится во вполне удовлетворительном состоянии. Традиционная установка с поршневыми машинами если бы и преодолела подобное испытание, то по его завершении потребовала бы полной переборки механизмов».

После этого триумфа адмирал Фишер представил новейший линкор членам парламента, делегациям общественных организаций и прессе. Это был его час славы: идеи, неустанно продвигаемые им в течение двадцати лет, наконец-то воплотились в стальную плоть многотонной брони и точных механизмов. Все британские газеты пестрили хвалебными статьями, прославляющими корабль и его создателя, а от праздной публики, желающей посетить корабль, не было отбоя. Но все когда-нибудь кончается; схлынули потоки джентльменов, желающих поглазеть на очередное воплощение могущества Pax Britannica[12], «Дредноут» подчистили и подкрасили, в представительских каютах навели порядок и подготовили их к проживанию особо важных персон, а команда линейного корабля отгуляла свое на берегу, спустив пар в пабах и борделях. Все было готово к дипломатическому рейсу в Санкт-Петербург.

Но в связи с задержкой проездки у короля Эдуарда не получилось удрать в Россию налегке. О предстоящем визите в Петербург пронюхала его супруга, королева Александра, приходившаяся родной сестрой русской императрице Марии Федоровне, а младшему поколению Романовых (Николаю, Михаилу и Ольге) – теткой.

«Нет, ни за что на свете, Берти! – талдычила королю благоверная, – ты должен взять меня с собой, повидаться с родней! Ведь, помимо Петербурга, мы непременно заглянем в Копенгаген, где уже год правит мой брат Фредерик, а потом в Гельсингфорс к кузену Ники…»

Королю осталось только вздыхать. Стремительный дипломатический визит в Санкт-Петербург при минимальной свите грозил обернуться нудной поездкой по дальним и ближним родственникам с остановками у каждого столба. Уж слишком не терпелось стареющей красавице разобраться, в чем секрет того откровенного счастья, которое испытывают ее кузен Ники и кузина Хельга, вступившие в браки с выходцами из другого времени. Но нет худа без добра, решил король. Такая «семейная» программа позволяла замаскировать далеко не однозначные переговоры на высшем уровне под семейную встречу и знакомство с новыми членами семьи Романовых. Присутствовало и естественное для каждого мужчины желание похвастать перед знакомыми новой железной игрушкой.

Правда, адмирал Фишер, опираясь на смутные данные разведки, подозревал, что эта затея с хвастовством не доведет до добра британское королевство. Вместо повышения престижа может получиться нечто противоположное. Согласно донесениям агентов, темп работ на петербургских верфях ускорился до ударного. Корабли, явно достигшие финальной стадии достройки, спешно готовили к первому выходу в море. Теперь было не исключено, что королю Эдуарду, вместо того чтобы хвастаться перед кузиной Ольгой новенькой игрушкой, придется меряться пиписьками с ее соратниками, а это весьма сомнительное занятие. Были уже прецеденты. Правда, потом поступила информация, что оружие, задействованное в истреблении эскадра адмирала Ноэля, полностью истрачено и не подлежит возобновлению. Тем не менее адмирал Фишер резонно опасался, что у хитрых пришельцев в самых разных местах может быть припрятан еще не один туз.

Впрочем, первоначально путешествие проходило строго по плану, если не считать шквалистого ветра с зарядами ледяного дождя, которыми «Дредноут» встретило Северное море. Почти сутки тяжелый корабль валяло с борта на борт, да так, что королевское семейство в своих каютах перекатывалось как кегли в ящике, без различия пола и возраста. Чтобы спокойно переносить такое, надо быть старым моряком с тренированной вестибуляркой – такой, что аппетит не пропадает даже в сильнейший шторм.

По своему обыкновению, супруга короля Александра Датская взяла с собой среднюю дочь Викторию, в своем тридцатидевятилетнем возрасте, несмотря яркую внешность, так и остающуюся бобылкой-пустоцветом. Этим двум дамам во время непогоды и досталось сильнее всего. Когда «Дредноут» вошел в пролив Каттегат, прикрытый от ярости шторма выступом Ютландского полуострова, и качка стихла сама по себе, обе августейшие дамочки (служанки не в счет) имели мертвенный, синюшно-зеленый цвет кожи. Наверное, за это время Александра Датская не раз проклинала свое желание отправиться в морскую прогулку до Санкт-Петербурга с посещением по пути Гельсингфорса и Копенгагена. Женское любопытство совершенно не стоит того, чтобы ради него подвергаться подобным мучениям.

В том, что королева Александра потащила с собой несчастную принцессу Викторию, король нашел дополнительный плюс. В свое время та довольно близко сошлась интересами с экс-императором Николаем, тогда еще русским наследным принцем, и если бы не предосудительно близкое родство, то двенадцать лет назад она вполне могла бы потягаться в борьбе за русский трон со злосчастной Алисой Гессенской. Неплохие отношения, но без возможного матримониального подтекста, она имела и с великим князем Михаилом, который был на десять лет ее моложе. Теперь король Эдуард намеревался использовать свою дочь для того, чтобы хоть одним глазком заглянуть на русскую политическую кухню, откуда доносятся такие соблазнительные запахи. Он надеялся, что Виктория сумеет разговорить обоих кузенов и хоть немного прояснить для своего родителя потайной смысл изменений, что творятся сейчас в России.

Что же касается безбрачия принцессы Виктории, то тут наиболее популярным и убедительным является предположение, что в этом виновна ее мать, изо всех сил стремившаяся удержать своих дочерей от замужества… Однако едва ли дело было в этом. Ведь все усилия Александры Датской не помешали замужеству ее старшей и младшей дочерей, так что наиболее вероятно, что средняя не стала вступать в брак по той причине, что не нашла мужчину, соответствующего ее духовным устремлениям. Если бы нашла такого, ее бы и десять матерей не остановили бы от замужества – столько железа было в этой хрупкой на вид девушке.

Впрочем, насколько неприятной была первая половина путешествия, настолько легко и комфортно проходило плавание по Балтийскому морю. К тому моменту, когда «Дредноут» подошел к Копенгагену, королевские особы уже слегка взбодрились, отойдя от испытаний предыдущих суток, и могли без особо страдальческого вида присутствовать на торжественном обеде в честь брата королевы Александры датского короля Фредерика Восьмого. Прозвучали торжественные речи, опустело бесчисленное количество бутылок шампанского… но обе стороны понимали, что, несмотря на давнюю нелюбовь к наглым пруссакам и родство с русским и британским правящими домами, датский король никогда не решится открыто выступить против Германии. Это совершенно исключено, ведь стоит кайзеру Вильгельму хоть что-нибудь заподозрить – и датская независимость будет раздавлена в течение нескольких дней, если не часов. Лучшее, на что антигерманскому альянсу можно надеяться в случае войны – это нейтралитет Дании, благожелательный к союзникам, а не Центральным державам.

Едва датский король сошел с борта «Дредноута» в свой катер, тот выбрал якоря и, густо дымя обеими трубами, двинулся на юг, к выходу из пролива Эресунн. Далее предстоял полуторасуточный переход по Балтике, во время которого высокопоставленные путешественники могли насладиться тихой погодой, существенно контрастирующей с тем, что им довелось пережить в Северном море. На траверзе Треллеборга к «Дредноуту» привязался шведский крейсер «Фюльгия», имеющий сомнительную славу самого маленького броненосного крейсера в мире – этакий карманный вариант боевого корабля для бедных, пригодный только для войн с папуасами, флот которых состоит исключительно из деревянных пирог. Впрочем, шведский микрокрейсер, держась чуть в отдалении, сопровождал «Дредноут» почти до самого входа в Финский залив, и только на границе русских вод резко отвернул на запад и взял курс в сторону Стокгольма.

У Гельсингфорса британский линкор ждали русские броненосцы «Бородино» и «Император Александр Третий» – они составили ему почетный эскорт. А над «Александром Третьим» горда реял личный штандарт Великого князя Финляндского, экс-императора Николая Второго. Обменявшись приветственными салютами, корабли легли в дрейф – и прибывший на борт «Дредноута» Николай пригласил дядюшку, тетушку, милую кузину, а также сопровождающих их лиц сойти на берег и откушать чем Бог послал.

Гости ступили на берег как раз в тот час, когда на улицах зажигались фонари. Вечерний Гельсингфорс не показался британцам тем местом, где власть держится только на армейских штыках и свирепстве полиции. Впрочем, дальше великокняжеского дворца королевская семья, а также сопровождавшие их адмирал Фишер и сэр Эдуард Грей, не ходили. Сначала Николай представил им новую супругу, леди Аллу, а также своего собственного канцлера и личного друга господина Иванова, а потом пригласил дядюшку Берти и сопровождавших его лиц к столу. После ужина, составленного исключительно из блюд русской кухни, хозяева и гости разбились на группы по интересам. Принцесса Виктория пошла вместе с хозяином и хозяйкой в библиотеку – выполнять папенькино поручение.

Сам король, узнав в господине Иванове пришельца из будущего, решил взять его в оборот в курительной комнате – и позвал на помощь адмирала Фишера и сэра Эдуарда Грея. И тот и другой моментально опознали в финском канцлере коллегу, адмирал Фишер – морского офицера, а министр иностранных дел Великобритании – дипломата с многолетним стажем. Впрочем, против хороших военных дипломатов (а каперанг Иванов в свое время считался одним из лучших) атаки с ходу высокопоставленных особ почти бесполезны. Что ему британский король, когда он регулярно встречается с русской императрицей и фактически живет одной жизнью с ее братом, отставным русским императором? На него где сядешь там и слезешь. Он может часами на хорошем английском трепаться на самые разные темы, и при этом, по сути, не сказать ничего, кроме того, что намеревался сказать изначально.

И как ни старался Эдуард Грей, каперанг Иванов не высказал никаких извинений и сожалений по поводу утопленной эскадры адмирала Ноэля. Позиция России такова: войдя в арендованные Россией территориальные воды и открыв неспровоцированный огонь по русскому военному кораблю, британская эскадра даже без объявления войны превратилась во врага; а врагов, если те не сдаются, положено уничтожать без дополнительных предупреждений. Обычное дело для двадцать первого века, когда боевые действия ведутся без всякого объявления войны, под маркой пограничного инцидента или принуждения агрессора к миру, а дипломаты потом разгребают последствия.

И в то же время Виктория Великобританская беседовала с кузеном, время от времени искоса поглядывая на его супругу. Как ей показалось, ее двоюродный брат, оставив власть, стал более спокойным и рассудительным, а его супруга, леди Алла, оказалась вовсе не той вульгарной особой, какой ее представляли некоторое британские газеты. Вульгарные особы не получают степень доктора технических наук и не руководят крупными деловыми предприятиями. Виктории импонировали даже деловая хватка этой женщины (которую недруги и принимали за вульгарность) и та смелость, с которой она ведет дела, и в то же время было очевидно, как она любит своего супруга и его дочерей от Алисы Гессенской. При этом какое-то чисто внешнее сходство между двумя женами экс-императора прослеживалось, но не более того. Не приходилось сомневаться, что леди Алла старается устроить жизнь супруга наилучшим образом, а вот Алиса больше любила себя, и потому по малейшему поводу изводила мужа истериками.

Все, что удалось выяснить и королю Эдуарду, и его дочери во время этих разговоров, были преимущественно вопросы общеизвестные, и полученная информация представляла ценность лишь тем, что поступила из первых рук. Николай добровольно оставил власть, сосредоточившись на воспитании дочерей, и при этом счастлив, ни о каком принуждении или понуждении речи даже не шло. И никаких смертельных тайн. Носители основных государственных секретов находились совсем в другом месте. При этом Виктория Великобританская начала задумываться над тем, кем бы она стала, если бы родилась в обществе, где ей были бы открыты все пути. Едва ли она выбрала бы научную стезю; скорее всего, стала бы одной из тех знаменитых женщин-писательниц или художниц, которые наряду с коллегами-мужчинами волнуют сердца миллионов…

Рано утром английские гости погрузились к себе на «Дредноут», финская великокняжеская чета взошла на борт «Александра Третьего» – и, густо дымя трубами, британский гость и его русский эскорт направились в сторону Кронштадта, где рассчитывали быть еще до наступления темноты. При этом адмирала Фишера все время подмывало отдать приказ увеличить ход настолько, чтобы устаревшие бронированные русские «утюги» под Андреевскими флагами сразу начали отставать. И хорошо, что он этого не сделал. Около двух часов пополудни, когда до Кронштадта оставалось три с половиной часа хода на расстоянии пятнадцати кабельтовых (то есть, по меркам артиллерийского боя, почти «в упор»), на встречном курсе обнаружились два странных, но явно броненосных корабля, на ходу резво перестраивающихся из кильватера в строй уступа. Позднее обнаружение объяснялось тем, что, во-первых, корабли шли почти без дымов, а во-вторых, их корпуса покрывали сине-бело-черные пятна «демонической» камуфляжной раскраски. По водоизмещению встречные корабли не уступали «Дредноуту», а их линейно-возвышенные башни главного калибра выглядели весьма угрожающе. Над головным кораблем («Гангут»), помимо вымпела главкома русского императорского флота адмирала Макарова, развевался императорский штандарт – а это был знак того, что императрица сама вышла в море встречать своего дорогого дядюшку.

– Если бы это был бой, – сказал кэптен Реджинальд Бэкон, на ухо своему учителю адмиралу Фишеру, – то нас бы уже давно нафаршировали снарядами с дистанции, на которой мы бы просто не сумели разглядеть нашего врага.

– Если мы договоримся с русскими, то голова об этом будет болеть уже у германских адмиралов… – ответил Фишер.

Обмениваясь мнениями, господа британские военные моряки еще не знали, что «Гангут» и «Петропавловск» пока что представляют собой только грозный внешний вид. Полностью на ходу на этих кораблях только котлы, машины и навигационное оборудование (причем полных ходов пока рекомендовано не давать), а мазута в топливные танки залито ровно столько, чтобы хватило встретить долгожданных гостей на ближних подступах и вернуться обратно. При этом по одному универсальному орудию на каждом корабле подготовлено для того, чтобы торжественно салютовать гостям российской столицы. И не более того. Окончательные испытания и приемка в казну были намечены на август.

Тогда же и там же. Принцесса Виктория Великобританская (39 лет).

Только сейчас впечатления предыдущего дня окончательно улеглись в моей голове. Я стояла, опираясь на леера, а душу мою охватывала тоска… Сначала это чувство было смутным, неопределенным, словно бы беспричинным, но потом я начала понимать его природу. Пришлось признаться себе: жизнь проходит мимо, а мне остается лишь пустая каждодневная суета. Меня преследовало ощущение, что я – всего лишь зритель, который, достаточно комфортно устроившись в мягком кресле, сквозь толстое стекло наблюдает интересный, красочный, изменчивый мир, теша себя эффектом присутствия, но на самом деле будучи безнадежно отделенным от происходящего прозрачной преградой. И отсюда нет выхода, и кричи не кричи, никто не услышит, а если и докричишься, то тебя просто не поймут. Чего тебе еще надо, девушка? Ты родилась королевской дочерью, красивой и здоровой. У тебя есть все, чего только можно пожелать, и живешь ты в холе и неге. Тебе не приходится гнуть спину для того, чтобы прокормиться, и ты не получаешь побои от такого же бедолаги, который по стечению обстоятельств стал твоим мужем. У тебя все хорошо, но все равно тебе хочется чего-то прекрасного, возвышенного и необъяснимого…

Встретившись с кузеном Ником и познакомившись с его новой супругой, я имела с ними долгий и содержательный разговор. Сначала я делала это, потому что меня попросил отец, а потом и мне самой стало интересно, что представляет из себя женщина, которая смогла сделать моего кузена Ника счастливым. Когда-то он был увлечен мной, но препятствием к нашему браку было предосудительно близкое родство, и мы остались друзьями. Потом у него на горизонте появилась кузина Алиса, и он женился на ней, но ей не удалось создать гармоничную семью. Сам-то он убеждал себя, что это не так, но со стороны было видно, как несчастья подобно спутанному клубку обматывают эту пару со всех сторон… А потом все кончилось: Алиса умерла, потому что последнее несчастье она навлекла на себя лично. Ник упорно не хотел говорить, при каких обстоятельствах скончалась его прежняя супруга, а мне на ум все время приходили какие-то тайны, как в рассказах Конан Дойля про Шерлока Холмса. Ведь я же чувствую, что Ник винит в смерти своей прежней жены не кого-то, а именно себя. Например, Алиса могла умереть, попытавшись открыть привезенную пришельцами шкатулку с секретом и уколов при этом палец потайным отравленным шипом… Ник мог неосторожно оставить эту вещь на видном месте, а любопытство в нашей жизни губит не только кошек.

Новая супруга Ника отнюдь не производила впечатления алчной вульгарной торговки, как писали некоторые наши газеты. Леди Алла, которая очень неплохо (уж всяко лучше лондонского простонародья) говорит по-английски, оказалась остроумной, хорошо образованной женщиной, которая живет полной жизнью. Она любит своего мужа, заменила мать его девочкам, она занимается серьезные делом, приносящим благо ее консорции[13] и ее стране. Она не просто зарабатывает деньги. Эти деньги потом превращаются в исследовательские институты, заводы, фабрики, железные дороги, сельские больницы и школы. Она – одна из тех, кто изо всех сил крутит тугое колесо истории, приносящей прогресс в отсталую, темную и забитую Россию. А еще леди Алла является законодательницей моды, которой (причем не только в этой стране) стараются следовать женщины, считающие себя образованными, эмансипированными и самодостаточными. Она любит своего мужа, его дочерей, знает, чем и для чего занимается… Ну а я… могу ли я сказать нечто подобное о себе? Нет, не могу, и именно в этом причина моей тоски. Этот визит в Россию все перевернул во мне, заставил о многом задуматься; я знала, что отныне мне не будет покоя и тоска моя уже не пройдет, а будет только усиливаться…

Неужели мне и дальше придется влачить это безрадостное существование? Мы покинем Россию – и все пойдет своим чередом, только я уже не буду прежней. Я буду задыхаться среди роскоши дворцов и душа моя будет метаться, жаждая свободы… Свободы! Лишь познакомившись с супругой Ника, я поняла, что это такое. Это не деньги и не власть, о нет… Это – возможность быть собой, реализовать данные природой способности – как это сделала она, госпожа Алла Романова-Лисовая. Я не знаю, кем она была там, в своем мире; впрочем, могу предположить, что вся ее прежняя жизнь была лишь определенной лестницей к тому положению, которое она занимает сейчас. Наверное, тот путь не был сплошь усыпан розами, встречались на нем и острые шипы. Но она изначально была свободной и имела право на ошибки. Над ней не довлело высокое происхождение и необходимость делать только то, что диктуют придуманные людьми правила.

Кем бы она ни была прежде – сейчас она сильная, самодостаточная и независимая. Она добилась всего собственным трудом, и совершенно понятно, что ныне эта женщина на вершине своего успеха. Она просто излучает уверенность, спокойствие, безмятежность и вместе с тем мягкую силу. О, Нику очень, очень повезло, что он встретил ее! Вероятно, ему изначально была нужна именно такая жена. Уж наверняка она не закатывает ему истерик, как это делала Алиса Гессенская. Леди Алла заботится о душевном равновесии мужа – это очевидно. Брат выглядит счастливым, в глазах его появился живой блеск.

И еще острее я ощутила, как несчастлива я сама. Я живу не своей жизнью. Я просто не могу жить так, как мне хочется. И если я не попытаюсь ничего изменить, быть мне до конца своих дней птицей в золотой клетке… Что ж теперь? Взбунтоваться? Но какой в этом смысл? Ведь мы вернемся домой, а там, в Великобритании, особо не побунтуешь. Да и будет ли у меня там желание нарушать привычную колею жизни? Скорее всего, я просто смирюсь со своей судьбой окончательно – и пути назад уже больше не будет никогда…

Но что если… что если мне остаться здесь, в Петербурге? Пообщаться с леди Аллой, да и с прочими людьми из будущего… Думаю – да нет, я уверена – что это будет очень полезным для меня. Возможно, я смогу понять ЭТИХ людей, а также то, почему все, что они делают, пронизано какой-то непререкаемой правильностью…

А ведь я могла бы стать такой же, как и леди Алла. Разве мало во мне способностей и талантов? Меня могли бы уважать не за то, что я королевских кровей, а за мои собственные заслуги. О, если б вырваться мне на волю из-под строгого ока матери! Тогда бы я смогла стать счастливой. Остаться в Петербурге… Ощутить собственной кожей свежий ветер перемен, принесенных этими пришельцами из будущего… И, может быть, тогда мне удалось бы стать хоть в чем-то похожей на них… на леди Аллу… Добиться чего-то собственными силами! А ведь все привилегии были даны мне от рождения. Мне не нужно было ни к чему стремиться – уважение и поклонение было обеспечено и так. Но как заманчиво было бы реализовать весь свой потенциал – тот, который не играл никакой роли в моем высоком статусе! Забыть на время о том, что я принцесса, и стать обычной женщиной, над которой не довлеет ее положение… Я больше не хочу быть комнатной собачкой своей матери! Я уже не смогу жить по-прежнему… Но как объяснить матери, что я хочу остаться в Петербурге? Да и стоит ли?

Все эти мысли крутились в моей голове еще во время вечернего разговора с Ником и его супругой, да и потом, ночью, я долго не могла заснуть, возвращаясь к ним снова и снова. И, видимо, утром, во время завтрака, эти мысли отчетливо отражались на моем лице, в котором женщина из будущего могла читать как в открытой книге. Иначе я никак не могу объяснить то, что случилось потом. Когда мы собирались отправиться на корабли (мы с отцом на «Дредноут», а Ник с супругой на свой броненосец), леди Алла вдруг решительно подошла ко мне, попросив кузена Ника на минутку оставить нас наедине – дескать, нам, «девочкам», необходимо поговорить без мужских ушей. Ник послушно ушел и мы остались вдвоем.

– Знаешь что, Тори, – сказала она мне, сразу угадав мое «домашнее» имя, – твоя история написана у тебя на лице. Тебе уже под сорок, а ни мужа, ни детей у тебя нет и не предвидится. При этом тебе хочется не кого попало (пусть даже с титулом, который длиннее чем хвост у павлина), а того, кто поймет твою нежную и возвышенную душу, станет сердечным другом, а не просто юридической фикцией, именуемой «муж». Но годы идут, а вместе с ними уходят молодость и красота. Сейчас ее следы еще видны на твоем лице, но что будет через год, через три или через десять? Маман у тебя тиранша, не желает отпускать тебя ни на шаг, считая то ли бесплатной служанкой, то ли комнатной собачкой, отец погряз в государственных делах и интрижках с молоденькими актрисками, а потому ему совершенно нет дела до того, что у него погибает дочь. Ты от всего этого ужасно страдаешь, но все равно тянешь эту лямку, потому что, по твоему мнению, самоубийство совершенно не к лицу истинной леди. Разве не так?

Я и так все это знала, но анализ леди Аллы был таким жестким и беспощадным, что на мгновение я испытала укол в сердце и на глаза мои навернулись слезы.

– Не реви, – жестко сказала моя собеседница, – разведением сырости делу не поможешь.

– А разве мне можно помочь? – спросила я, утирая намокшие глаза платком.

– Безнадежны только покойники, – ответила леди Алла жутковатой русской идиомой, – у остальных еще есть шанс. В первую очередь тебя нужно оторвать от матери, пока она тебя окончательно не съела. Не то что бы она злая женщина, просто она обижена на твоего отца за его любвеобильность по отношению к женскому полу, хотя старается не подавать вида. Ей кажется, что, удерживая дочерей при себе и оберегая их от брака, она спасает их от больших неприятностей.

– Но Мод и Луиза все-таки вышли замуж, – возразила я.

– И ты бы вышла, – ответила она, – просто не нашлось того суженного, ради которого стоило бы рвать жилы. Но это все ерунда. Сейчас не средние века, когда женщина считалась бесплатным приложением к мужчине. В первую очередь тебе нужно освободиться. Если хочешь, я поговорю с Ольгой, чтобы она провозгласила тебя послом Доброй Воли, которая призвана примирить Россию и Великобританию. Вряд ли Ольге откажут, ведь твоему отцу сейчас крайне нужен союз с Россией. А ты купишь себе дом, заведешь знакомства, такая богатая, красивая и самодостаточная, оглядишься по сторонам и, может быть, увидишь свое счастье. Ну и, конечно, Добрая Воля, без нее никуда. В Британии народ тебя любит, ты же умница и красавица, – полюбят и в России. Ну что, годится?

Ее слова несказанно вдохновили меня. Боже, какая замечательная перспектива! И предлагает мне ее сама леди Алла… Вот он, выход, и матушка едва ли осмелится возражать… Моя душа возликовала, расправила крылья и приготовилась к полету. Пусть все будет так! А ведь мне казалось, что я уже давно смирилась с перспективой быть вечным приложением к своей матери, не представляя из себя ничего, кроме добропорядочной старой девы высокого происхождения. Все свои мечты и устремления я давно похоронила, пытаясь находить маленькие радости в череде унылых серых дней… Да, пожалуй, я так и не решилась бы первой заговорить о возможности остаться в Петербурге. И вдруг – такое более чем щедрое предложение: разорвать замкнутый круг и сбежать с колеса, в котором я скачу как белка на забаву публике! И ведь леди Алла предложила мне не только свободу, она предложила возможность стать важной и общественно значимой персоной. Я – посол Доброй Воли. Пока мне лишь приблизительно понятен смысл этих слов. Неофициальная дипломатия, от народа к народу, минуя Форин-офис и Певческий мост[14]… Неужели я не справлюсь с этим делом? Конечно же, справлюсь, сомнений и быть не может.

– Да, я согласна, – сказала я, едва скрывая ликование. – Ты это очень хорошо придумала. Маман, конечно, будет возражать, но я это переживу. Ведь точно так же она возражала, когда выходили замуж Мод и Луиза, но все эти возражения все равно кончились ничем…

Тогда же и почти там же, в полумиле от «Дредноута», справа по курсу, перископная глубина, опытно-боевая подводная лодка русского императорского флота «Малютка»[15].

Командир первого отряда подплава каперанг Михаил Николаевич Беклемишев.

«Малютка» – наша первая настоящая подводная лодка, ведь рассматривать в таком качестве «Дельфин» и даже построенные сгоряча пять «Касаток» не представляется возможным. И никакая модернизация, вроде замены бензиновых моторов[16] «Панар» на моторы завода «Русский Нобель», оказалась не способна превратить их в настоящие боевые подводные миноносцы. А «Малютками» их прозвали потому, что по сравнению с подводными крейсерами из будущего они смотрятся как кильки рядом с осетром.

Хоть «Малютки» ненамного крупнее «Касаток», они оказались гораздо совершеннее. «Касатки» не имеют имеют разбивки на герметичные отсеки, и им опасно даже малейшее повреждение прочного корпуса. Случись что – и даже за дыхательный аппарат[17] схватиться не успеешь. Зато «Малютки» разделены на шесть отсеков: отсек минных аппаратов, носовой аккумуляторный отсек, центральный пост, кормовой аккумуляторный отсек, отсек дизельмоторов, электромоторный – все они отделены друг от друга герметичными переборками с прорезанными в них клинкетными дверями, и поэтому затопление одного отсека может и не привести к гибели подводной лодки. По крайней мере, у выживших при аварии появляется время надеть дыхательные аппараты и попытаться выйти через рубочный люк, люк вентиляции отсека дизельмоторов или один из минных аппаратов. На Балтике просто нет таких глубин, с которых было бы невозможно спасение таким способом. Кроме того, внешние решетчатые минные аппараты конструкции Джевецкого, которыми оснащены «Касатки», существенно ухудшают их гидродинамические характеристики, а самодвижущиеся мины, находящиеся в таких аппаратах, непрерывно контактируют с морской водой, являющейся для них очень агрессивной средой, а потому подвергаются ускоренной порче. Ну и на «Касатках» просто нет места для оборудования гидроакустического поста, а без него в погруженном положении лодка получается слепой и глухой. Я пока не говорю об активных гидроакустических аппаратах, как на подводных крейсерах из будущего; о них не приходится мечтать даже «Малюткам». На «Касатках» же невозможно установить даже простейшие шумопеленгаторные станции, позволяющие ориентироваться под водой без поднятия перископа.

Вот и к британскому «Дредноуту» мы подкрадываемся, не поднимая перископ, по данным акустика. Оказывается, таким образом можно ориентироваться среди кораблей, отличая свои от чужих. И главная часть шумопеленгаторной станции – это уши акустика. Без них эта машина вообще не работает. Обычно на должность акустика подбирают матросов с музыкальным слухом, которые способны распознавать корабли по голосу, издаваемому винтами. Обильна земля российская талантами – и, как говорит государыня, даже в самой глухой деревне может вырасти свой Моцарт или Паганини. Надо только его отыскать и засадить за шумопеленгаторную станцию. Вот он сидит – старший унтер-офицер Анохтин, серьезный до невозможности, и время от времени сообщает командиру пеленг на «Дредноут», а также на сопровождающие его наши броненосцы серии «Бородино» и вышедшие навстречу два линкора типа «Гангут». К сожалению, по звуку винтов невозможно отличить один однотипный корабль от другого. Такие тонкости человеческое ухо уже не различает.

Но если бы это была война и мы бы подкрадывались к вражескому кораблю, то пора было бы уже отдавать команду на подготовку и минной атаке. Скорость надводных кораблей – от двенадцати до двадцати узлов; скорость подводной лодки, когда она крадется к добыче – четыре-пять узлов, максимум семь, поэтому единственный способ уничтожить вражеский транспорт, крейсер или броненосец – занять позицию у него прямо по курсу и, ориентируясь на команды акустика, ждать, когда цель влезет прямо в прицел минных аппаратов. А потом – команда: «Залпом пли!», после чего тысяча супостатов разом пойдет на корм рыбам.

И вообще, само существование шумопеленгаторных станций (и много чего еще) – это один из величайших секретов Российской Империи, ибо они не только позволяют нашим подводным лодкам подкрадываться к кораблям противника, но дают возможность нашим миноносцам охотиться за вражескими подводными лодками. Нельзя думать, что только Россия станет развивать перспективное подводное оружие. А значит, в войне на море нам понадобится не только меч, но и щит. И чем дольше наши потенциальные враги, и даже союзники, остаются в неведении по этому вопросу, тем лучше. А то кто их знает – сегодня он союзник, а завтра враг. Англичане в прошлом проделывали сей маневр много раз, с необычайной легкостью меняя местами друзей и врагов в зависимости от текущих интересов.

Никаких стрельб при этом не будет, даже учебными минами, которые после попадания дают в воде большое пятно желтой или красной краски. Наша задача – только выяснить, смогут ли английские наблюдатели обнаружить наше приближение на дистанцию пуска самодвижущихся мин. Хотя, скорее всего, это искусство нам уже никогда не потребуется. Флоту Великий князь Александр Михайлович уже обещал поставку самодвижущихся мин калибром в двадцать один дюйм, которыми можно будет стрелять с десятикратно большего расстояния, чем восемнадцатидюймовыми минами Шварцкопфа, находящимися на вооружении в настоящий момент. И, более того, заряд этих самодвижущихся мин будет устроен таким образом, что большая часть энергии взрыва не окажется бесполезно рассеянной в морской воде, а устремится вперед, вдоль оси движения мины, в силу чего проломит борт вражеского корабля с силой тяжелого чугунного ядра[18].

Стандартные мины Шварцкопфа с такими боевыми частями уже поступили на вооружение нашего флота, и эффект от этого новшества весьма значителен. При учебных стрельбах по списанным баржам, набитым пустыми бочками, всплеск у борта совсем небольшой, зато разрушения подводной части вражеского корабля впечатляющи. И вот когда разработку новых самодвижущихся мин доведут до конца, наши «Малютки» действительно превратятся в грозное оружие. И тогда неважно, кто окажется нашим врагом – немцы или англичане. Это будет уже их проблемой, а не нашей.

Тогда же и почти там же, мостик линкора русского императорского флота «Гангут».

Отправляясь на эту «морскую прогулку», императрица Ольга, конечно же, не стала напяливать на себя женскую версию мужского адмиральского мундира. К чему? Как Государыня Всероссийская, она выше всех и всяческих условностей… ну почти всех. Она все-таки оказалась не в силах надеть на себя брючной костюм, явно показывающий всем встречным и поперечным, что у нее тоже две ноги, как и у любого представителя мужского пола. А что уже говорить о джинсах, моду на которые от Аллы Лисовой подхватили «прогрессивные» дамочки… Нет, ни за что на свете, только классический гладкий силуэт с длинным подолом – и не более того. Именно поэтому ее «морское» платье, выдержанное в строгих темно-синих и черных тонах, лишь золотыми пуговицами и весьма умеренным количеством галуна отдаленно напоминало обмундирование стоявших чуть поодаль полного адмирала Макарова, вице-адмирала Карпенко и контр-адмирала фон Эссена. Последний, только что внимательно рассматривавший «Дредноут», опустил бинокль на грудь и с «солдатской» простотой сказал:

– Ну и несуразное уежище, простите меня, Ваше Величество, за непотребное выражение. Это каким же местом англичане могли думать, когда проектировали эдакое непотребство?

Императрица, услышав крепкое выражение, только поморщилась; стоящие поблизости Новиков и Одинцов постарались сделать вид, что ничего не произошло; зато адмирал Карпенко, как и фон Эссен, разглядывающий британского визитера в бинокль, ответил:

– Напрасно вы так, Николай Оттович. Адмирал Фишер – умный человек и опытный моряк, но до него единственными представителями многобашенной схемы были французские броненосцы-ромбы, у которых с рациональностью расположения артиллерии еще хуже, и германские проекты-гайки, у которых четыре бортовых башни артиллерии среднего калибра постепенно набирали вес, пока средний калибр не превратился в главный. У немцев на их «гайках» в линейном бою бездействовала треть артиллерии, у французов на «ромбах» – четверть, а у Фишера артиллерийский балласт сократился до двадцати процентов. Англичане в какой-то мере опирались на опыт немцев и французов, а те, в свою очередь, при проектировании имели в виду применение своих броненосных кораблей в качестве рейдеров на британских же коммуникациях. По их замыслам, эти хорошо защищенные броненосцы должны были вламываться в самую середину охраняемого конвоя и, не обращая внимания на огонь эскорта, топить один британский транспорт за другим, паля из главного калибра на все четыре стороны. Больше ни один вид боя не предусматривает беспорядочную свалку, в ходе которой часто возникает необходимость вести огонь на все стороны света сразу.

– У нас для такой свалки на все четыре стороны света были спроектированы броненосные крейсера «Рюрик», «Громобой» и «Россия», – заметил адмирал Макаров, – и по итогам японской войны у нас нет большого желания развивать этот проект.

– Если бы дело дошло до знаменитого в нашем прошлом боя в Корейском проливе, то этого желания у вас было бы еще меньше, – тихо ответил прославленному адмиралу Карпенко.

– А что там именно произошло, Сергей Сергеевич? – также тихо поинтересовался Макаров, – Вы о таком бое мне ранее как-то не рассказывали…

– Не хотел огорчать, Степан Осипович, – ответил тот, – да и не было нужды. Когда за околицей тихо ходит зверь тигра, то шавки сидят в будке на попе ровно, и даже не брешут. При подстраховке «Кузбасса», который пас Камимуру на выходе из залива Асо, Владивостокский отряд мог творить на японских коммуникациях все что угодно, а у самураев не было на него управы.

– А все же… можете поподробнее рассказать о том, что там произошло? – еще раз мягко, но настойчиво поинтересовался дедушка русского флота.

– Четыре японских броненосных крейсера – те самые, которых мы заперли в заливе Асо – сошлись в Корейском проливе с тремя крейсерами Владивостокского отряда, – начал повествование Карпенко. – Владивостокцы шли на выручку нашей эскадре, прорывавшейся из Порт-Артура, а японцы стремились их уничтожить. В результате боя подтвердилось решающее превосходство в линейном бою броненосцев третьего ранга[19] над нашими доморощенными истребителями торговли. Ведь именно в таком качестве, по схеме «шесть плюс шесть»[20], господин Того и заказывал эти корабли перед началом войны. «Россия» и «Громобой» были тяжело повреждены вражеской артиллерией, а «Рюрик» оказался и вовсе потоплен. В первую очередь к этому привело то, что каждый русский корабль мог сосредоточить на враге огонь только двух орудий главного калибра, а японский – всех четырех. Дуэль шести стволов против шестнадцати равного класса просто не может быть выиграна слабейшей стороной. Кроме этого, «Рюрик» подвело бронирование по британской схеме «все или ничего». После того как в небронированной корме вражеским снарядом разбило рулевую машинку, зафиксировав перо руля в крайнем положении, крейсер впал в неконтролируемую циркуляцию, что и предопределило его гибель. Другие наши корабли не могли спасти товарища, ибо сами уже были сильно повреждены, и дальнейшее затягивание ими боя грозило гибелью всему отряду. Единственное, что отмечали тогда японцы – это неоспоримое мужество русских моряков, которые не подняли белого флага и сражались до тех пор, пока их корабль не ушел под воду…

– Господи, спаси нас и сохрани! – перекрестился Макаров, – и в самом деле, страсти Господни… Но скажите, Сергей Сергеевич, а что было бы, если бы в том бою с японской эскадрой встретились не те корабли, что были у нас, а уменьшенные под восьмидюймовый главный калибр копии «Гангута»?

– Сложно сказать, Степан Осипович, – пожал плечами Карпенко, – линейных крейсеров в точно такой же размерности под восьмидюймовый калибр в нашей истории никто не строил. Ближе всего к такому проекту (который можно было бы назвать «Рюрик-2») был наш проект 26-бис, но у него броня была принесена в жертву тридцатипятиузловой скорости и не обеспечивала защиту от снарядов собственного главного калибра. Ну что такое трехдюймовый пояс против восьмидюймовых снарядов?

– Но все же, Сергей Сергеевич, – настойчиво повторил Макаров, – скажите, что вы думаете на эту тему, немного поподробнее…

Было хорошо заметно, что апологет крейсерской войны загорелся определенной идеей и теперь ищет для нее подтверждений.

– Во-первых, Степан Осипович, – сказал Карпенко, – линейный крейсер с восьмидюймовым главным калибром, построенный по схеме «Гангута», имел бы водоизмещение не большее, чем реальный «Рюрик» или «Громобой». Во-вторых – разнесенное бронирование главного пояса по схеме «два полюс пять», кроме выстрелов в упор, могло бы обеспечить защиту до двенадцати дюймов включительно, так что стучаться в нее восьмидюймовыми, а тем более шестидюймовыми снарядами было бы бесполезно. Ведь главная проблема кораблей предыдущих поколений состоит не в том, что у них недостаточно орудий главного калибра, а в том, что они переобременены шестидюймовыми орудиями, слишком маломощными в сражении с кораблями равного класса и слишком тяжелыми и неповоротливыми в отражении атак миноносцев. Таким образом, пара таких «сверхрюриков» имела бы над четырьмя асамоподобными небольшой перевес в количестве восьмидюймовых стволов и значительно превосходила бы их в боевой устойчивости. На русских кораблях после боя пришлось бы менять плиты внешнего бронепояса, а японские лежали бы на дне там, где их застигла гибель. Мы уже вам неоднократно говорили, что ваша идея безбронного корабля сильно опередила свое время и станет оправданной только с появлением управляемых и самонаводящихся противокорабельных ракет, способных пробить броню любой разумной толщины. А пока все корабли должны проектироваться исходя из классической формулы гармонизации брони, скорости, огневой мощи и маневра. Помогали вам проектировать «Гангуты», мы ориентировались на линкоры, построенные совсем для другой войны. Линейный бой – редкость, хотя предусмотреть его не будет лишним, да и совместно действовать корабли могут не только в линии, но и фронтом, а также строем уступа. К тому же недалеко то время, когда небеса заполонят стаи боевых аэропланов. Именно поэтому башни противоминной артиллерии имеют такое расположение и углы возвышения в восемьдесят пять градусов, необходимые для ведения зенитного огня, а на палубе и в подпалубном пространстве оставлены пустые места для установки малокалиберных многоствольных автоматов. Это называется «резерв для модернизации», и корабль, который его имеет, продолжит службу, несмотря на внесение изменений в конструкцию, а тот, у которого такого резерва нет, отправляется на иголки, не выслужив даже половины срока до полного износа.

Адмирал Макаров посмотрел вперед, туда, где зауженный полубак «Гангута» резал серо-голубую воду Финского залива, потом оглянулся вправо и назад, где в пяти кабельтовах рассекал море своим форштевнем такой же грозно ощетинившийся стволами орудий «Петропавловск». Несмотря на то, что эти корабли строились на Санкт-Петербургских верфях, и главком русского флота наблюдал их рождение с того момента, когда на стапель были уложены первые детали наборного киля, они означали наступление эпохи перемен, после которой уже ничто не будет таким как раньше.

– Да уж, Сергей Сергеевич… – вздохнул Макаров, – страшные наступают времена. С другой стороны, не могу не признать вашей правоты. Адмирал Ушаков тоже ведь не признавал авторитетов, частенько нарушал линию, прорезал вражеский строй, обрушивал удар превосходящих сил на флагмана врага, и при этом неизменно побеждал. Академик Крылов, при вашей непосредственной помощи, создал корабли, которые будут превосходным инструментом в маневренной, крайне злой войне на море, когда от адмирала потребуется мгновенная реакция на изменение обстановки и любое промедление окажется подобным смерти. Но это уже без меня, стар я для подобных переживаний. Пусть этим занимаются молодые, дерзкие и сильные, вроде господина фон Эссена. А я пас. На пенсию пора, в деревню, в глушь, в Саратов.

– Но пенсия тоже наступит далеко не сразу, Степан Осипович, – твердо произнесла императрица. – Как любит говорить мой супруг, покой нам только снится. Даже не командуя эскадрами и флотами, вы все равно способны принести Отечеству немалую пользу.

Сделав небольшую паузу и внимательно осмотрев прославленного адмирала, Ольга продолжила:

– Мы думаем, что вам стоит доверить руководство создаваемой по нашему поручению организацией «Севморпуть», перед которой ставится задача налаживания прямого пароходного сообщения за одну навигацию из Баренцева в Берингово море и обратно. Именно на вас ляжет проектирование и постройка ледоколов и специальных транспортных кораблей, а также организация их движения… Но это случится несколько позже, а пока вы – наш главком флота, которому вменяется в полном объеме исполнять свои обязанности.

– Как вам будет угодно, государыня, – склонил Макаров свою седую голову, – с тех пор как вы взошли на трон, флот не видел от вас ничего кроме добра, а потому каждый наш офицер или адмирал – ваш преданный сторонник и покорный слуга. Вы вразумили упрямых, обуздали алчных, воодушевили преданных, дали нам, военным морякам, возможность с гордостью смотреть в будущее, а потому вы приказывайте, а мы будем повиноваться.

– Вон там, – императрица махнула рукой в сторону приближающегося «Дредноута», – на этом плавучем недоразумении, как правильно сказал Николай Оттович, к нам приближается мой дядюшка Берти, его верный клеврет адмирал Фишер и хитрый как лис сэр Эдуард Грей. Прослеживается в последнее время в британской политике что-то такое скользкое. Мол, это не я и лошадь не моя, а все предыдущие пакости – это дело рук прошлого кабинета, за который мы не отвечаем… И ведь понимаешь, что следующий кабинет с точно такой же необычайной легкостью откажется отвечать по делам нынешних министров, а уж если к тому времени помрет дядюшка Берти и на престол взойдет кузен Георг – то тогда, даже имея кучу подписанных обязывающих бумаг, вы и днем с огнем не сыщете никаких концов. Но ничего не поделать. Дядя Вилли – кадр еще хуже, и неприкрытое желание господства – сначала в Европе, а потом и во всем мире – так и написано у него на лице. После личной встречи с ним у меня сразу возникло желание пойти и помыться. Эти его шуточки – сальные, как пейсы старого еврея, и еще более сальные взгляды, воинственно закрученные усы и демонстрация собственного превосходства, которая призвана замаскировать комплекс маленького человека… Сашка однажды даже признался, что в тот раз у него появилось дикое желание по простонародному дать дядюшке Вилли в морду, чтобы привести в общечеловеческое чувство. И если бы тот посмел прикоснуться ко мне хотя бы мизинцем, это намерение непременно бы осуществилось…

– Было такое дело, – подтвердил Новиков, – но, слава Богу, бить германского кайзера мне не пришлось. Хватило и одного взгляда, поймав который, Вильгельм Фридрихович сразу спрятал свои ручонки за спину и мигом сделался образцовым паинькой. Но ненавидит он меня после всего этого наверняка – причем во всю мощь своего сумрачного тевтонского гения.

– Но ты же понимаешь, Сашка, – сказала Ольга, – что дядюшка Вилли вожделел не меня – точнее, не только меня, а всю нашу Россию-матушку, которую я в тот момент собою олицетворяла. А ты олицетворял всю нашу армию, которая бережет Россию от вражеских поползновений – и, кажется, он это понял. Но все равно, поскольку я не хочу втягивать свою страну в затяжную бойню, для противовеса Германии нам пока нужно дружить с англичанами, несмотря на всю их ненадежность. А потому, Степан Осипович, распорядитесь приготовиться поприветствовать моего дядюшку Берти холостыми выстрелами из противоминных орудий и вывесить флаги, которые бы означали, что русская императрица приветствует короля Великобритании. Но делайте это не ранее, чем англичане отсалютуют нашему флагу. Сделать иначе будет оскорблением Нам, нанесенным в Наших собственных водах.

21 апреля 1907 года, 10:05. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, кабинет Канцлера Российской Империи.

На следующий день после прибытия в Санкт-Петербург и произнесения множества речей о дружбе, сотрудничестве и родственных чувствах британской и российской правящих семей главные действующие лица собрались на закрытое совещание. Встречали гостей Императрица Всероссийская Ольга Первая, канцлер Одинцов, князь-консорт Новиков, Великий князь Михаил и адмирал Карпенко; с британской стороны на переговоры прибыли король Эдуард, адмирал Фишер, сэр Эдуард Грей и, как это ни странно, принцесса Виктория. На ее присутствии лично настояла императрица Ольга. Мол, иначе нельзя.

К моменту прибытия гостей в кабинете была создана обычная в таких случаях мизансцена. Все было просто и по-деловому. К рабочему столу канцлера был придвинут длинный стол для переговоров, крытый зеленым сукном, вдоль которого стояли тяжелые орленые стулья для членов делегаций; и еще один стул (точнее, массивное кресло) стоял в торце стола для переговоров. Это посадочное место повышенной почетности предназначалось для короля Эдуарда. Императрицу Ольгу, как она ни сопротивлялась, усадили на канцлерское место. Когда напротив сидит ее дядюшка-король, по-иному просто неприлично. По правую руку от императрицы сидела российская делегация, по левую руку – британская. Для короля Эдуарда, соответственно, наоборот.

Когда гости и хозяева рассаживались по своим местам, сэр Эдурд Грей спросил у канцлера Одинцова, почему тут отсутствует его коллега, господин Дурново.

– Здесь только те, кто имеет право участвовать в принятии решений, – ответил тот, – а господин Дурново – пусть и высокопоставленный, но всего лишь исполнитель. Если мы с вами договоримся, то он получит инструкцию, какие именно бумаги и на каких условиях вы с ним подпишете, так сказать, в официальном порядке. Если бы мы строили союз с Германией против Великобритании и Франции, то могли бы доверять этому господину значительно больше…

– Но почему же этот господин продолжает пребывать на своем посту? – с недоумением спросил британский министр иностранных дел.

– А потому, что господин Дурново патриот России и хороший специалист, пусть даже с германофильскими убеждениями, – не повышая голоса, ответил Одинцов. – Информацию, которая станет ему известна по долгу службы, он в германское посольство не потащит. И в то же время вы с французами, готовя себе агентуру влияния, перестарались в такой степени, что любой англофранкофил, будучи назначенным на любой высокий пост, станет преследовать на нем не интересы Российской Империи, а интересы любезной ему Англии или Франции. И наши секреты рекой потекут в соответствующих направлениях. Мы, знаете ли, хотим вступить с вами в равноправный союз, а не отдаться в руки опытного развратника для последующего добровольного изнасилования.

Услышав эти слова, британский король хрюкнул, подавившись смехом, а Ольга строго заметила:

– Не смейтесь, дядюшка. Конечно, каждое государство имеет право преследовать свои национальные интересы, но Британия выделяется из этого ряда тем, что игнорирует при этом все прочие державы – как противные, так и союзные. Ограбить вчерашнего союзника для вас даже более этично, чем побежденного врага, ведь тогда с ним не потребуется делиться добычей. Как там говорил Талейран: «Вовремя предать – это значит предвидеть». Так вот, имейте в виду, джентльмены: мы знаем об этой вашей «особенности» и будем учитывать ее в ходе сегодняшних переговоров, и не только. Существенных дивидендов на предательстве вы у нас не заработаете, а большие неприятности мы вам гарантируем.

– Вы постараетесь предать нас первыми, Ваше Императорское Величество? – масляно улыбаясь, спросил у Ольги сэр Ричард Грей.

– Ни в коем случае, – ответила императрица, – потому что мы, в отличие от вас, не мерзавцы и не подлецы. Подписывая какой-то договор, мы будем исполнять его ровно до тех пор, пока того же будет придерживаться вторая сторона, а потом уж извините, если что-то пойдет не так. Основная наша защита от предательства – это наличие мощной и боеспособной армии, а также очистка элиты Российской Империи от разных франко-, германо- и англофилов. Имейте в виду, что у нас с вами намечается прагматический союз, а не любовь до гроба, а потому не обессудьте за принимаемые меры. Три года назад мы видели, как пробританское лобби чуть было не совершило у нас государственный переворот, и не хотим повторения этого сценария хоть в чьих-то интересах…

– Но, Ваше Величество! – воскликнул сэр Эдуард Грей, – тогда вы сами совершили переворот, свергнув своего брата Николая, и потому не можете жаловаться на последнее обстоятельство…

Король Эдуард поморщился от бестактности своего министра, а принцесса Виктория с твердостью произнесла:

– Мистер Грей, я же говорила вам, что кузен Ник оставил власть совершенно добровольно, чувствуя, что он не в силах управлять такой огромной страной как Россия. И покушение на него устроили не люди господина Одинцова, а террористы-революционеры и наемные убийцы из Северной Америки, нанятые, между прочим, на британские деньги. Ник планировал передать власть присутствующему здесь кузену Майклу, а уже тот по собственному почину отдал ее кузине Ольге, потому что в ней больше железа, чем было во всех Романовых мужеска пола вместе взятых. И, можете мне поверить, я ничуть не сомневаюсь в искренности слов своего кузена. Что такое хорошая королева на троне, мы знаем на примере нашей королевы Виктории. Ни один мужчина на троне не добивался таких впечатляющих результатов на протяжении всего одного правления…

– Джентльмены и отдельные леди, давайте не будем обсуждать здесь моего брата Николая, – твердо сказала Ольга. – Об отсутствующих можно говорить либо хорошо, либо никак. Тогда в результате покушения он чудом остался в живых. Более того, у нашей Службы Имперской Безопасности есть доказательства того, что в своем стремлении обеспечить незыблемость возводимой на трон династии Владимировичей, заговорщики планировали полностью истребить всю старшую ветвь Романовых, включая детей моей сестрицы Ксении. А ведь эти люди действовали с ведома и по поручению своих кураторов из британского посольства. Доказательства этого факта у нас тоже имеются. Так что наши действия были всего лишь контрпереворотом, совершенным в условиях чрезвычайных обстоятельств, и не более того. Мы взяли в свои руки власть законно и при полной поддержке предыдущего государя, а с тем, кто в этом сомневается, нам разговаривать не о чем.

После этих слов русской императрицы принцесса Виктория только пожала плечами, как бы говоря: «вот видите, все как я вам и говорила», а король Эдуард примирительным тоном произнес:

– Мы ничуть не сомневаемся в законности происхождения вашей власти, напротив, нас даже воодушевляет тот факт, что ваш брат, оставшись не у дел, не умер, истыканный вилкой во время дружеской пирушки, но даже сохранил часть своей прежней власти, которая распространяется, правда, только на Великое Княжество Финляндское. Но скажи, для чего ты женила своего брата на простолюдинке из будущего? Неужели, как говорит моя супруга, только для того, чтобы его дети, если они родятся в новой семье, не смогли оспорить престол у твоих детей?

– Дядя, ты думай, что говоришь тут своим языком! – возмутилась Ольга. – Я тебе что, сводня, чтобы женить своего брата хоть на ком-то? Я только дала на этот брак свое разрешение, остальное мой брат и госпожа Лисовая сделали сами. А что касается «простолюдинки», то должна напомнить, что это в Британской Империи титулы продаются и покупаются, а в России их требуется заслужить усердной службой Отечеству, как это сделала графиня Лисовая. А своей «половине» ты скажи, чтобы не совала свой длинный нос и гадкий язык не в свои дела, а иначе мы будем иметь первый в истории дипломатический скандал, когда российская императрица выдергивает патлы британской королеве. Недели две все газеты в Европе будут писать только об этом событии. И особо сильно ему обрадуется германский кайзер Вильгельм.

– Да, действительно… – вздохнул Эдуард, косясь на Ольгу с выражением опасливого удивления, – любая ссора между нами окажется на руку только Германии. Так что забудем все, что мы тут наговорили, и начнем все с чистого листа.

– Нет, – сказал канцлер Одинцов, – все забывать не надо. Наш разговор как раз и начался с того, что мы предупредили вас о недопустимости стремления Великобритании из каждого союза получать исключительно одностороннюю выгоду. Вы, Ваше Величество, хотите узнать, к чему в итоге вашу страну приведет такая политика сто лет тому вперед?

– Разумеется, хочу, – пожал плечами король Эдуард, заметно напрягшись, – но как вы сможете доказать, что говорите правду?

Канцлер Одинцов встал со стула и, подойдя к книжному шкафу, извлек из него массивную Библию в дорогом окладе.

– Поступим как в британском суде, – сказал он, держа книгу на ладонях. – Перед Богом и людьми клянусь, что в мире, который мы оставили в две тысячи семнадцатом году, Великобритания впала в полное ничтожество и, утратив почти все колонии, превратилась в заштатную европейскую страну. А от былого имперского величия у нее остались только фантомные боли да неизбывная ненависть к России, унаследованная вашим государством еще от королевы Виктории. Я вам говорю правду, правду и одну только правду. В двадцать первом веке на Британских островах есть такие места, заселенные выходцами из бывших колоний, где проще встретить белого медведя, чем стопроцентного англосакса. Мэр Лондона носит имя Садик Хан и по происхождению является пакистанцем и мусульманином, а роль мирового гегемона и владычицы морской взяли на себя ваши кузены из Североамериканских Соединенных Штатов. В прошлом осталось даже равное партнерство, и в начале двадцать первого века политики в Лондоне (если так можно назвать управляющую Британией пузатую мелочь) внимательно слушают указания из Вашингтона. Той Британии, что сейчас находится в зените своей славы, раскинувшись по миру так, что над ней никогда не заходит солнце, в две тысячи семнадцатом году уже не существует, а есть впавшая в маразм дряхлая старуха, которая мочится на пол в гостиной, потому что забыла, в какой стороне находится ватерклозет.

– Да, мистер Одинцов… – после небольшой напряженной паузы медленно, с расстановкой, произнес король Эдуард, – я признаю, что вы были с нами вполне искренни, но я не знаю, что делать с полученными от вас знаниями…

– Там у нас Вы были счастливым человеком, – неожиданно для всех сказал Новиков, – потому что умерли за несколько лет до начала конца. Эдвардианская эпоха для ваших потомков станет тем временем, когда Британия была по-настоящему Великой, но не такой злой, как во времена Вашей матери; с мирного неба на английскую землю светило ласковое солнце, сельдь в море была жирной, а девушки – веселыми и доступными. Но на этот раз Вам придется значительно тяжелее. Отныне Вам предстоит жить с этим отравленным знанием, и уйти вместе с ним в могилу.

– Но, мистер Новиков, неужели ничего нельзя сделать? – воскликнул король.

– А стоит ли нам, дядюшка? – наклонившись над столом спросила императрица Ольга. – Стоит ли спасать от разорения державу, которая на протяжении всей свой истории делала гадости Российскому государству, причем даже не потому, что мы были врагами, а просто так, из спортивного интереса? Ведь мы совершенно отчетливо понимаем, что как только германская угроза будет окончательно устранена (а может, даже чуть раньше этого момента) на стол к британскому правительству того времени ляжет план по организации в Российской Империи всяческих неустройств, с последующим свержением династии Романовых и расчленением русского государства на несколько отдельных частей. Ведь не зря ваши политики в Парламенте, и особенно в салонах и кулуарах, подобно заводным попугаям продолжают повторять мантру о том, что Россия слишком большая для того, чтобы быть по-настоящему цивилизованным государством. Скажите, дядюшка, можете ли вы, положа руку на сердце, гарантировать, что такой сценарий никогда не осуществится, особенно с учетом того, что времена, когда Германская Империя подвергнется разгрому, скорее всего, настанут уже после вашей смерти?

– Нет, – честно ответил король, – такой гарантии я дать не могу. Я не могу даже дать гарантии, что такого не случится при моей жизни… В Британии монархия конституционного типа, и короля, чтобы тот не мешался под ногами, зачастую извещают о сложившейся ситуации только после того, как дело зайдет настолько далеко, что исправить уже ничего нельзя. Были уже прецеденты.

– Да, – подтвердила императрица Ольга, – прецеденты были. А потому…

В этот момент канцлер Одинцов поднял руку.

– Не торопитесь с решением, Ваше Императорское Величество, – сказал он по-русски, – просто ответьте себе на вопрос: а зачем нам так нужно делать так, чтобы Великобританию на мировой арене сменили Североамериканские Соединенные Штаты, с которыми России будет гораздо тяжелее иметь дело? Лондон – это средняя дальность, полторы тысячи верст от Варшавы, подлетное время крылатой ракете два часа, баллистической – всего пять минут. И все – сушите тапки. А до Вашингтона порядка восьми тысяч верст, и время полета боеголовки по баллистической траектории – около получаса. А это, между прочим, совсем другие технологии. К тому же экономика Великобритании зависима от поставок извне практически всех видов промышленного сырья, а американская, напротив, самодостаточна…

– Присоединяюсь к Павлу Павловичу, – так же по-русски сказал Новиков, – если мы сохраним Британскую Империю в том виде, в каком она есть сейчас, то она неизбежно сцепится с американцами за доминирование на морях и контроль над колониальными владениями. Не стоит забывать, что Вашингтонские политиканы УЖЕ один раз наплевали на свою блестящую изоляцию, когда спровоцировали войну с одряхлевшей Испанией, в результате чего отобрали у нее Кубу и, самое главное, далекие от американского континента Филиппины.

– А вы, Сергей Сергеевич, что можете сказать по данному вопросу? – обратилась Ольга к адмиралу Карпенко.

– А я присоединюсь к мнению Павла Павловича и Александра Владимировича, – ответил тот. – Ваш супруг, кстати, хорошо сказал про Эдвардианскую эпоху. В нашем прошлом этот период был очень коротким и не смог перебить послевкусия от викторианской русофобии, но почему бы нам не попытаться продлить это светлое время? Если у нас не будет трех революций, классовой борьбы, гражданской войны, первого в мире государства рабочих и крестьян, Троцкого, Свердлова, расказачивания, красного и белого террора, двадцати миллионов погибших и двух миллионов эмигрантов, то во всем остальном мире тоже не должно быть такой истеричной аллергической реакции на Россию. Конечно, и сейчас в Британии, Германии и других странах есть люди, которые недолюбливают нашу страну, но они относятся к нам как один конкурент к другому, а не ненавидят как экзистенциального врага, существование которого угрожает самому их существованию.

– Конечно, Сергей Сергеевич, продлить существование Эдвардианской эпохи было бы неплохо, – задумчиво произнесла императрица Ольга, – но я сомневаюсь, что это в корне исправит дурную привычку британцев совать свой длинный нос в наши внутренние дела. К тому же я не вижу способа существенно продлить эту эпоху без продления жизни моего дядюшки, которому полгода назад исполнилось шестьдесят пять лет. Не думаю, что даже обращение к профессору Шкловскому и его ученикам позволит существенно оттянуть его кончину. А жаль, дядя Берти не самый плохой представитель человеческого рода.

– В таком случае, – сказал канцлер Одинцов, – необходимо, чтобы нынешнему королю наследовал истинный продолжатель его духа, но я не представляю, где такового взять. Нынешний наследник трона принц Георг не подходит на эту роль категорически.

– А я вам скажу где, – сказала императрица Ольга, – вот он – точнее, она – сидит напротив нас и лупает глазами, не понимая ни словечка. Самый близкий по духу человек для дяди Берти – это его дочь Тори. А кузена Георга я теперь и на дух не переношу, и началось это с того момента, когда я узнала что этот мерзавец, похожий на Ники как две капли воды, в вашем прошлом отказал моему брату и его семье во въезде в Великобританию, из-за чего они все погибли. Господин Баев уже доложил мне, что все потенциальные убийцы моего брата, включая господина Свердлова, как это говорят у вас, уже «исполнены». Но я не успокоюсь до тех пор, пока вслед за палачами не уйдет во тьму внешнюю и тот, кто умыл руки, тем самым приговорив моих близких к смерти. Именно поэтому я намеревалась использовать Британскую Империю в войне против Германии, а потом каким-нибудь способом окунуть ее в то же самое, во что в вашем прошлом англичане окунули России. Но теперь мое мнение переменилось, и я согласна попробовать дать Великобритании еще один шанс.

– В таком случае пора заканчивать разговаривать по-русски и во всеуслышание объявить вашему дяде о сути принятого решения, – подвел итог Одинцов.

Но не успела императрица Ольга открыть рот, как заговорил король Эдуард, которому надоело ощущать себя полным дураком. Тут, понимаешь, прямо у тебя на глазах сговариваются, а ты даже не понимаешь о чем.

– Дорогая кузина, – произнес он с ядом в голосе, – быть может, ты скажешь, о чем ты так активно сейчас болтала со своими ближними боярами, а то, наверное, нам это тоже будет интересно?

– Дорогой дядя Берти, – в тон британскому королю ответила Ольга, – ты только не переживай. Мы тут немного посовещались – и мои, как ты выразился, ближние бояре убедили меня дать Великобритании шанс на спасение. Тем более что нам самим и делать ничего не придется, спасать себя вы будете сами, хотя и под нашим мудрым руководством. Мы себя сами спасли, и вы сможете. Но учтите, второй попытки не будет, а посему, если сорветесь, то пеняйте исключительно на себя.

– Это замечательно, – тяжело вздохнул король, – но все же, кузина, быть может, ты просветишь меня по поводу того, из-за чего первоначально ты была так сурова к моей стране, а также почему впоследствии сменила гнев на милость?

– На первый вопрос я тебе отвечу в узком кругу, – сказала Ольга. – Ты, я, твоя дочь Тори и мой супруг. Это наш с тобой семейный вопрос, и он должен таковым и остаться. Ни твой друг Джеки, ни тем более сэр Эдуард Грей не могут быть посвящены в наши семейные дела. Ответ на второй вопрос проще. Мы решили дать вам шанс, потому что если убить льва, то необычайно размножатся шакалы. Я имею в виду Североамериканские Соединенные Штаты, которые на своем континента совершенно не имеют естественных врагов, а потому набирают свою мощь совершенно гигантскими темпами.

– Североамериканцы? – переспросил адмирал Фишер. – Но ведь эта нация фермеров и ковбоев совершенно не представляет опасности. Денег у них, конечно, много, но ведь одними деньгами войны не выигрываются.

– Воевать они научатся, – пожал плечами адмирал Карпенко, – это дело нехитрое, стоит только пару раз убедительно получить по морде. Вы не смотрите, что сейчас они производят впечатление деревенских простаков. Финансовые ресурсы и промышленная мощь в случае войны дадут им возможность строить линкоры с той же скоростью, с какой дети пекут куличики из песка. Ну, повезло людям в том, что с запада и востока они граничат с океанами, с севера с вашей Канадой, а с юга с беззубой Мексикой, которая поставляет им дешевую рабочую силу. Экономически Североамериканские Штаты – это континентальная держава, самодостаточная по сырьевым ресурсам и разнообразию климатических зон и видов рельефа, а политически они такой же остров, как и Великобритания, только многократно большего размера. Еще североамериканцы сложились в самостоятельную нацию, полностью отделяющую себя от обитателей британских островов. Если вы ослабеете, то именно они придут принимать за вами наследство, а нам этого не хочется, поскольку в моральном плане они многократно хуже вас.

– Хорошо, господин адмирал, – кивнул король Эдуард, – но все же – что нам делать в первую очередь?

– А я вам скажу, – вместо Карпенко ответила Ольга. – В первую очередь необходимо выиграть войну против Германии и ее сателлитов, ради которой мы здесь и собрались. Причем выиграть быстро и малой кровью, не затягивая бойню ради того, чтобы дать побольше прибылей оружейным магнатам. Это совершенно исключено, и любые попытки затянуть войну мы будем считать нарушением нашего соглашения.

После этого наступила тишина; британская делегация думала, стоит пить налитое вино или лучше бросить все и гордо удалиться восвояси…

Пять минут спустя, там же и те же.

Никто не ушел, все остались, даже сэр Эдуард Грей, после предшествующего разговора чувствующий себя в этой цитадели российской власти как хищник, внезапно угодивший в западню. Он два с половиной года работал над улучшением русско-британских отношений, пытаясь загладить «шероховатости», созданные действиями предыдущего кабинета, но прием, оказанный делегации Соединенного Королевства, его обескуражил. Нет, на публике все было благопристойно, салют наций из двадцати одного холостого выстрела – сначала с «Гангута», вышедшего навстречу «Дредноуту», потом с верков Кронштадта, когда британский линкор проходил Морским каналом мимо главной военно-морской базы Российской Империи к месту швартовки у причала Гутуевской гавани. Но при закрытых дверях канцлерского кабинета все поменялось с точностью до наоборот. Радушные хозяева оборотились жестокими инквизиторами, обрушившими на гостей град обвинений (надо признать, обоснованных). Никто прежде не смел разговаривать с британским королем так, как разговаривали русская императрица и ее присные.

Но при всем при этом нельзя было не признать, что отношение правящей верхушки пришельцев к британской делегации, опекающей свою императрицу, было, безусловно, положительным. В противном случае все они, включая короля, в Зимнем Дворце не прошли бы дальше внешнего поста охраны, в результате чего поездка в Санкт-Петербург вылилась бы в посещение членами королевской семьи ближних и дальних родственников, а он, сэр Эдуард Грей, и адмирал Фишер превратились бы в праздных зевак. Адмирал хотя бы мог поработать экскурсоводом на своем «Дредноуте», хотя наплыв любопытных, желающих посмотреть заморскую диковинку, был на порядок меньше, чем в Лондоне или даже в Копенгагене. Российскую публику изделие британских корабелов не удивило, и даже такому дилетанту в морском деле, как сэр Эдуард Грей, было понятно почему. Русские линкоры, даже на неопытный взгляд, выглядели как творения совсем другого мира, и «Дредноут» на их фоне смотрелся словно набор несуразностей.

Примерно те же мысли бродили и в голове адмирала Фишера. «Гангут» и «Петропавловск», после первого выхода в море спешно вернувшиеся к достроечным стенкам Балтийского завода, производили впечатление гораздо более солидных и соразмерных по сравнению с его любимым детищем. И не только выглядели. Опытнейший британский адмирал не мог не оценить их выдающейся маневренности, когда два корабля, по водоизмещению ничуть не меньше «Дредноута», заложили циркуляции, свойственные скорее легким крейсерам-скаутам[21], чем тяжелым броненосным кораблям. А ведь у русских таких кораблей не два, а целых четыре. Напротив Балтийского завода, на левом берегу Большой Невы, у достроечных стенок Нового Адмиралтейства, скрытые драпировками из брезента, угадывались мрачные громады еще двух систершипов из той же серии («Петр Великий» и «Андрей Первозванный»). Выиграв войну с Японией, Россия спешно готовилась к следующей схватке, попутно осваивая наследие потомков. И именно этот фактор качественного превосходства мог стать решающим в грядущей войне.

Конечно, Британия тоже бы не отказалась от подобных подарков, но, судя по словам канцлера Одинцова, тем более сказанным под присягой, делиться с Британией особо важными секретами русские не собираются, а потому за ними всегда будет фора. Наверняка в этих кораблях, помимо необычайной маневренности, имеются и другие сюрпризы, которые станут очевидными только после того, как эти плавучие горы броневой стали побывают в бою. Не подлежит сомнению одно: Российская Империя – не самая сильная промышленная держава, поэтому она не имеет возможности каждые пять или десять лет вводить в строй корабли новейших моделей, списывая устаревшие броненосцы и крейсера на металлолом. Поэтому конструкция и внешний облик новых русских линкоров не содержат ничего лишнего или случайного. Это должны быть законченные в своем совершенстве боевые единицы, способные без радикальных переделок прослужить весьма длительный срок, а в бою предназначенные как для линейного сражения броненосных эскадр, так и для индивидуальных действий в сопровождении кораблей эскорта, эсминцев и крейсеров-разведчиков второго ранга. Идеальный инструмент для молодого дерзкого адмирала, не признающего канонов и способного сочетать в одном тактическом замысле превосходные свойства своих кораблей и слабые стороны противника.

Однако радует то, что эти маленькие, но зубастые русские монстрики станут проблемой для германских адмиралов, которым придется сражаться с русскими за господство над Балтикой, а ему (адмиралу Фишеру) остается только ловить падающие с русского стола крошки мудрости и немедленно внедрять их в практику – ведь, несомненно, таким же образом будут поступать и германцы. Кроме всего прочего, адмирал Фишер понимал, что «Гангуты», предназначенные для действий в относительно мелководной Балтике, построены в минимальном водоизмещении для своего класса (вот еще термин – «балтийский линкор»). При увеличении главного калибра, или даже просто с целью улучшения боевых характеристик, корабли последующих серий могут изрядно подрасти в размерах и боевой мощи. И где предел этому росту, адмиралу Фишеру пока было неизвестно. Впрочем, все добытые сведения следовало передать главному кораблестроителю британского флота мистеру Уотсу и спросить, что он может с этим сделать. «Дредноут» оказался не так хорош, как планировалось (точнее, русские корабли оказались лучше), и теперь следовало потребовать, чтобы с новыми кораблями подобного не повторилось.

Принцесса Виктория Великобританская думала о предстоящем крахе Британской Империи, предсказанном господином Одинцовым. Она сразу, без всякой Библии, поверила, что этот человек ничего не выдумывал, а просто рассказывал то, чему сам был свидетелем. Она же сама видела, что солнце Британии, пройдя свой зенит во времена ее гранд-маман королевы Виктории, неумолимо клонится к закату. Сейчас этот процесс еще в самом начале, и, быть может, его удастся замедлить или даже остановить, но если ничего не делать, то катастрофа неминуема. Лучшие молодые люди всех сословий и классов покидают Великобританию, чтобы поселиться в колониях или попытать удачи на огромных просторах Североамериканских Соединенных Штатов. Некоторые из них погибают в колониальных войнах (вроде англо-бурской) при подавлении восстаний дикарей или примучивании новых африканских племен.

Но результат в любом случае один. Молодые девушки, предназначенные дать жизнь новым поколениям англичан, входя в брачный возраст, не могут найти себе пару – и умирают старыми девами, не оставляя потомства. А если грянет большая война (о чем как о неизбежности уже говорят все), то последствия этой ситуации усугубятся многократно. Миллионы погибших молодых англичан, миллионы вдов и старых дев, чьи женихи пали в боях, десятки миллионов нерожденных детей… «Господи, спаси Великобританию! – думала Виктория, – ибо иначе она просто погибнет…»

Король Эдуард при этом не думал ни о чем. Именно за ним был выбор: встать и уйти или остаться, принять условия кузины Ольги и договариваться. Огромный груз ответственности. Ведь он, король, одной ногой стоящий на краю могилы, должен принимать решение за тех, кому еще жить и жить и кому еще на этом свете придется расхлебывать его ошибки. Нет, он принимает последний вариант. Встать и уйти можно в любой момент, да только отношения с Германией ухудшаются буквально с каждым часом. Франция, даже если удастся реанимировать Сердечное Согласие (оно же Антанта) – слишком слабый союзник для того, чтобы надеяться, что ее армия сумеет остановить германские орды. На эту роль прекрасно годятся русские, армия которых многочисленна и очень сильна… Но их императрица ставит крайне тяжелые условия. От того, сумеет ли он найти способ контролировать свой политический класс, будет зависеть жизнь и смерть Британской Империи. Впрочем, если он откажется от борьбы и пустит все на самотек, то Империя все равно погибнет…

Король Эдуард поймал взгляд своей дочери, в котором сквозила надежда, и принял решение. Нет, он никуда не уйдет, а будет сражаться за каждую фразу в договоре с русскими и за каждую запятую.

– Хорошо, – сказал он русской императрице, – пусть это будет быстрая война в стиле стремительных походов Наполеона Бонапарта, который часто громил своих врагов раньше, чем те могли опомниться. Но в таком случае следует привлечь в союзники Францию и заставить германцев воевать сразу на два фронта.

– Это само собой разумеется, – сказал князь-консорт Новиков, – хотя совсем не обязательно.

– Э-э-э, мистер Новиков… – удивился король Эдуард, – поясните, пожалуйста, свою мысль…

Супруг русской императрицы посмотрел на дядюшку своей жены таким взглядом, каким обычно строгий, но терпеливый учитель смотрит на тугодумного ученика.

– Все очень просто, – сказал он, – факт наличия франко-русского союза, а также желание французов – причем как элиты, так и простонародья – отвоевать Эльзас и Лотарингию, тем самым взяв реванш за прошлую франко-прусскую войну, известны всем, так что первый удар своей сухопутной армии Вильгельм нацелит на Париж. План войны, за авторством фельдмаршала Шлиффена, предусматривающий полный разгром Третьей Республики и взятие Парижа в течение четырнадцати дней, уже составлен и будет приведен в действие при первом грохоте военных барабанов. Россия, по мнению светочей германского генерального штаба, будет мобилизовать свою армию и перебрасывать ее к западным границам никак не меньше месяца, поэтому немцы, закончив с Францией и устранив угрозу с запада, рассчитывают, что успеют развернуть свою уже отмобилизованную армию на восточное направление…

– Мистер Новиков, а не слишком ли это невероятная цель – разгромить французскую армию всего за две недели»? – возмутился король. – Мне кажется, что вы либо обманываете нас, либо обманываетесь сами…

– Слишком неосторожные слова, Ваше Королевское Величество, – сказал генерал-майор Новиков, – еще никто из тех, кто обвинил меня во лжи, не сумел остаться в живых. Но впрочем, Вам простительно: тяжелое детство, мать-деспот, чугунные игрушки… Да и жена моя будет недовольна – Вы ей какой ни есть, а все ж родня. Поэтому специально для вас повторю все то же самое под присягой. Именно так, с внезапного удара по Франции, германская армия начала Великую Войну в нашем прошлом. Война на два фронта для Германии гибельна, и это в Берлине понимают не хуже нас с вами. Единственная их надежда – разбить противников поодиночке: сначала Францию, а потом и Россию. Но лобовой удар по французской армии, занявшей позиции в Вогезах, это перспектива встречного сражения со страшными потерями для обеих сторон. Во-первых – в две недели такая операция не уложится, во-вторых – даже погибая, французы нанесут германцам невосполнимые потери, ставящие под вопрос дальнейшую кампанию на Востоке.

– Вот-вот, – торопливо сказал король, – именно это я и имел в виду.

– Не торопитесь, – кивнул Новиков, – от этой идеи немцы отказались, и в то время как французы решили переиграть кампанию 1870 года, германский генштаб спланировал глубокий обход через всю территорию Бельгии в общем направлении на Париж. Тактическая схема – игра на крайнего правого. Пока остальные германские армии будут медленно отступать в Эльзасе и Лотарингии под ударами французов, правофланговая группировка совершит свой марш в оперативной пустоте, через Бельгию и северную Францию – там, где вообще никого нет, кроме редких полицейских постов. В результате германские солдаты ворвутся в Париж с запада как раз тогда, когда французское командование уже будет строить планы победного генерального наступления на Берлин. На этом все, стоит опускать занавес и раздать всем шампанского… Война с Францией выиграна в кратчайшие сроки и с минимальными потерями.

– Мы непременно должны предупредить французское правительство, – сказал Эдуард Грей, – это наш союзнический долг…

– А что, договор о Сердечном Согласии между Великобританией и Францией уже заключен? – лениво спросил русский князь-консорт. – А то мы и не знали.

– Еще нет, – стушевался Сэр Эдуард Грей, – но…

– Никаких «но», – строго сказал канцлер Одинцов, – сначала договор о создании антигерманского Альянса – трехсторонний, с четко прописанными обязательствами сторон – и только потом всяческие союзнические долги и прочие векселя.

– Трехсторонний договор? – от удивления еще раз переспросил король Эдуард, сделав квадратные глаза.

– Да, дядюшка Берти, именно так, – подтвердила императрица Ольга, – нам не нужны отдельные англо-русские, англо-французские и франко-британские договора. Послевоенные права и обязанности сторон в ходе войны должны быть прописаны в тексте единого англо-франко-русского договора, к которому смогут присоединяться и другие страны, подвергшиеся германской агрессии, как, например, Бельгия.

– Кстати, мистер Грей, там, в нашем прошлом, французская разведка сумела раздобыть план Шлиффена, – добавил Новиков, – однако она не придала ему значения, так как посчитала дезинформацией. Вот и думайте, стоит предупреждать французов о германских планах или нет…

– О чем их точно стоит предупредить, – сказала императрица Ольга, – это о том, что мы не потерпим постороннего вмешательства в оперативные планы нашей армии, действующей в нашей же зоне ответственности. Это исключено. Не должно быть никаких просьб предписывающих свернуть успешные наступательные операции и перебросить силы на другие направления, прежде признанные нами малоперспективными. Тот, кто попробует это сделать, узнает о себе много интересного. Мы можем помочь союзнику, которому стало тяжело, но не в ущерб своим интересам.

– Скажите, Ваше Императорское Величество, что вы имеете в виду под зонами ответственности? – спросил сэр Эдуард Грей.

– Территории, на которых будет оперировать та или другая армия, и которые будут оккупированы ей после нашей общей победы, – ответила Ольга. – Себе мы берем территорию Германии восточнее Рейна, Австро-Венгрию, все Балканы и Турцию. На море это будут Балтийский и Черноморский театры боевых действий…

– Вы уверены, что турки вступят в войну? – спросил король Эдуард.

– Непременно вступят, – подтвердил канцлер Одинцов, – канцлер Абдул-Гамид каждый вечер, перед тем как лечь спать, наизусть заучивает список территорий, которые он отберет у заносчивых гяуров, то есть у нас.

– Балканы, к тому же все?! – с негодованием переспросил сэр Эдуард Грей. – Это исключено! Вы слишком многого хотите!

– Это – наша цена за эту работу и за гарантию того, что все будет сделано тихо и аккуратно, как в случае с Японией, – сказал Новиков. – А еще на Балканах живут наши братья – славяне и православные – и нам совсем не безразлично, что с ними станет после этой войны. И вообще – Россия выставляет самую большую армию и требует к себе соответствующего отношения. Отказ же признать обозначенные зоны ответственности заставляет нас заподозрить, что британская сторона действует против нас прежними методами, что возвращает нас к началу этого разговора.

– Уймитесь, мистер Грей, – сказал король Эдуард, – Балканы не наши и никогда нам не принадлежали. Кстати, я вижу, что моя кузина хочет еще что-то сказать.

– Да, дядюшка, – подтвердила императрица Ольга, – закрывая тему Балкан, я хочу сказать, что при подписании трехстороннего договора в него необходимо внести пункт об аннулировании Берлинского трактата – по причине полного неисполнения Стамбулом своих обязательств. Для вас с французами это мелочь, а нам будет приятно. На сем, я думаю, наше сегодняшнее совещание стоит признать законченным. Сегодня вечером жду вас вместе с кузиной Викторией у себя в гостях и одновременно обязуюсь пригласить на завтрашний день французского посла на трехсторонние переговоры. На этом все; и очень хочется надеяться, что вы не впустую провели время.

21 апреля 1907 года, 17:05. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, личные апартаменты правящей императрицы, рабочий кабинет.

Первоначально планировалось, что прямые переговоры со своим дядюшкой Берти императрица Ольга проведет в Малахитовой гостиной, но князь-консорт Новиков выступил против. «Вести деловые беседы в помещении, не имеющем защиты от прослушивания – значит нарываться на большие неприятности», – сказал он. Поэтому собраться решили в рабочем кабинете государыни, и туда же верные У Тян и Арина принесли все необходимое для чаепития. Кстати, британский король и его дочурка, попав в личные апартаменты императорской семьи, вертели головами на триста шестьдесят градусов. Если кабинет канцлера, оформленный в темных тонах с обилием мореного дерева и темно-бронзовой отделки, производил впечатление мрачной суровости, то жилые помещения императрицы, обставленные мебелью светлых тонов и декорированные большим количеством кисейных занавесей, создавали ощущение чего-то воздушного и летящего. Ну и правильно: если господин канцлер – это само исчадие ада, суровый и беспощадный исполнитель монаршей воли, то императрица Ольга – сам ангел во плоти.

– Ну что, дядя Берти, интересно? – спросила Ольга, когда служанки удались.

– Разумеется, – энергично кивнул король, – хочу спросить – неужели так в будущем живут все?

– Далеко не все, – покачала головой Ольга, – только богатенькие буржуа и правящий класс. У остальных квартирки куда как поменьше Наших апартаментов, хотя и они тоже могут быть обставлены с немалым вкусом. И вообще, будущее – оно совсем не похоже на райские чертоги – скорее, наоборот, напоминает преддверие ада, где последние здравомыслящие люди изо всех сил противостоят наступающему безумию.

– И вы, Ольга, считаете, что в этом безумии виновна Великобритания, и потому собирались обречь ее на гибель? – осторожно спросил король.

– «Обречь на гибель», дядюшка, и «предоставить своей судьбе» – это несколько разные понятия, – ответила та. – Мы не планировали наносить твоей стране дополнительный вред, а только собирались предоставить событиям возможность течь своим чередом. Ну и, естественно, если на нас нападут прямо или косвенно, то мы неизбежно ответим ударом на удар, что еще больше приблизит кончину Великобритании.

– Но за что такая ненависть к англичанам, кузина? – удивилась принцесса Виктория.

– У нас нет ненависти к англичанам – так сказать, вообще, – спокойно возразила Ольга. – А есть претензии к британскому политическому классу, который, когда гласно, когда негласно, ведет против Российской Империи войну на уничтожение. Вот где настоящая ненависть – до зубовного скрежета и кишечных колик. Я не возьмусь судить, что именно вызвало у ваших политиков такое отношение к Нашей стране: то ли надуманные опасения за судьбу Индии, то ли неудачное сватовство твоей бабки к моему деду, то ли просто нелюбовь к конкурентам. А может быть, все дело в их желании устранить главное препятствие на пути к мировому господству – ибо, пока существует Россия, ни одна страна не сможет стать владычицей всего сущего на этой планете. Впрочем, и в других странах существует нечто подобное, только в меньших масштабах, но сейчас мы говорим именно о Великобритании.

– Но, Ольга! – воскликнула Виктория, – зачем ты все это говоришь? Великобритания совсем не враждебна Российской Империи. Мы с отцом изо всех сил стремимся исправить ошибки предшествующего правления, и той же цели добивается наш премьер-министр мистер Генри Кемпбелл-Баннерман…

– Прости меня, Тори, – сказала русская императрица, – я сейчас буду говорить весьма неприятные вещи. И ты, дядя Берти, тоже не трепыхайся; сам ты неплохой человек, но с самого рождения попал в очень дурную компанию. Видите ли, дорогие мои родственнички… Помимо известной вам свершившейся уже истории, есть события, которые у нас только должны произойти, но давно случились в мире, откуда происходит мой верный рыцарь и супруг, и именно знания об этих событиях не позволяют мне поверить в то, что все будет хорошо. Вашему премьеру осталось жить около года – слишком уж он старый и устал от жизни. Вместо него в премьерское кресло сядет Асквит, который начнет готовить Британию к большой войне, а потом, когда пожар уже будет полыхать, на готовенькое придет некто Ллойд-Джордж. А ты, дядюшка протянешь еще года три, после чего трон перейдет к твоему сыну Георгу. А об остальном пусть расскажет мой супруг. Это все-таки его мир и его история.

– В нашем прошлом, – начал князь-консорт, – ровно в том же тысяча девятьсот седьмом году, Великобритания, Франция и Россия заключили альянс, направленный на ограничение агрессивных устремлений Четверного союза, состоящего из Германии, Австро-Венгрии, Турции и Италии. Война, к которой все уже готовились, вспыхнула через семь лет на Балканах. В Сараево террорист сербского происхождения убил наследника австро-венгерского престола, и в ответ Австро-Венгрия месяц спустя объявила войну Сербии. Российская Империя, следуя букве и духу русско-сербского договора, объявила мобилизацию и потребовала от Вены прекратить боевые действия против Сербии. Германия, придерживаясь австро-германского договора, объявила войну России. Франция, исходя из франко-русского соглашения 1893 года, объявила войну Германии, которая была к этому полностью готова, и потому сразу бросилась исполнять план Шлиффена – в первую очередь вторгнувшись в Бельгию, чем вызвала объявление войны со стороны Великобритании. И вот – воюют все.

– Правильно, – сказал британский король, – моя страна с момента образования Бельгии являлась гарантом ее независимости и была обязана ответить на германскую агрессию.

– И, что, Ваше Величество, вы думаете, в Берлине не знают о том, что Великобритания обязалась защищать Бельгию силой оружия? – спросил Новиков. – Вы думаете, что в Вене забыли об русско-сербском договоре? Да нет, все и все помнили, склерозом не страдал даже престарелый Франц-Иосиф. Просто дипломаты одной островной страны убеждали его в том, что Россия не посмеет вмешаться в балканские дела, а кайзеру Вильгельму практически те же люди рассказывали сказки, что Британия в любом случае останется в этой войне нейтральной. По крайней мере, начальник у этих дипломатов был один и тот же – уже известный вам сэр Эдуард Грей. Вы его как-нибудь спросите, зачем ему потребовалось ввергать всю Европу в уничтожающую бойню. Но, впрочем, на фоне всего прочего это становится неважным. Прошло два года – за это время к числу воюющих стран присоединились Болгария, Италия и Турция, и на фронтах этой войны со всех сторон погибли миллионы людей, и миллионы остались калеками. И это при том, что все главные успехи были достигнуты в первые недели и месяцы войны при относительно небольших потерях. А потом стало действовать правило, что чем больше жертв, тем мизернее результаты. Изобретение британского инженера Хайрема Максима и отравляющие газы чрезвычайно способствовали уменьшению европейского населения. Общее число жертв той европейской войны составило пять миллионов, еще десять миллионов стали калеками.

– Какой ужас! – схватилась за голову Виктория.

– Это был не ужас, а только его репетиция, – жестко парировал русский князь-консорт, – в следующей Великой войне, случившейся через двадцать лет, число жертв увеличилось десятикратно, в основном за счет гражданского населения, в том числе и Британских островов. И спровоцирована та война была тоже британскими и французскими политиками. «Гениальная» же идея – натравить Германию на Россию, а потом, когда та увязнет в бойне в глубине необъятных просторов, ударить в спину изнемогающему победителю. В итоге все обернулось тем, что первый удар немцы нанесли именно в западном направлении. Франция была разгромлена за месяц и капитулировала, а Британия еще год сражалась в полном одиночестве, и спасли ее только узкая полоска воды да плохая погода в осенне-зимний период, делающая невозможной высадку десанта. В итоге все кончилось правильно. После шести лет жесточайшей войны Германия была повержена, а Берлин взят штурмом и разбит вдребезги, но это стоило европейским народам пятидесяти миллионов жизней…

– Давайте не будем углубляться в дебри и вернемся к первой Великой Войне, – неожиданно резко сказала императрица Ольга, – через два года всеобщей бойни, когда стало очевидно, что Германия, Австро-Венгрия, Турция и иже с ними войну проигрывают, в светлых головах английских и французских политиков созрел план по устранению ненужного уже союзника. В результате в тот момент, когда Альянс был уже в полушаге от победы, в России происходит буржуазная революция, инспирированная объединившимся англо-французским лобби, а также поддержанная вашими дипломатами и специальными службами. Мой брат Николай был свергнут и впоследствии убит вместе со всей семьей. И случилось это из-за того, что британский король Георг (твой сын, дядюшка) отказал во въезде в Великобританию Ники и его девочкам на том основании, что «английский народ не потерпит на своей земле свергнутого кровавого тирана». Это было двойное предательство. Один раз Георг предал моего брата как союзника в войне и нанес ему удар в спину, второй раз он предал его как родственника, отказавшись предоставить шанс на спасение. А тогдашний премьер-министр Великобритании, некто Ллойд-Джордж, тут же сказал в вашем Парламенте крылатую фразу: «Одна из целей этой войны достигнута»!

Ольга перевела дух и взглядом разъяренного василиска впилась в глаза британскому королю.

– Теперь ты понимаешь, дядя Берти, почему я так ненавижу вашу гадючью лондонскую клоаку и почему не склонна доверять ни англичанам, ни французам… – злобно прошипела она. – Особенно англичанам. Французы тюкнуты по голове своей Великой Французской Революцией, и потому все у них не как у людей, а значит, им много простительно. В какой-то мере мы можем их только пожалеть. Но вот английские политики и особенно твой сын не вызывают у меня ничего, кроме гадливости и лютой злобы. Но поскольку мадам Политика очень упрямая сводня и, несмотря на многочисленные исторические подвижки, все же укладывает нас в одну кровать, то я намереваюсь принять все возможные меры, чтобы те предательства никогда не смогли повториться.

Выговорившись, Ольга замолчала, а король Эдуард смотрел на нее отчасти испуганно, отчасти удивленно. Он и не предполагал, что бывают моменты, когда русская императрица становится похожей на яростную фурию. Виктория и вовсе была в шоке. Перед этой невинной во всех смыслах девушкой раскрылась бездна, откуда на нее глянуло истинное лицо ее страны, точнее, ее политической элиты. Какое уж там спасение. По совокупности деяний Великобритании следовало зачитать смертный приговор: «Да будет она повешена за шею, и пусть висит так, пока не умрет» – и выбить из-под ног табуретку…

– Так значит, спасения для нашей Британии все-таки нет? – разочарованно спросила она у Ольги.

– Спасение есть, – смягчившись, ответила та, – и прекращение такого безобразного поведения – это его часть. Вы думаете, предательство приносило Великобритании серьезные дивиденды? Конечно, кое-что это приносило, но потом эти дивиденды неизменно оборачивались проблемами. Когда-то Великобритания взялась откармливать молодого азиатского тигра, Японию – для того, чтобы натравить его на Россию, а сорок лет спустя заматеревший зверь напал на своего кормильца и жестоко его подрал. То же самое было много раз и по другим поводам. Запомните, дорогие родственнички, и передайте своим подданным: никогда и ничего не делайте кому-нибудь назло, потому что зло имеет свойство возвращаться к тем, кто его породил…

– И это все? – немного разочаровано спросил король Эдуард.

– Отнюдь нет, дядюшка Берти, – ответила Ольга, – это даже не лечение, а лишь предостережение, чтобы пациент сам не нанес себе вреда. Но главное в другом. Вот ты давеча спрашивал, о чем я шепталась со своими ближними боярами. Так вот, как раз об этом. Мы пришли к выводу, что для того, чтобы спасти Великобританию, нам необходимо, чтобы нынешнее время в истории, именуемое Эдвардианством, растянулось на как можно более долгое время. Ты есть прямая противоположность своей матери, и если твой дух будет достаточно долго витать в Букингемском дворце, то агрессивные викторианские взгляды сменятся на гораздо более гуманные и лояльные к остальным странам. Твой сын Георг – это стопроцентный внук своей бабушки, и стоит тебе умереть, как он отпустит вожжи и поплывет по течению вместе со всем истеблишментом. Чтобы избежать такого сценария, в первую очередь мы собираемся насколько это возможно продлить твою жизнь, но самое главное – это назначить тебе правильного преемника, который не будет делать глупостей. Не смотри на меня своими квадратными глазами. Твой самый лучший преемник сидит рядом с тобой и смотрит на нас с удивлением. Да-да! Во избежание больших неустройств двадцатый век снова необходимо сделать бабьим веком. Но в королевы Виктория выйдет не сразу. Сначала она побудет у меня тут твоим неофициальным представителем, так сказать, послом Доброй Воли, поживет на свободе без материнского диктата, пооботрется среди людей, и только после перейдет на новый политический уровень. При всем богатстве выбора другой альтернативы у нас нет. При любом другом развитии событий две наши империи через какое-то время неизбежно сцепятся в схватке не на жизнь, а на смерть, потому что мы здесь, в Петербурге, не станем более терпеть делаемых исподтишка подлостей, на которые так горазда нынешняя британская элита.

Король сидел как громом пораженный и невидящими глазами смотрел на русскую императрицу.

– Кажется, ты возвела меня на высокую гору и предложила сделать выбор… – наконец глухо вымолвил он, – а я не знаю, что и сказать, потому что Георг – мой сын, единственный кто выжил, и отказаться от него – это все равно что отрезать себе правую руку и вырвать правый глаз…

– Решайся, дядюшка, – твердо сказала Ольга, – на одной чаше весов твой сын, а на другой – вся страна. К тому же Тори, если не выйдет замуж, умрет бездетной, а значит, наследовать ей будут дети Георга и твои внуки, только надо озаботиться их правильным воспитанием. Я ради своей России только на плаху не отправляла своих родственников, – так сделай же и ты хоть что-нибудь ради своей Британии!

– Хорошо, – кивнул король Эдуард, – если мой сын останется жить и только будет отстранен от власти, то я согласен. А обо всем остальном надо спрашивать у моей дочери.

– Я тоже согласна, – кивнула Виктория, – но только не ради получения власть, а для того, чтобы принести добро своей стране.

– И еще, – неожиданно добавил Новиков, – вам обоим потребуется сильный и авторитетный премьер, который бы обеспечил переход власти и смог удерживать в узде ваше политическое болото. Лучшей кандидатуры, чем адмирал Фишер, для этого, как мне кажется, не существует.

– Мы учтем ваши слова, кузина, – сказал британский король, вставая, – а теперь позвольте откланяться…

22 апреля 1907 года, 10:45. Санкт-Петербург, Зимний Дворец, кабинет Канцлера Российской Империи.

Посол Французской Республики в Российской Империи Теофиль Делькассе.

Когда два года назад я писал прошение об отставке с поста министра иностранных дел Французской Республики, то думал, что обо мне забудут надолго, если не навсегда. Но не прошло и недели, как на набережную Ка дэ Орсэ (в Министерство Иностранных Дел Франции) из Санкт-Петербурга пришла грозная бумага, объявлявшая персоной нон-грата тогдашнего французского посла в России Мориса Бомпара. Вроде бы русская Имперская Безопасность выявила факты финансирования заговорщиков со стороны французского посольства, и теперь месье Бомпар и некоторые его сотрудники перешли в категорию «нежелательные иностранцы». Взамен русская императрица потребовала от премьера Рувье назначить послом в Санкт-Петербурге именно меня – и тот, конечно же, согласился, несмотря на то, что еще несколько дней назад обещал предать мое имя забвению. Попробовал бы этот слизняк не согласиться с командным окриком русской царицы – ведь от союза с Россией зависит само существование Франции. Только русские могли выставить на поле боя настолько сильное войско, что оно было способно устрашить даже германского императора Вильгельма.

Так я в третий раз приехал в русскую столицу. До этого, в 1899 и 1901 годах, я посещал Петербург с краткосрочными визитами как министр иностранных дел Третьей Республики, но город, который я застал в свой новый приезд, оказался для меня совершенно незнакомым. Вместо разгульного и всегда немного хмельного Северного Вавилона я увидел город, надевший на себя маску мрачной сосредоточенности. Ни тебе балов, ни прочих увеселений, за исключением крайне урезанного минимума в дни больших праздников. Императрица, одетая как школьная учительница, ее супруг в неизменной военной форме, канцлер Одинцов в черном кожаном плаще-макинтоше, а также другие «люди в черном»… Впрочем, о последних чаще говорят, чем они на самом деле попадаются людям на глаза. Хотя, надо признать, истинный центр страны уже давно не Зимний Дворец, а Петропавловская Крепость, шпиль которой вздымается над городом на недосягаемую высоту. Именно там похоронен первый русский император Петр Великий, и там же расположена новая Тайная Канцелярия. Многие люди, прежде слывшие проводниками французского влияния, бесследно сгинули в недрах этого мрачного учреждения. Кроме того, многие и многие выехали в Европу или же удались от дел в свои деревенские поместья, а на их местах объявились люди без роду и племени, для которых интересы Ля Белле Франсе не более чем пустой звук.

Почти два года я изучал эту новую Россию, общался с чиновниками новейшей формации, вышедшими из самых низов, и наблюдал, как молоденькая императрица ведет свой народ по пути социальных преобразований. Должен признаться, что сам я, в силу своих политических убеждений – член умеренного крыла партии радикальных социалистов. Но то, что творит русская императрица, переходит всяческие пределы. Это уже не социализм, а какой-то радикальный марксизм, причем без всякой умеренности… Впрочем, русский народ, неграмотный и забитый, принимает все за чистую монету и называет эту совсем еще молодую женщину «матушкой». Я тут узнавал: более половины новорожденных младенцев женского пола женщины крестьянского сословия называют Ольгами, а ведь ранее это имя считалось «господским». У младенцев мужского пола такого явного предпочтения нет; самая популярная тройка имен среди них – это Павел, Александр и Михаил. Одним словом, царский режим, сменивший рулевого, неожиданно окреп и спаял себя нерушимым единством с собственным народом. Но я, старый республиканец, все никак не мог понять, ради чего все это делается – ведь русские цари не проводят выборы, а потому не нуждаются в увеличении своей популярности.

Причина всей этой деятельности стала ясна мне не далее чем вчера, когда курьер-скороход из Зимнего дворца доставил в наше посольство некий документ, до боли напоминающий проект англо-франко-русского соглашения и приглашение принять участие в переговорах как полномочный представитель французской стороны. Я, конечно же, знал, что в Санкт-Петербурге гостит британский король, прибывший сюда на «Дредноуте» в сопровождении пышной свиты, первого морского лорда, жены и дочери, но думал, что этот визит носит исключительно личный характер. А тут вон как обернулось. Три года назад императрица Ольга и окружающие ее люди, едва придя к власти, резкими окриками и угрозой разрыва франко-русского союза похоронили уже созревший проект «Сердечного согласия» между Третьей Республикой и Великобританией – и вот, по прошествии лет, нечто подобное предлагается возродить. Но Российская Империя, резко изменив курс, пошла на сближение с другими европейскими противниками Германии: Англией и Францией.


Причиной такого стремления русских поскорее сколотить альянс для противостояния Центральным Державам стала, разумеется, агрессивная политика Германской империи. У нас в Париже, например, хорошо слышны доносящиеся из-за Рейна грохот военных барабанов, топот сапог и бряцание оружия. Заносчивые боши при любой возможности угрожают нам повторением кампании семидесятого года. Ужас и унижение пережила тогда наша милая Франция, жестоко изнасилованная восточным соседом. Но в последнее время жадный взгляд кайзера Вильгельма повернулся на восток, к бескрайним русским полям, лесам, рудным и угольным шахтам. Размножающейся с кроличьими темпами немецкой нации становится тесно на территории Германии, и потому она прет оттуда будто сдобное тесто, забытое нерадивой кухаркой в теплом месте.

Внимательно прочитав доставленный документ, я отбил в Париж подробную телеграмму, запрашивая инструкций. Судя по всему, мое сообщение прозвучало там как президентское помилование человеку, уже подведенному жандармами к гильотине. Представляю, как забегали по зданию на Ка дэ Орсэ мелкие клерки – будто тараканы, засуетившиеся, когда хозяйка зажгла на кухне газовый рожок. Ответ мне пришел незамедлительно – и, кроме министра Пишона, он был подписан премьером Аристидом Брианом и президентом Арманом Фальером. Мне предписывалось любой ценой содействовать подписанию этого договора и при этом постараться не поступиться ни одной нашей священной коровой. В идеале из Парижа такой союз выглядел следующим образом: Франция будет делать что угодно и как угодно, а Россия и отчасти Великобритания будут обязаны спасать ее от чрезмерного внимания германских гренадер.

И хоть в прежние времена я уже бывал в Зимнем Дворце, в кабинет канцлера Одинцова мне довелось попасть впервые. Мрачный до невозможности интерьер напомнил мне о ходящих среди иностранных дипломатов слухах, что господин Одинцов – это вообще не живой человек, а некая демоническая сущность, присланная в наш мир для того, чтобы сбить с предписанного пути. Стоит об этом подумать – и мороз идет по коже… Впрочем, серой от месье Одинцова не пахло и рогов на его голове тоже не наблюдалось. Я представил, как, оставшись наедине с собой, этот господин снимает свое лицо – словно маску, открывая прячущуюся под ним истинную сущность посланца Князя Тьмы, как о том писали некоторые клерикальные газеты. Впрочем, мы, французы, как раз и отличаемся тем, что с одинаковой легкость способны иметь дело как с христовыми ангелами, так и с детьми Сатаны. Лишь бы нам это было выгодно.

И в самом деле, компания для переговоров, надо сказать, подобралась престранная. С русской стороны, помимо самой императрицы, затянутой в узкое черное платье, участвовали: господин канцлер, князь-консорт, брат императрицы Михаил, на настоящий момент пребывающий в статусе главнокомандующего русской армией, а также два господина, представляющих имперскую безопасность Мартынов и Баев. Эти двое в своих черных мундирах были под стать самому хозяину кабинета. С британской стороны присутствовал сам король Эдуард и его дочь Виктория, которых сопровождали Первый Морской Лорд адмирал Фишер и министр иностранных дел Эдуард Грей. При этом король выглядел как человек, которому дали шанс доделать какое-то важное дело, но он боится не успеть; мадмуазель Виктория была свидетельницей, стремящейся запомнить все происходящее. Месье Эдуард Грей имел вид побитой палками собаки, и только адмирал Фишер казался безмятежно спокойным. Ну и я, собственно, оказался единственным представителем с французской стороны, поэтому, когда все рассаживались, мое место оказалось на стороне английской делегации, с самого краю, непосредственно подле русской императрицы.

– Итак, господа, – взяла первое слово русская царица, – в настоящий момент надо признать, что большая война в Европе из все более вероятной становится просто неизбежной. Противоречия между основными державами нарастают. Германия отчаянно хочет новых колоний, а также территорий, находящихся непосредственно в Европе, и к этому ее подталкивают непрерывно увеличивающееся население и растущее промышленная мощь. При этом с такой же скоростью дряхлеют ее союзники: Австро-Венгрия и Османская империя. Обе они дожили до последней степени дряхлости и удерживаются от развала силовыми методами. Но дряхлость еще не значит слабость; собрав свои силы в единый кулак и провозгласив священную войну против неверных, турецкий султан Абдул-Гамид, например, способен залить кровью половину своей державы. На другие страны у него пороху уже не хватит, а своих христиан, греков, болгар и сербов турки будут резать с огромным энтузиазмом. И эта ситуация беспокоит нас ничуть не меньше, чем растущая германская мощь. С германской армией мы как-нибудь управимся, а вот спасти безоружных и беззащитных представляется нам делом первой необходимости.

– Ваше Императорское Величество, – обратился я к императрице, – к чему эти разговоры о Турции, ведь мы, кажется, собрались обсуждать союз против Германии?

Вместо императрицы ответил канцлер Одинцов:

– Германию нельзя рассматривать отдельно от ее союзников, точнее сателлитов. Германское влияние в Османской империи непрерывно увеличивается, германские офицеры обучают турецкую армию, которой в случае войны будут командовать германские генералы, а немецкие инженеры строят султану железные дороги. Поэтому прежде чем сцепиться в схватке с главным разбойником, нам следует позаботиться о том, чтобы никто не ударил нас в бок и, самое главное, не прервал прямых коммуникаций между нашими державами, проходящих через Босфор и Дарданеллы. Турция в силу своего расположения и враждебного отношения в случае начала нашей войны с Германией будет способна сделать и то, и другое, поэтому мы заблаговременно должны устранить союзника врага и обезопасить свой фланг.

– В таком случае, – предвкушающе потер руки британский король, – нем необходимо заранее определить раздел сфер влияния. Думаю, неплохо было бы включить в состав Британской империи Аравию, Месопотамию, Палестину и остров Кипр.

– А губы тебе, дядюшка, маслом не намазать? – с иронией в голосе спросила русская императрица. – Черт с ними, с Аравией и Месопотамией, но на Кипре проживают единоверные нам греки, а Палестина для нас – Святая Земля, по которой ходил ногами сам Христос! А вам до Христа и дела нет, вы начинаете свои войны из-за чего угодно, только не из человеколюбия и гуманности. Мы не забыли, с каким холодным презрением ваше правительство смотрело на страдания христианского населения Османской империи, стонущего под злобным магометанским гнетом, и даже, более того, вставляло палки в колеса тем странам, которые стремились освободить страдальцев из-под гнета их угнетателей. Нет уж – Палестина, а также и Сирия с Великой Арменией, как территории изначально христианские и населенные дружественным России народом, должны быть, как Константинополь с Босфором и Дарданеллами, присоединены именно к нашему Богоспасаемому Отечеству, а Кипр вернется в состав братской нам Греции.

Британский король только махнул рукой – видимо, все предварительные переговоры с ним и его советниками прошли заранее. Однако я не мог не высказать позиции Французской Республики.

– Мое правительство, скорее всего, сочтет неприемлемым любое изменение статуса турецких территорий, – сказал я. – Вопросы изменения статуса христианского населения необходимо решать путем переговоров, а не путем аннексий и нарушения территориальной целостности.

– Месье Делькассе, передайте своему правительству, что его мнение не имеет для нас ровным счетом никакого значения, – резко сказала мне русская императрица. – Наплевать и забыть. В наихудшем случае договор можно подписать и без вас. Вы все равно будете вынуждены к нему присоединиться – но только уже в тот момент, когда германские гренадеры будут подходить к вашей столице, и условия у вас тогда будут не в пример хуже, чем сейчас. Надеюсь, это вам понятно?

Я не ожидал такого резкого ответа и на мгновение даже стушевался. А потом поймал взгляд князя-консорта – и даже пожалел турок, австрийцев, германцев, а также и всех тех, кто еще встанет на пути создаваемого сегодня альянса. Конечно, я отпишу в Париж о принятых сегодня решениях, но при этом сам умою руки от всего, что непосредственно не касается создаваемой нами новой Антанты. И пусть в Париже сами решают и берут на себя ответственность – в том числе за денонсацию Берлинского тракта, которая даст Российской Империи свободу действий Балканах. Но я уже знаю ответ. И Фальер, и Бриан согласятся с чем угодно, лишь бы Франция не осталась в одиночестве против орды германских гренадер.




Часть 25. Выбор пути | Время для перемен | Часть 27. Сватовство в Белграде